— Ты должна была вмешаться.

Джоанна застыла у окна, плотно скрестив руки на груди. Её голос звучал обманчиво ровно, но Китнисс уловила в нём опасное напряжение — так гудит натянутая струна за мгновение до того, как лопнуть.

— И что именно я могла сделать? — отозвалась Китнисс. Она по-прежнему сидела у постели Пита, не выпуская его ладони из своей. За минувшие сутки жизнь в нём стала проявляться отчетливее: пальцы то и дело сжимались, губы вздрагивали, а порой он издавал тихие, неразборчивые звуки, напоминавшие обрывки слов. Аврелия уверяла, что это доброе знамение. Что он стоит на самом пороге яви.

Но этот порог казался бесконечным.

— Не знаю. Что угодно, — Джоанна резко обернулась. — Ты — Сойка-пересмешница. Ты — знамя. Если бы ты приказала им «стоп», они бы не посмели продолжать.

— Ты и впрямь в это веришь?

В палате воцарилась тишина.

— Нет, — наконец признала Джоанна. — Не верю. Но это не значит, что не стоило хотя бы попытаться.

Китнисс изнеможденно прикрыла глаза. Свинцовая усталость последних дней накатывала на неё удушливыми волнами — усталость физическая, душевная и какая-то иная, безымянная. То была горечь от осознания того, что мир в очередной раз оказался безнадежно далек от идеала.

— Я видела её взгляд, — негромко произнесла она. — Взгляд той женщины, Лидии. Она молила о спасении.

— И как ты поступила?

— Никак. Просто стояла и смотрела, как её увозят.

Джоанна отошла от окна и опустилась на стул напротив. В её голосе прорезались новые ноты — на смену резкости пришло мрачное сочувствие.

— Ты права. Это не твоё бремя, — сказала она. — Не ты выносила ей приговор. Не ты заталкивала её в фургон и не ты нажмешь на курок.

— Но я могла бы попробовать…

— И к чему бы это привело? — перебила Джоанна. — Тебя бы взяли под стражу. Или устранили на месте. Или, что еще вероятнее, просто проигнорировали бы твой порыв, а после — обернули его против тебя. «Сойка-пересмешница берет под крыло палачей». Представляешь, какими заголовками пестрили бы листовки?

Китнисс представляла. Слишком отчетливо, чтобы питать иллюзии.

— Так каков же выход? — спросила она. — Просто сидеть сложа руки и наблюдать за казнями?

— Нет, — Джоанна подалась вперед, и её взгляд стал колючим. — Нужно выжидать. Копить силы. Найти тот единственный, верный момент — и нанести удар такой мощи, чтобы вся эта система рассыпалась в прах.

Китнисс пристально посмотрела на неё.

— У тебя созрел какой-то план?

— Нет. Но он непременно появится у него, — Джоанна кивнула в сторону Пита. — Как только он очнется.

— А если он не успеет прийти в себя?

— Придет, — в голосе Джоанны зазвучала уверенность, которой так не хватало Китнисс. — Он всегда возвращается именно тогда, когда нужно. Это его истинный дар — появляться в тот самый миг, когда всё окончательно летит в бездну.

Китнисс уже была готова возразить, но внезапно пальцы Пита сжали её ладонь — на этот раз крепко и осознанно. Она вгляделась в его лицо: веки лихорадочно подрагивали, словно он пытался прорвать невидимую завесу.

— Пит? Его губы шевельнулись, исторгнув едва различимый, тихий звук. — Пит, ты слышишь меня?

Веки напряглись еще сильнее, он был в шаге от пробуждения, но… всё замерло. Напряжение спало, Пит снова обмяк, ускользая обратно в туманную глубину, из которой так отчаянно пытался выбраться.

Джоанна выругалась — вполголоса, но с горьким чувством.

— Почти, — произнесла она. — Он был совсем рядом.

— Но этого мало.

— Пока — мало.

Они погрузились в молчание, не сводя глаз с человека, чей сон длился уже шестые сутки. В тишине палаты мерно пульсировал ритм приборов, а за окном медленно угасал очередной вечер новой эпохи.

Эпохи, которая с каждым закатом всё болезненнее напоминала старую.

***

На седьмой день после падения Капитолия Альма Койн созвала Совет Победителей.

