Утро парада выдалось пронзительно ясным и студёным.

Китнисс пробудилась задолго до рассвета. Она неподвижно лежала в предрассветных сумерках, вглядываясь в пустоту над собой и прокручивая в мыслях сценарий грядущих часов.

Лук. Единственная стрела. Койн на возвышении трибуны.

За последние дни она отрепетировала это в своем воображении сотни раз. Вскинуть лук, имитируя прицеливание в Сноу. В последнее мгновение едва заметно скорректировать угол. Спустить тетиву. Увидеть, как Койн падает навзничь.

А что последует после этого выстрела?

Гвардейцы, бросающиеся наперерез. Грохот ответных залпов. Вспышка боли. И, быть может, окончательная темнота.

Смерть не пугала её. Китнисс слишком долго шла с ней рука об руку, чтобы испытывать страх перед концом. Её терзало иное: вероятность провала. Страх того, что Койн уцелеет. Что её приспешники превратят это покушение в повод для новой волны террора. «Сойка-пересмешница — предательница. Тайный агент Сноу. Она покусилась на нашу свободу».

Она слишком хорошо изучила законы пропаганды, чтобы понимать: её поступок вывернут наизнанку. Она сама слишком долго была лишь инструментом в чужих руках.

Но иного пути она не видела. Или он всё же существовал?

Пит обещал найти другое решение. «К параду», — уверенно произнес он четыре дня назад. Но торжественное шествие начнется с минуты на минуту, а он так и не раскрыл своих карт. Ни ей, ни Джоанне.

Может быть, его разум не справился с задачей? Или он осознал, что её фатальный план — единственно верный? А может, он просто не желал дарить ей ложную надежду?

Она поднялась и облачилась в простое платье — её боевое оперение, костюм Сойки, ждало на площади. Китнисс вышла в коридор и привычно направилась к палате Пита.

Дверь была распахнута настежь.

В комнате царила гнетущая пустота. Постель безупречно заправлена, медицинские приборы безмолвны, провода аккуратно смотаны. На тумбочке белел сложенный клочок бумаги.

Китнисс рванула его к себе. Почерк Пита — ровный, каллиграфически четкий — был узнаваем с первого взгляда.

«Не предпринимай ничего, пока не увидишь меня. Доверься мне. П.»

Три лаконичные фразы. Ни тени объяснений. Ни единой детали.

Она яростно скомкала записку в кулаке.

«Доверься».

Как легко это звучит в словах и как невыносимо трудно — на деле. Особенно когда на кону стоит всё, что у неё осталось.

— Он покинул госпиталь два часа назад.

Китнисс резко обернулась. Джоанна замерла в дверном проеме — уже облаченная в походную форму, собранная и сосредоточенная. На её поясе в кожаном чехле покоился неизменный топор.

— Куда он направился?

— Не обронил ни слова. Лишь оставил это послание.

— И ты просто позволила ему уйти?

— А как, по-твоему, я должна была его удержать? Приковать к изголовью? — Джоанна переступила порог, обводя взглядом осиротевшую палату. — Он осознает каждый свой шаг. Так было всегда.

— Откуда в тебе эта слепая уверенность?

— Оттуда, что он не подвел нас ни разу, — Джоанна твердо встретила её взгляд. — Ни в кровавой бойне на Арене, ни под гнетом хайджекинга, ни в пламени войны. Когда мир вокруг нас рассыпался в прах, он неизменно отыскивал лазейку. Каждый божий раз.

— А если в этот раз его удача исчерпана?

— Значит, мы встретим финал плечом к плечу, — Джоанна коснулась рукояти топора. — Как и подобает.

Китнисс вновь посмотрела на листок в своей ладони. На эти три коротких слова, выведенные рукой человека, который был ей дороже жизни.

Не предпринимай ничего, пока не увидишь меня. Доверься.

— Хорошо, — едва слышно прошептала она. — Пусть будет так.

Она бережно расправила измятую бумагу, сложила её в несколько раз и спрятала в карман. Доверие — материя загадочная. Оно не опирается на факты и не ищет гарантий. Оно требует лишь одного — волевого решения: верить вопреки всему или нет.

