Вечером Китнисс всё же разыскала Хеймитча.

Сделать это оказалось задачей не из легких: сразу после завершения судебного заседания его увезли «для конфиденциальной беседы», и в последующие часы его след затерялся. Китнисс пришлось обзвонить всех мало-мальски осведомленных лиц, надавить на нужные рычаги и впервые в жизни осознанно воспользоваться своим статусом — без тени привычного отвращения к самой себе.

Она обнаружила его в подземельях продовольственного склада, в каземате без окон, под надзором двоих часовых из Тринадцатого дистрикта.

Формально это не считалось арестом. «Превентивное задержание», — отчеканил офицер охраны, не мигая. — «Исключительно ради его же безопасности. Субъект находился в состоянии сильного опьянения и позволял себе прямые угрозы в адрес членов правительства».

Хеймитч восседал на перевернутом деревянном ящике. Он действительно был пьян, но пьян по-своему, по-хеймитчевски: не до потери рассудка, а ровно настолько, чтобы слова обрели опасную честность.

— О, Сойка пожаловала, — он салютовал ей бутылкой в ироничном жесте. — Пришла вызволить старика из темницы?

— Что произошло?

— А разве что-то произошло? — он приложился к горлышку. — Я всего лишь имел неосторожность заметить в лицо Койн, что она — зеркальное отражение того господина, которого мы только что судили. Мой комплимент почему-то не нашел понимания.

Китнисс опустилась на ящик напротив него.

— Ты слышал речь Сноу.

— Слышал, — Хеймитч с глухим стуком поставил бутылку на пол. — И, что самое прискорбное, в его словах ни капли лжи. Мне довелось мельком увидеть бумаги. Она окрестила это «Операцией Возмездие». Финальный раунд Голодных игр. На сей раз — с детьми тех, кто оказался на проигравшей стороне.

— Почему ты молчал? Почему не предупредил меня?

— А ты бы мне поверила? — он горько усмехнулся. — Всего три дня назад мы праздновали триумф. Три дня назад ты лучилась счастьем — насколько это вообще возможно для тебя. И я, по-твоему, должен был явиться и заявить: «Знаешь, Китнисс, наш новоиспеченный лидер тоже собирается резать детей»?

Китнисс не нашлась с ответом. Он попал в цель: она бы не поверила. Или, вернее, отказалась бы верить.

— Что нам делать теперь? — спросила она.

Хеймитч долго сверлил её взглядом. В его глазах — обычно скрытых за броней цинизма и насмешки — проступила бездонная усталость. Старая, въевшаяся в самую суть усталость человека, который видел слишком много зла.

— Теперь? — эхом отозвался он. — Теперь правила игры усложняются.

— Мы в силах её остановить?

— «Мы»? — он скептически хмыкнул. — Кто это — «мы»? Ты, я да Джоанна? Торв заперт под домашним арестом, Боггс лишен командования. Плутарх мастерски делает вид, что ослеп и оглох. Все, кто был способен возвысить голос против, либо уже нейтрализованы, либо парализованы страхом.

— И каков же итог?

Хеймитч подался вперед, сокращая дистанцию.

— Слушай меня предельно внимательно, — понизив голос до шепота, произнес он. — Коин куда изощреннее Сноу. Тот опирался на террор — грубый, осязаемый, неприкрытый. Коин же действует тоньше. Она возводит декорации законности: заменяет бессудные расстрелы трибуналами, а диктаторские указы — голосованиями. Всё это выглядит безупречно, пока не начнешь всматриваться в детали.

— Я всматриваюсь.

— Тогда не отводи глаз, — он вновь потянулся к бутылке. — Через неделю назначен парад победы. Именно там, во всеуслышание, перед лицом всего Панема она объявит о возобновлении Игр.

— Тебе это известно наверняка?