Уведомление доставили на рассвете — официальный документ, скрепленный сухой печатью Временного правительства. Текст был лаконичен и неумолим: «Присутствие обязательно. Повестка дня — вопросы государственной важности».

Китнисс не нуждалась в пояснениях. Предостережение Хеймитча, ядовитые откровения Сноу на суде и обрывки коридорных слухов, собранные Джоанной, сложились в единую, пугающе четкую картину. Грядущие Голодные игры. Для детей Капитолия. «Символический акт возмездия», облеченный в мантию справедливости.

Зал заседаний обустроили в том же здании Сената, где еще недавно вершилась судьба Сноу. Пространство преобразилось: вместо трибун — массивный стол, вкруг него — кресла, а на стенах зажглись экраны. С мониторов взирали лица тех Победителей, кто не сумел явиться лично.

Китнисс вошла в зал одной из последних.

За столом уже собрались те, чьи судьбы переплелись в пламени войны: Джоанна, чья фигура олицетворяла саму мрачность; Финник, изможденный ранением, но сохранивший прежнее упрямство — он наотрез отказался томиться в лазарете; Бити, чей отсутствующий взгляд выдавал глубокую усталость человека, познавшего слишком много горьких истин.

Помимо них в зале присутствовали еще полтора десятка человек. Победители минувших лет, чьи имена Китнисс знала лишь понаслышке. Разные поколения, разные дистрикты: от юнцов, едва переступивших порог совершеннолетия, до стариков, влачивших бремя своих кошмаров десятилетиями.

Вглядываясь в их лица, Китнисс узнавала собственное отражение. Та же беспросветная пустота. Та же вековая усталость. Те же шрамы, прорезавшие не только кожу, но и душу. Однако в глазах некоторых тлел иной свет — не радость и не надежда, а нечто темное, что она опознала не сразу.

Жажда крови.

Кресло Хеймитча пустовало. «Недомогание», — сухо бросили охранники у дверей. «Не в состоянии присутствовать». Китнисс понимала истинный смысл этих слов: подвал, изоляция, добровольное заточение в винных парах.

Альма Коин появилась последней. Неизменно в белом, с безупречно уложенными серебряными волосами. Её сопровождали двое советников и полковник Рейес — глава Министерства безопасности и фактический куратор Трибунала.

— Благодарю вас за то, что откликнулись на призыв, — начала Коин, занимая место во главе стола. Её голос звучал по-деловому бесстрастно. — Я осознаю вашу изнуренность. Мы все на пределе. Война утихла, но строительство нового мира только начинается.

Она сделала паузу, медленно обводя тяжелым взглядом собравшихся.

— Вы — Победители. Те, кто прошел сквозь горнило Арены. Вы лучше других знаете, каково это — убивать ради выживания под взглядом всего мира. Вы знаете истинную цену нашей победы.

Китнисс хранила молчание. Она ждала.

— Семьдесят пять лет, — голос Койн обрел суровую твердость, — дети дистриктов приносились в жертву ради забавы Капитолия. Семьдесят пять лет мы безмолвно сносили это бремя. Но теперь пришел час триумфа. Теперь — наш черед.

Она неспешно положила на стол папку — тонкую, пугающе официальную.

— Мое предложение состоит в том, чтобы провести заключительные Голодные игры. Символические. И участниками их станут дети Капитолия.

Зал захлебнулся тишиной. Но лишь на мгновение, прежде чем пространство взорвалось какофонией голосов.

— Это форменное безумие!

— Наконец-то возмездие свершится!

— Мы не вправе...

— Они обязаны заплатить!

Койн властным жестом вскинула руку, и гомон утих.

— Я осознаю, что единства в этом вопросе нет, — произнесла она. — Именно поэтому вы здесь. Вы — живое воплощение тех шрамов, что оставил на нас Капитолий. Ваше слово обладает неоспоримым весом. Ваше решение станет волей всего Панема.

Она раскрыла папку.

— Двадцать четыре ребенка. Сыновья и дочери тех, кто тиранил нас, унижал и уничтожал. Одна Арена. Один-единственный раз. Чтобы они осознали — чтобы каждый в этой стране осознал, — какова она, истинная справедливость.

