Первая неделя после событий на площади превратилась в зыбкое марево, сотканное из бесконечных лиц, чужих голосов и въедливых вопросов. Пит отвечал, когда находил в себе силы. В остальное время он выбирал тишину.

Госпиталь он покинул уже на третий день, проигнорировав категорические протесты доктора Аврелии. Три сломанных ребра, тяжелая контузия плеча от снайперского попадания и бесчисленные гематомы в местах, где графеновая броня приняла на себя удары, — по любым медицинским канонам этого было достаточно для долгого постельного режима.

Но места в палатах требовались тем, чье состояние было куда безнадежнее. Поток раненых не иссякал: по всему Капитолию вспыхивали локальные стычки между ожесточенными сторонниками Койн и теми, кто разглядел в словах Пита проблеск новой надежды. Столкновения были короткими, но беспощадными.

Пит оставался в стороне.

Сложнее всего оказалось именно это — не ввязываться. Сидеть в отведенной ему комнате бывшего президентского дворца и ловить слухом далекое эхо выстрелов. Знать, что где-то снова льется кровь, и заставлять себя не хвататься за оружие.

Однако Китнисс была права. Если он попытается собственноручно потушить каждый вспыхнувший пожар, он никогда не сможет остановиться. И в конце концов превратится в то, что ненавидел всей душой, — в очередного вождя, привыкшего решать любые задачи насилием.

Временный Совет созвали на четвертые сутки. Плутарх, обладавший талантом выходить сухим из любой бури, ожидаемо занял кресло координатора и негласного посредника. Боггс вернулся к делам, взяв на себя руководство объединенными силами безопасности. Делегаты от дистриктов прибывали медленно: транспортная сеть была парализована, а многие регионы оставались отрезанными от столицы из-за взорванных мостов и обрушенных тоннелей.

На первое заседание пригласили и Пита.

— Мы бы хотели предложить вам постоянное место в Совете, — вкрадчиво произнес Плутарх. Его тон был исполнен почтения — так говорит человек, виртуозно подстраивающийся под изменчивый политический ландшафт. — С правом решающего голоса.

— Нет.

Плутарх не выказал ни тени удивления.

— Мы ожидали этого, но я не мог не спросить. Могу ли я поинтересоваться причинами отказа?

— Я не политик. — Пит замер у окна, созерцая раскинувшийся внизу город. Капитолий казался израненным зверем: фасады в копоти пожаров, слепые глазницы разбитых витрин, ощетинившиеся баррикады на перекрестках. — Я обучен убивать. Это сомнительный навык для того, кто собирается созидать.

— Иные полагают, что разрушение старого — это необходимый первый шаг.

— Иные — просто глупцы.

В дальнем конце стола послышался короткий смешок Боггса. Он был единственным, кто открыто встал на сторону Пита в тот роковой день на площади, и единственным, кто решился отдать приказ об отступлении.

— Тогда каково ваше предложение? — подал голос седовласый делегат из Восьмого дистрикта. — Вы предотвратили расправу над Сноу, низвергли Койн и произнесли речь, эхо которой до сих пор звучит по всему Панему. Люди видят в вас лидера, мистер Мелларк, независимо от того, желаете вы этого или нет.

— Пусть видят, — Пит наконец отвернулся от окна. — Но я не стану властвовать. Не займу ни одного поста. И более не приму ни одного решения за других людей.

— Зачем же тогда было всё это затевать?

Пит одарил собеседника долгим, пронизывающим взглядом.

— Затем, чтобы вы обрели право принимать решения самостоятельно. Без Сноу. Без Койн. И без меня.

Он покинул зал заседаний, не дожидаясь ответной реакции.

***

Койн ожидала начала процесса.

Ее перевели из временного изолятора в настоящую тюрьму — в те самые застенки, где когда-то, при режиме Сноу, томились политические узники. Горькая ирония этого положения была очевидна для каждого.