Китнисс выбрала веру. По крайней мере, до того рокового мига, когда их взгляды снова встретятся на площади.

***

Площадь Справедливости преобразилась до неузнаваемости.

В памяти Китнисс она запечатлелась иной — когда ее еще величали площадью Единства, когда здесь гремели триумфальные парады в честь Игр, а пестрая толпа капитолийцев в немыслимых, кричащих нарядах приветствовала очередную партию трибутов, чей путь вел прямиком к гибели.

Теперь у этой площади были новые хозяева.

Пространство затопило море повстанцев: нашивки всех тринадцати дистриктов, знамена с расправленными крыльями сойки-пересмешницы, лица, на которых война выжгла неизгладимый след. Они стояли плотной, живой стеной, обмениваясь репликами и смехом — триумфаторы, вкушающие долгожданную победу.

Среди этого ликования чернели островки безмолвия. Жители Капитолия, насильно согнанные на площадь, не проронили ни слова. Они стояли понуро, втянув головы в плечи и пряча взгляды. Многие были с детьми. Китнисс видела, с каким отчаянием матери прижимали к себе сыновей и дочерей, словно пытаясь заслонить их от незримой, но явственно ощутимой беды.

Они знали. Все всё понимали. Весть о «заключительных Играх» расползлась по городу, точно моровая язва.

В самом сердце площади высился помост — ослепительно белый, задрапированный флагами обновленного Панема. Исполинские экраны транслировали происходящее на трибуне для тех, кто оказался в арьергарде толпы. На возвышении выстроились ряды кресел для сановников, застыли штативы микрофонов и объективы камер.

А у подножия трибуны стоял одинокий стул. Простой, грубо сбитый из дерева стул. Место для Сноу.

Китнисс замерла за кулисами, укрывшись в тени технического навеса. На ней уже было облачение Сойки — то самое, в котором она прошла горнило войны. Глубокий черный цвет, алые акценты, стилизованное оперение на плечах. Теперь она была не человеком, а символом.

В её руках покоился лук — тот самый, с которого началась эта история. На поясе, в колчане, ждала своего часа единственная стрела. В нескольких шагах от неё застыла Джоанна. Она тоже была в черном, но без лишней мишуры — просто солдат. Под полами её плаща был надежно укрыт топор.

— Ты видишь его? — едва слышно выдохнула Китнисс.

— Нет, — Джоанна продолжала методично сканировать толпу. — Он где-то там, в этой каше. Но взгляд не цепляет.

— Быть может, он передумал?

— Не в его характере.

Внезапный рев фанфар оборвал их диалог. Резкий, пафосный звук прокатился над площадью, заставив тысячи людей замолкнуть и обратить взоры к помосту.

Из-за кулис вышла Койн.

Белоснежный костюм, безупречное серебро волос, лицо, застывшее маской ледяного триумфа. Она ступала властно и твердо, как подобает игроку, уверенному в каждом своем ходе. Следом за ней тянулась свита: министры в строгом темном, генералы в парадном мундире, ассистенты с планшетами. Полковник Рейес, возглавлявший Трибунал, шел бок о бок с ней, не снимая ладони с кобуры и непрестанно следя за периметром.

Они заняли свои места, и тишина над площадью стала почти осязаемой.

— Народ Панема!

Голос Койн торжественно вознесся над площадью, многократно усиленный мощными динамиками и подхваченный сияющими экранами. Он проникал в каждый дом, в самый дальний уголок страны — Плутарх приложил всё своё мастерство, чтобы эта трансляция стала вездесущей.

— Сегодня — день нашего великого триумфа!

Пространство взорвалось аплодисментами. Неистовые крики слились в единую звуковую волну, которая мощным валом прокатилась по рядам повстанцев.

Китнисс смотрела на эту ликующую массу, вслушиваясь в каждое слово. И ждала.

«Не предпринимай ничего, пока не увидишь меня».

Где же ты, Пит?

— Семьдесят пять лет мы влачили ярмо тирании!