— Это не имеет ничего общего со справедливостью, — подал голос Бити. Он говорил негромко, но его слова отчетливо прорезали тишину зала. — Это чистая месть. Это продолжение того самого кошмара, против которого мы подняли восстание.

— Справедливость и месть подчас лишь разные имена одного и того же чувства, — парировала Койн. — Всё зависит от того, кто дает определение.

— Сноу на суде изъяснялся в том же духе, — бросила Джоанна. — Помните его слова?

Койн одарила её тонкой, леденящей улыбкой.

— Сноу был красноречив. Но это не делает его истиной в последней инстанции.

— Но и вашу правоту это тоже не подтверждает.

Воздух в комнате словно стал гуще. Китнисс заметила, как подобрались советники Койн, как полковник Рейес опустил ладонь на кобуру — жест не был открытой угрозой, скорее демонстрацией готовности.

— Я предлагаю решить этот спор голосованием, — произнесла Койн, демонстративно проигнорировав выпад. — Каждый Победитель обладает правом одного голоса. Решение примет простое большинство.

Она обвела взглядом присутствующих.

— Начнем с... — она сверилась со списком, — Уэйда Ракина. Дистрикт-2.

— Я «за», — отозвался он. И на его лице расцвела та самая ослепительная улыбка, которая некогда смотрела с рекламных плакатов Капитолия. — Посмотрю на это с величайшим удовольствием.

Койн кивнула и занесла пометку в документ.

Процедура голосования шла своим чередом.

Один за другим Победители поднимались, и в тишине зала раз за разом чеканилось роковое: «За». Пятнадцать малознакомых ей людей — и почти каждый отдавал свой голос в пользу крови. Китнисс вглядывалась в их лица, пытаясь осознать ту жажду, что она подметила ранее. Теперь её природа стала ясна.

То была жажда искупления через боль.

Эти люди прошли сквозь все круги ада, оставив там друзей, семьи и частицы собственных душ. Они были испещрены шрамами и теперь требовали, чтобы за их страдания кто-то заплатил. И дети Капитолия представлялись им самой удобной валютой.

— Бити Латье. Дистрикт-3.

Бити поднимался натужно, тяжело опираясь на трость.

— Против, — отчеканил он. — Дети не должны нести бремя грехов своих отцов. Мы вели войну за свободу, а не за право уничтожать невинных.

Койн кивнула, сохранив на лице маску беспристрастности.

— Финник Одейр. Дистрикт-4.

Финник привстал. Он был пугающе бледен, рана всё еще тянула жилы, но голос его прозвучал непоколебимо:

— Против. Я видел слишком много смертей. Больше я на это смотреть не желаю.

Койн сделала пометку в документе.

— Джоанна Мейсон. Дистрикт-7.

Джоанна вскочила, словно распрямившаяся пружина.

— Против! — Она впилась взглядом в Койн. — Вы подталкиваете нас к тому, чтобы мы стали отражением тех, кого ненавидели. Я в этом не участвую.

— Ваше право, — ровным тоном отозвалась Койн. — Китнисс Эвердин. Дистрикт-12.

Китнисс поднялась.

В зале не осталось ни одного человека, чей взгляд не был бы прикован к ней. Сойка-пересмешница. Лик революции. Её слово было решающим аккордом.

В памяти всплыл образ Лидии Крейн. Дети, в одночасье ставшие сиротами. Грузовики, мерно катящиеся к расстрельным рвам. Она вспомнила Прим — свою сестру, чья жизнь могла оборваться на Арене. Перед глазами пронеслись лица детей, умиравших на её глазах в первых Играх, во вторых… Тени, преследующие её в кошмарах.

Она вспомнила Койн и слова Хеймитча: «На параде она объявит о новых Играх. Публично». До этого момента оставалось пять дней. Пять дней, чтобы изменить ход истории.

И внезапно её пронзила ясность. Холодная, пугающая, беспощадная. Если она скажет «нет», Койн мгновенно насторожится. Окружит её плотным кольцом слежки. Возможно, уберет с доски, как Хеймитча, или найдет способ заставить замолчать навсегда.

Если же она скажет «да»…

— За, — произнесла Китнисс.

Джоанна резко обернулась к ней. В её глазах застыло ошеломление, смешанное с горечью предательства.

— Но с одним условием, — продолжила Китнисс, не позволяя себе встретиться с подругой взглядом. — Я требую права лично казнить Сноу. На параде. Одной стрелой. Как символ того, что старый мир канул в небытие.