Пит навестил ее лишь однажды — на пятый день ее заключения.

Камера была тесной, но опрятной: койка, стол, стул. Узкий проем окна, перечеркнутый решеткой, пропускал ровно столько света, чтобы днем можно было обходиться без электричества. Это не было пыткой, но и на комфорт не претендовало.

Койн сидела на стуле, неподвижно уставившись в стену. Когда лязгнул засов и дверь распахнулась, она даже не повернула головы.

— Пришли полюбоваться на поверженного врага? — ее голос звучал бесстрастно, выхолощенно. — Решили насладиться триумфом?

— Нет.

Он переступил порог и замер у входа. Охранник за его спиной застыл в напряженном ожидании, готовый пресечь любую угрозу.

— Зачем же тогда вы здесь?

Пит взял паузу, тщательно подбирая слова.

— Чтобы понять.

— Понять что именно?

— Вы действительно верили в праведность своих поступков? Искренне? Или всё это было лишь жаждой безграничной власти?

Койн наконец удостоила его взглядом. За прошедшие дни она заметно осунулась: скулы заострились, а под глазами залегли глубокие тени. Однако взор ее по-прежнему сохранял пугающую остроту.

— Вы задаете неверный вопрос, мистер Мелларк.

— А каков же верный?

— Есть ли между этим разница? — Она едва заметно улыбнулась — улыбкой, в которой не было ни тепла, ни радости. — Я была убеждена, что совершаю необходимое. Что великая цель оправдывает любые средства. Что можно позволить себе убить детей один раз — в самый последний раз, — чтобы навсегда покончить с детоубийством. Была ли это вера? Или холодная рационализация? Или ложь, которую я твердила себе так долго, что сама перестала отличать ее от истины?

— И что вы думаете теперь?

— Теперь я заперта в четырех стенах, а вы вольны идти куда вздумается. Полагаю, в этом и кроется окончательный ответ на вопрос о том, чья правда победила.

Пит медленно покачал головой.

— Это не ответ, — негромко произнес он. — Это лишь результат. Последствие. А это далеко не одно и то же.

Койн долго всматривалась в его лицо — пристально, словно пыталась разгадать сложнейшую головоломку, детали которой никак не желали вставать на свои места.

— Вы — странный человек, — наконец заключила она. — Лишаете жизни без тени колебания, но при этом лишены жажды мести. Сокрушаете тиранов, но с легкостью отказываетесь от короны. Кто же вы на самом деле, мистер Мелларк?

— Не знаю, — признался он, и в его голосе прозвучала искренность. — Я всё еще пытаюсь это выяснить.

Он развернулся к выходу.

— Мистер Мелларк.

Он замер, не оборачиваясь.

— Будь я на вашем месте, я бы оборвала свою жизнь еще там, на площади. Или здесь, в этой камере. Пока судьба дает вам такую возможность.

— Я знаю.

— Так почему же вы медлите?

— Потому что вы уже потерпели поражение, — он вполоборота взглянул на неё. — И потому что мертвецы не умеют отвечать на вопросы. А у меня их накопилось слишком много.

Пит вышел. Дверь за его спиной закрылась с негромким, сухим щелчком, окончательно отсекая прошлое.

***

Сноу скончался на двенадцатые сутки.

Его оборвала не казнь, а старая болезнь — та самая, что капля за каплей выпивала из него жизнь долгие годы. Язвы, терзавшие рот, которые он безуспешно пытался заглушить ароматом белых роз; кровь, которую он вынужден был сглатывать вместе со слюной во время каждого пафосного выступления; плоть, державшаяся лишь на стимуляторах и чистой, концентрированной ненависти. Когда лекарства закончились, а ненависть лишилась своей мишени, тело наконец капитулировало.

Пит получил это известие от Плутарха. Тот явился ранним утром с неизменным планшетом и видом человека, не до конца осознавшего, несет ли он благую весть или траурную.