— Она сама сообщила мне об этом, — Хеймитч изобразил подобие улыбки, лишенное всякого веселья. — Прямо перед тем, как спровадить меня в этот подвал. Полагала, что эта новость раздавит меня, заставит смириться и замолкнуть.

— И каков её успех?

— Нулевой. Молчать я не намерен. Но в одиночку я — лишь старый пьяница, сотрясающий воздух.

Китнисс до боли сжала кулаки.

— Значит, ты будешь не один.

Хеймитч долго изучал её лицо, после чего коротко кивнул.

— Ступай, — велел он. — Иди к Питу. Возможно, он уже вернулся к нам. Он необходим нам сейчас сильнее, чем ты можешь себе представить.

Китнисс поднялась на ноги.

— Я добьюсь твоего освобождения.

— Не стоит, — он небрежно отмахнулся. — Здесь я, пожалуй, в большей безопасности. По крайней мере, я точно знаю, с какой стороны ждать удара, — он сделал очередной глоток. — Иди. И будь начеку. Взгляд Коин прикован к тебе.

Китнисс кивнула и направилась к выходу.

— Китнисс! — окликнул её Хеймитч вдогонку.

Она замерла у двери.

— В одном Сноу был неоспоримо прав, — произнес он. — Историю действительно пишут победители. Весь вопрос лишь в том, какую именно летопись мы решим оставить после себя.

Китнисс не нашла слов для ответа. Она покинула подземелье, миновала посты охраны и выбралась на поверхность.

Ночной Капитолий замер перед ней — погруженный во мрак, притихший и выжидающий. Она ускорила шаг, направляясь к госпиталю.

К Питу. К единственному человеку, который всегда обладал даром находить верный путь в кромешной тьме.

***

Джоанна бодрствовала.

Когда Китнисс переступила порог палаты, силуэт подруги четко вырисовывался на фоне ночных огней города. Она обернулась на звук шагов, и Китнисс при свете мониторов увидела ее лицо. В нем что-то неуловимо переменилось.

— Что произошло?

— Он пошевелился, — отозвалась Джоанна. Голос ее звучал странно — в нем слышалось напряжение, граничащее с испугом. — Час назад. Пальцы дрогнули. И губы… он что-то шептал, но я не сумела разобрать слов.

Китнисс метнулась к постели.

Пит по-прежнему лежал неподвижно, но воздух вокруг него словно наэлектризовался. Изменилось выражение лица, положение рук, или, быть может, то, как беспокойно задвигались глазные яблоки под тонкими веками.

— Аврелия была здесь?

— Да. Подтвердила, что мозговая активность растет. Он… он возвращается к нам.

Китнисс опустилась на край кровати и накрыла своей ладонью его руку. В ту же секунду она почувствовала ответный жест: его пальцы едва заметно, почти призрачно, сжались.

Слезы хлынули сами собой — внезапно и неудержимо. Она не проронила ни слезинки, когда узнала о победе. Оставалась бесстрастной на суде и в подземелье с Хеймитчем. Но здесь, рядом с ним, какая-то плотина внутри нее рухнула.

Джоанна подошла и села рядом, по-дружески положив руку ей на плечо.

— Ну же, — негромко произнесла она. — Он приходит в себя. Это ведь то, чего мы ждали.

— Я знаю, — прошептала Китнисс сквозь рыдания. — Знаю.

Они замерли в тишине — втроем, пускай один из них всё еще не мог поддержать разговор. За окном медленно гасли огни Капитолия. Где-то в отдалении гулко, надрывно прогремел одиночный выстрел.

«Очередной вердикт Трибунала, — пронеслось в голове у Китнисс. — Еще один акт их "справедливости"».

— Джо, — позвала она тихо. — Я присутствовала на суде. А после… виделась с Хеймитчем.

— Я в курсе. — Джоанна не поворачивала головы. — Слухи о процессе уже облетели весь город.

— Сноу…

— Сказал правду. Я это знаю.

Китнисс резко обернулась к ней:

— Ты узнала об этом раньше?