Койн долго изучала её — пытливо, взвешивая каждое слово. Наконец, её губ коснулась улыбка.

— Разумеется. Сойка-пересмешница, собственноручно карающая тирана. Идеальный финал для летописи нового Панема.

Китнисс молча села. Джоанна смотрела на неё как на чужую. Финник не скрывал разочарования. Лишь в глазах Бити, хранившего молчание, Китнисс уловила странный отблеск — было ли это понимание или лишь зарождающееся подозрение?

Голосование завершилось. Голос Хеймитча был записан как «воздержался» ввиду его состояния здоровья.

Итог был подведен: шестнадцать — за, четверо — против, один воздержавшийся.

— Решение утверждено, — объявила Коин. — Заключительные Голодные игры состоятся. Официальное заявление прозвучит на параде победы через пять дней. Жатва будет проведена на следующее утро.

Она с сухим щелчком закрыла папку. — Благодарю за содействие. Совет окончен.

***

— Какого дьявола это было?

Джоанна настигла её уже в коридоре — мертвой хваткой вцепилась в предплечье и резко развернула к себе.

— Ты проголосовала «за». За очередную резню детей. После всего, через что мы прошли…

— Тише, — Китнисс затравленно огляделась. Коридор казался безлюдным, но она кожей чувствовала: у этих стен есть уши, а у теней — объективы. — Не здесь.

Она повлекла Джоанну за собой, нырнула в боковой проход и, миновав лестничные пролеты, вывела её во внутренний двор. Здесь, на открытом пространстве, риск наткнуться на спрятанный микрофон был минимален.

— Говори, — потребовала Джоанна, не скрывая ярости. — Объясни мне, почему ты…

— Потому что в моих руках окажется лук, — оборвала её Китнисс.

Джоанна осеклась на полуслове.

— Лук и одна-единственная стрела. Официально — чтобы покарать Сноу, — Китнисс понизила голос до едва различимого шепота. — Но целиться я буду не в него.

Тишина затянулась на несколько бесконечных секунд. На лице Джоанны медленно, словно проступающее сквозь туман очертание, отразилось осознание.

— Ты намерена убрать Койн, — это было не предположение, а сухая констатация факта.

— На параде. На виду у всего Панема. В тот самый миг, когда она провозгласит начало новых Игр.

— Тебя казнят на месте. Сразу после выстрела.

— Я знаю.

Снова повисло молчание. Джоанна отступила на шаг, тяжело прислонившись к холодной каменной стене.

— Это чистое самоубийство, — выдохнула она.

— Возможно. Но это обезглавит её режим. Остановит Игры. Покажет всем, что…

— Что Сойка-пересмешница — безумная убийца? — Джоанна скептически покачала головой. — Ты не понимаешь правил их игры. Её клика вывернет всё наизнанку. Объявят, что ты лишилась рассудка, что тебя подкупили или что Сноу окончательно сломал твою психику. Они просто поднимут на щит другого лидера и продолжат начатое.

— И что ты предлагаешь? — голос Китнисс дрогнул от сдерживаемого отчаяния. — Просто сидеть и наблюдать? Ждать, пока они пустят в расход еще сотню детей? Тысячу?

— Нет, — Джоанна выпрямилась, и в её взгляде блеснула сталь. — Ждать, пока он вернется.

— Джо…

— Я не шучу, — она шагнула вплотную. — Пит найдет иной путь. Он всегда его находит. Способ, при котором тебе не придется умирать. Способ, который действительно изменит мир, а не просто сменит одного тирана на другого.

— А если он не очнется в срок?

— Очнется.

— Ты не можешь быть в этом уверена! И это мой запасной план.

— Могу, — Джоанна властно сжала её плечи. — Потому что он необходим. Тебе, мне, всему этому проклятому миру. И он чувствует это там, за чертой. Он сражается за каждый дюйм пути обратно. Я вижу это ежедневно.

Китнисс хотела найти возражение, но слова комом застряли в горле. Потому что она сама была свидетельницей этой борьбы. Видела его судорожные движения, шепот беззвучных губ, то, как его пальцы с каждым разом всё крепче сжимали её ладонь.

Он прорывался назад. Медленно, сквозь невыносимую боль — но он возвращался.