— Это случилось ночью, — сообщил он. — Во сне. Заключение врачей — обширное внутреннее кровотечение. Сделать что-либо было уже невозможно.

— Возможно, — Пит не отрывал взгляда от окна. — Если бы у кого-то возникло желание его спасать.

— А у вас оно было?

— Нет. Но я искренне желал, чтобы он дожил до приговора суда.

— Процесс без подсудимого превращается в обычный урок истории, — Плутарх равнодушно пожал плечами. — Быть может, так даже лучше. Меньше театральности, меньше поводов для провокаций со стороны его приверженцев.

— У него всё еще остались сторонники?

— Они остаются всегда, — Плутарх на мгновение замолк. — Желаете взглянуть на тело?

— С какой целью?

— Не знаю. Чтобы удостовериться лично? Подвести финальную черту? Люди порой совершают необъяснимые поступки, когда их враги уходят в небытие.

Пит отрицательно качнул голвой.

— Он мертв. Этого знания вполне достаточно.

Дождавшись кивка Плутарха и его ухода, Пит остался у окна, погруженный в раздумья о судьбе города. Сноу мертв. Койн за решеткой. Война исчерпала себя. И впервые за долгие годы Пит обнаружил, что у него нет цели.

Это было пугающее, непривычное чувство — звенящая пустота на том месте, где раньше клокотала ярость; оглушительная тишина там, где прежде гремели приказы. Он так долго существовал в ритме бесконечных миссий, переходя от одного врага к другому, что совершенно разучился замирать на месте. И вот теперь — остановка.

Спустя час Китнисс нашла его в той же позе у окна.

— Ты уже знаешь? — негромко спросила она.

— Да.

— И что ты чувствуешь?

Он помедлил, пытаясь прислушаться к самому себе.

— Ничего, — наконец выдохнул он. — И именно это пугает меня сильнее всего.

Она подошла ближе и замерла рядом. Не касаясь его, просто разделяя это мгновение.

— Это естественно, — произнесла она. — После всего, что нам довелось пережить. Чувствовать пустоту — нормально.

— Ты действительно так считаешь?

— Нет, — Китнисс едва заметно улыбнулась. — Но я очень надеюсь, что это правда.

***

Спустя полгода после падения режима Койн в Панеме состоялись выборы. Всё произошло именно так, как и предсказывал Плутарх.

На пост претендовали трое — представители полярных фракций и разных взглядов на будущее страны. Умеренные, радикалы, консерваторы — Панем делал свой выбор впервые за долгие семьдесят пять лет.

С небольшим преимуществом победу одержала Пэйлор. Бывший командир из Восьмого дистрикта, женщина с волевым взглядом и удивительно мягким голосом. Она возглавляла батальон во время решающего штурма столицы, а когда-то миротворцы отняли у неё мужа и сына, но даже эта утрата не взрастила в ней жажду мести.

«Я мечтаю воздвигнуть страну, где мои внуки не будут понимать значения слова "Жатва", — произнесла она в своей инаугурационной речи. — Не просто забудут его, а никогда не узнают. Потому что этому ужасу больше не будет места в нашей реальности».

Пит наблюдал за трансляцией из своей комнаты. В одиночестве.

Китнисс и Джоанна отправились на площадь, но не в качестве почетных гостей, а как обычные зрительницы. Они растворились в толпе, смешавшись с тысячами других лиц. Пит мог бы пойти следом — они звали его, — но многолюдные собрания всё еще давили на него. Избыток движения, гул голосов, инстинктивное ожидание угрозы — старые привычки не желали уступать место покою так быстро.

Когда Пэйлор завершила свою речь и площадь захлебнулась в овациях, Пит погасил экран.

— Свершилось, — негромко произнес он в пустоту комнаты.

Ему никто не ответил. Но впервые за бесконечно долгие годы эта тишина больше не казалась гнетущей.