Голос Койн вибрировал от праведного негодования. Она красноречиво живописала страдания дистриктов: изнурительный голод, бездонные шахты и каторжный труд. Она поминала детей, чьи жизни оборвались на Аренах — перечисляла номера Игр, приводила сухие цифры потерь, методично воссоздавая панораму былого ужаса.

Толпа внимала ей. Толпа жаждала верить.

— Семьдесят пять лет наши сыновья и дочери гибли ради их развлечения! Семьдесят пять лет мы томились в ожидании возмездия!

Койн мастерски выдерживала паузы. Её голос то взмывал к небесам, то опускался до доверительного шепота именно там, где это производило максимальный эффект. Китнисс невольно признавала: Койн — превосходный оратор. Быть может, в этом искусстве она превзошла даже самого Сноу.

Разница была лишь в одном: Сноу никогда не стремился казаться добродетельным. Койн же носила эту маску с пугающим совершенством.

— Сегодня веку тирании положен предел! Сегодня рождается новый Панем!

Очередной взрыв аплодисментов. Воздух содрогнулся от восторженных криков. Люди неистово скандировали: «Койн! Койн!» — и она принимала это поклонение как нечто само собой разумеющееся.

Китнисс замерла в тени, её пальцы до боли сжали лук. Единственная стрела ждала своего часа в колчане. Рука оставалась твердой, сердце отсчитывало ровный, размеренный ритм.

Развязка была близка.

— И ныне, — тон Койн изменился, обретя особую, почти сакральную торжественность, — мы провозглашаем акт окончательной справедливости. Символ того, что равновесие в мире восстановлено.

Пауза. Выверенная, театральная, заставившая площадь затаить дыхание.

Китнисс подобралась, словно хищник перед прыжком.

— Мы проведем заключительные Голодные игры! И их участниками станут дети Капитолия!

Площадь содрогнулась от неистового рева. Повстанцы заходились в восторженном крике: почти каждый из них оставил на Арене близких, лишился семьи или друзей. Семьдесят пять лет накопленной боли и бессильной ярости требовали выхода — и теперь им поднесли долгожданную плату. Месть, искусно облеченную в благородное слово «справедливость».

Жители Капитолия хранили гробовое молчание. Китнисс видела их отчетливо: застывшие островки тишины в ревущем океане ликования. Бледные, лишенные красок лица, расширенные от ужаса зрачки и руки, до белизны в костяшках сжимающие плечи детей.

— Жатва будет проведена завтра! — гремел голос Койн. — Двадцать четыре трибута будут отобраны из семей тех, на ком лежит клеймо ответственности за прежние Игры! Из родов распорядителей, организаторов и чиновников! Дети ответят за грехи отцов — так, как это было заведено испокон веков! Так, как они поступали с нами на протяжении семидесяти пяти лет!

Новый шквал криков. Очередной неистовый гром аплодисментов.

Китнисс не отрывала взгляда от исполинского экрана, транслировавшего лицо Койн крупным планом. Улыбающееся, упоенное триумфом.

«Где же ты, Пит?»

— И венцом сегодняшнего торжества станет казнь бывшего президента Сноу!

Конвой вывел его из тени кулис. Старый, согбенный годами и недугом, облаченный в невзрачную тюремную робу, Сноу ступал медленно. Однако в каждом его движении сквозило ледяное достоинство — он не собирался доставлять врагам удовольствие лицезреть свою слабость. Его усадили на стул перед помостом, сковав руки за спинкой.

— Исполнителем приговора назначается Сойка-пересмешница! Китнисс Эвердин!

Это был приказ. Её выход.

Китнисс шагнула из тени на ослепительный свет софитов.

Когда толпа увидела её, гул площади изменил тональность. Это не были просто овации — это был коллективный выдох, в котором смешались обожание, благоговейный трепет и суеверный страх. Она была символом, но в её отражении каждый видел что-то своё.

Она проследовала к отведенному месту — на помост сбоку от трибуны, откуда фигура Сноу была видна как на ладони. Вскинула лук. Привычным движением наложила стрелу на тетиву.