Весь вопрос заключался лишь в том, успеет ли он до финального аккорда.

— Пять дней, — произнесла она, глядя в пустоту. — У нас осталось всего пять дней до парада.

— Значит, идем к нему, — отрезала Джоанна. — И будем ждать. Вместе.

***

Глубокой ночью, когда Китнисс по настоянию Джоанны наконец ушла поспать — впервые за последние двое суток, — та осталась у постели Пита в полном одиночестве.

В палате воцарилась хрупкая тишина, нарушаемая лишь мерным гулом аппаратуры, ритмичным пульсом монитора да шелестом дождя за окном. Капитолий плакал — именно так Джоанна воспринимала этот звук. Город оплакивал самого себя, свое былое величие и то, чем он безвозвратно перестал быть.

Джоанна сидела в кресле, подтянув колени к подбородку, и не отрывала взгляда от Пита.

За эти дни он преобразился. Сперва перемены были почти неуловимы, но теперь стали очевидными: к лицу вернулся здоровый оттенок, дыхание стало глубоким и ровным. Под кожей то и дело пробегала дрожь, как у человека, погруженного в пучину беспокойных сновидений.

Она не знала, какие видения посещают его в этом забытьи и что происходит в потаенных уголках его сознания, но знала твердо: он ведет отчаянную борьбу.

— Эй, булочник, — негромко позвала она. — Ты слышишь меня?

В ответ — лишь монотонное дыхание и тишина.

— Китнисс вознамерилась совершить форменную глупость. Собирается прикончить Койн прямо на параде. Это будет красиво, по-геройски… и абсолютно бессмысленно. Её либо казнят на месте, либо запрут в клетке и выставят на посмешище.

Она сделала паузу, вслушиваясь в шум дождя.

— Я пыталась вразумить её, но безуспешно. У тебя бы вышло лучше — ты всегда мастерски подбирал те самые слова, которые люди не просто слушают, а слышат сердцем.

Ладонь Пита покоилась поверх одеяла. Джоанна протянула свою руку и положила её рядом, не касаясь, лишь чувствуя чужое тепло.

— Я в тупике, — призналась она, и в голосе её прорезалась редкая честность. — Впервые за вечность я не знаю, как поступить. Обычно мой метод прост: руби, бей или беги. В этом мне нет равных. Но сейчас нельзя размахивать топором, и бежать некуда. Нужно… выстраивать стратегию. Плести интриги. А это — твоя стихия.

Пальцы Пита внезапно дрогнули. Джоанна замерла, боясь спугнуть мгновение.

— Пит?

Последовало еще одно движение. Затем, медленно, словно в замедленной съемке, его рука пришла в движение. Она скользнула по одеялу, нащупала ладонь Джоанны и накрыла её. Пальцы сжались. Слабо, едва ощутимо — но это было осознанное усилие.

— Ты слышишь меня, — выдохнула Джоанна. — Ты вернулся. Ты здесь…

Веки Пита затрепетали раз, другой. Мышцы лица напряглись, преодолевая сопротивление, и глаза наконец открылись. Взгляд был затуманенным, блуждающим. Он смотрел в потолок, мучительно пытаясь осознать реальность.

— Пит?

Его взгляд медленно переместился и замер на её лице. Зрачки сфокусировались.

— Джо… — голос был надтреснутым, похожим на сухой шелест. — …анна?

Она не проронила ни слезинки — слезы были ей не свойственны. Но внутри, там, где выгорали последние чувства, что-то болезненно сжалось и вдруг принесло облегчение.

— Да, — отозвалась она. — Да, это я. Ты очнулся, идиот. Наконец-то.

Он медленно моргнул, собирая воедино разрозненные мысли.

— Как… — он закашлялся, пытаясь прочистить горло, — …как долго я был в отключке?

— Почти неделю, — Джоанна крепко сжала его руку. — Ты пропустил массу захватывающих событий. Мир в очередной раз успел сойти с ума.

Пит прикрыл глаза. На мгновение Джоанну пронзил страх, что он снова соскользнет в ту бездну, из которой так долго выбирался. Но он просто дышал, аккумулируя силы. Затем он снова посмотрел на неё — уже яснее.

— Рассказывай, — приказал он. — Всё. Без прикрас.