Сноу смотрел прямо на неё.

На его губах играла всё та же усмешка, что и на судебном процессе. Ухмылка посвященного, знающего некую тайну, сокрытую от прочих. Или же улыбка того, кто уже перешагнул черту, за которой страх теряет власть.

— Да свершится правосудие! — возвестила Койн.

Китнисс до упора натянула тетиву. Прицелилась.

Её пальцы были неподвижны как камень. Пульс оставался ровным и размеренным. Годы тренировок превратили самоконтроль и точность в её вторую натуру.

Официально она держала на мушке Сноу.

Но незаметно для окружающих — миллиметр за миллиметром — она меняла траекторию. Левее. Чуть выше. К белоснежному силуэту, возвышавшемуся на трибуне. Койн стояла всего в трех метрах от приговоренного. Безупречная мишень: белый шелк костюма на фоне тяжелых темных знамен.

Еще мгновение. Доля секунды.

И в этот критический миг на самом краю площади началось движение.

***

Людское море разверзлось.

Это не было подчинением приказу — скорее сработал инстинкт, подобный тому, как вода отступает перед брошенным камнем. Волна движения, зародившись на самом краю площади, стремительно катилась к центру, и в самом её сердце мерно шагал человек.

Один-единственный человек. В безупречно черном одеянии.

Китнисс медленно опустила лук.

Пит пересекал площадь без спешки, но и без тени сомнения. В его размеренной поступи сквозила та сокрушительная уверенность, которая лишает окружающих слов. Люди отшатывались, освобождая ему путь, и провожали его взглядами, в которых смешивались узнавание, изумление и нечто, напоминающее благоговейный трепет.

Они помнили его. Помнили, на что он способен, когда берет судьбу в свои руки.

Объективы камер синхронно развернулись в его сторону — операторы Плутарха обладали звериным чутьем на смену фокуса. Лицо Пита мгновенно заполнило исполинские экраны по всему периметру. Весь Панем в этот миг взирал на него: бледного, предельно собранного, с ледяным блеском в глазах человека, явившегося заявить свои права на финал.

Площадь погрузилась в звенящую тишину.

Койн осеклась на полуслове. На её лице лишь на краткое мгновение проступила растерянность, прежде чем она сумела вновь нацепить маску невозмутимости.

— Народ Панема! — её голос, усиленный динамиками, зазвучал чуть выше обычного, выдавая скрытое напряжение. — Поприветствуйте героя нашей борьбы — Пита Мелларка! Того, кто проложил нам путь к победе!

Раздались аплодисменты — нестройные, сбитые с толку. Толпа пребывала в замешательстве. Почему он здесь? Почему именно сейчас? И почему он, пренебрегая протоколом, идет прямо к подножию помоста, а не занимает место среди почетных гостей?

Пит замер в самом центре площади. В точке, где сходились все векторы: между элитной гвардией Койн и трибуной, между многотысячной толпой и стулом, на котором томился Сноу. В самом эпицентре грядущей бури.

Он поднял руку.

Тишина воцарилась мгновенно и стала абсолютной, словно кто-то разом обесточил весь мир.

Один из гвардейцев — совсем молодой юноша, поддавшись необъяснимому порыву, — шагнул к нему и протянул микрофон. Сделал это механически, не отдавая себе отчета в действиях. Пит принял его.

— Президент Койн.

Его голос заполнил пространство площади — бесстрастный, усиленный аппаратурой и транслируемый на каждый экран в самых отдаленных уголках страны. В нем звучала пугающая ясность; так говорит человек, привыкший к тому, что его слова имеют вес.

— Я внимательно выслушал ваше объявление. О новых Голодных играх.

Койн улыбнулась — натянуто, с видимым трудом удерживая маску благожелательности.

— Мистер Мелларк, вы перенесли тяжелейшее испытание. Вам необходим покой и квалифицированная медицинская помощь, а вовсе не…

— Я требую, чтобы вы отменили это решение, — Пит произнес это так, словно её возражения были лишь пустым шумом. — Немедленно.

Наступила пауза. Воздух на площади, казалось, сделался плотным, почти осязаемым от сгустившегося напряжения.

— На каком основании? — тон Койн стал заметно суше.

— На том основании, что я сражался не за это. И не ради этого гибли мои товарищи.

— Правосудие требует…

— Правосудие, — Пит оборвал её, и в его голосе явственно зазвенела сталь, — не нуждается в детоубийстве. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

По рядам собравшихся прокатился глухой ропот. Люди начали переглядываться; на лицах тех, кто еще мгновение назад неистовствовал от восторга, проступила тень сомнения.

Койн выпрямилась, её черты окончательно окаменели.

— Мистер Мелларк, — произнесла она ледяным тоном, — вы — герой минувшей войны. Ваша стойкость бесспорна. Однако вы не являетесь главой государства. Решения принимаю я. Временное правительство постановило…

— Временное? — Пит слегка склонил голову набок. — И когда же истекает срок его полномочий? Когда будут назначены выборы, президент Койн?

— Как только наступит период стабилизации…

— Который не наступит никогда, — он сделал шаг вперед. Всего один, но решительный. — Потому что вы всегда найдете нового врага. Очередную угрозу. Очередной повод не выпускать власть из рук. Я досконально изучил эту игру. Сноу играл в неё семьдесят пять лет.

— Вы смеете сравнивать меня со Сноу? — голос Койн дрогнул, и было неясно, чего в этом надрыве больше: ярости или подспудного страха.

— Нет, — Пит медленно покачал головой. — Сноу был честнее. Он хотя бы не рядился в одежды освободителя.

Гул, нарастающий в толпе, стал похож на рокот приближающегося шторма. Объективы камер фиксировали каждое мгновение, транслируя происходящее в сердце Панема. Плутарх, застывший на своем посту, не спешил прерывать эфир. Как истинный мастер выживания, он выжидал, чья чаша весов перевесит в этой финальной схватке.

Койн заметно побледнела.

— Охрана! — её голос на мгновение сорвался, но она тут же вернула себе властный тон. — Взять его под стражу! Он болен! Последствия пыток затуманили его рассудок, он не в себе!

К Питу двинулись гвардейцы — два десятка бойцов в тяжелой броне, с оружием, приведенным в боевую готовность.

Пит не шелохнулся.

— Я призываю вас, — он посмотрел Койн прямо в глаза, — в последний раз. Отмените Игры. Сложите полномочия добровольно. Позвольте этому закончиться миром.

— Это невозможно.

— Я и не надеялся на другой ответ.

Он медленно повернулся к охранникам, которые уже обступали его полукольцом.

— Всем, кто не желает отдавать жизнь за очередного диктатора, — произнес он тихим, почти вкрадчивым голосом, — я даю тридцать секунд, чтобы покинуть периметр.

Бойцы заколебались. В их глазах читалась неуверенность: они слишком хорошо помнили штурм президентского дворца и то, во что превращал элитные части Сноу этот человек, когда вступал в бой.

Внезапно над площадью раскатился знакомый командный голос, не терпящий возражений:

— Отряд четыреста пятьдесят один — отход! Немедленно!

Боггс. Китнисс заметила его на краю южного сектора — в гражданском платье, лишенный знаков отличия, он всё равно оставался их командиром. И его люди узнали этот голос.

Часть оцепления синхронно отступила. Без лишних слов они растворились в толпе, оставив свои посты. У трибуны остались лишь самые верные: фанатики, беззаветно верившие в Койн, или те, чей страх перед ней был сильнее страха смерти.

— Арестовать его! — Койн сорвалась на крик. — Он изменник! Враг народа!

Они пошли на сближение — стремительно, единым фронтом.

Пит коротким движением расстегнул пуговицы пиджака. Китнисс видела, как его ладони нырнули под полы черной ткани. В следующее мгновение в его руках возникли два вороненых ствола — хищные, смертоносные тени. Его лицо осталось пугающе спокойным: ни тени колебания, ни капли страха.

— Вы сами сделали этот выбор, — негромко произнес он.

И в то же мгновение площадь содрогнулась.