— Скорее, догадалась, — Джоанна равнодушно пожала плечами. — Ловила обрывки фраз. Видела, каким взглядом Койн окидывает капитолийцев. В нем нет простого возмездия, в нем — аппетит. Она жаждет их страданий. Не ради торжества закона, а ради собственного упоения властью.

— Почему ты молчала?

— Потому что ты отказалась бы в это верить, — Джоанна наконец встретилась с ней взглядом. — И потому что я сама до последнего надеялась, что мое чутье меня подводит.

Воцарилось тягостное молчание.

— Что теперь? — в который раз за день спросила Китнисс. Совсем недавно она задавала этот же вопрос Хеймитчу, но ответа так и не дождалась.

— Теперь остается лишь ждать, — отозвалась Джоанна, кивнув в сторону постели. — Ждать, пока он вернется к нам. Он обязательно что-нибудь придумает.

— А если он не успеет? Если время выйдет раньше?

Джоанна не ответила, сохранив тяжелое молчание.

Китнисс не отрывала взгляда от Пита: изучала каждую черточку его лица, следила за сомкнутыми веками и мерным, едва уловимым движением грудной клетки. «Проснись, — беззвучно молила она. — Умоляю. Нам не справиться без тебя. Мне не справиться».

Внезапно в глубине памяти всплыли слова, оброненные Сноу целую вечность назад, в той, прежней жизни: «Вы напрасно возлагаете такие надежды на мистера Мелларка, мисс Эвердин. Даже он не в силах уберечь вас от грядущего».

Тогда эти слова вызвали в ней лишь яростный протест и желание доказать его неправоту. Теперь же её уверенность пошатнулась. Тот Пит, которого она знала — мастер находить выход из любого тупика — лежал безвольной тенью, пока мир вокруг них вновь погружался в безумие.

Она сжала его ладонь чуть крепче. И вдруг ощутила — тонко, почти призрачно, на самой грани восприятия — ответное движение. Его пальцы сжались. Сильнее, чем мгновение назад.

Китнисс замерла, боясь даже вздохнуть. Веки Пита мелко задрожали. Глаза еще не открылись, но жизнь уже пробивалась сквозь пелену забытья.

— Джо, — едва слышно позвала она. — Джо, смотри же.

Джоанна подалась вперед, невольно сокращая дистанцию. Затаив дыхание, они обе наблюдали, как меняются черты его лица: как напрягаются мышцы, как под закрытыми веками стремительно и беспокойно движутся зрачки.

А затем всё стихло. Напряжение ушло, мышцы расслабились, дыхание снова стало ровным и глубоким. Он не открыл глаз. Но он был уже совсем близко к порогу яви.

— Завтра, — уверенно произнесла Джоанна. — В крайнем случае — послезавтра. Он возвращается.

Китнисс молча кивнула, не выпуская его руки из своей. За окном начинал брезжить рассвет — первый рассвет пятого дня новой эпохи. Эпохи, которая уже пугающе отчетливо начинала напоминать старую.

В запасе у них осталась всего лишь неделя. Семь дней до парада. Семь дней до момента, когда всё изменится. Снова.

***

На шестой день после триумфа Китнисс воочию увидела правосудие в исполнении новой власти.

Это вышло случайно. Она пересекала административный квартал, направляясь к госпиталю, и решила срезать путь через площадь, некогда именовавшуюся площадью Единства. Ныне её перекрестили в площадь Справедливости, и в этом переименовании сквозила мрачная прозорливость: именно здесь, в монументальных стенах бывшего Министерства правопорядка, обосновался Временный трибунал народного возмездия.

Людской затор у входа вынудил её замедлить шаг.

У дверей собралось полсотни человек. По нашивкам можно было узнать повстанцев, но в толпе мелькали и коренные жители Капитолия с лицами, серыми от глубокого, затаенного страха. Люди застыли полукругом, не отрывая взглядов от массивных дверей, в ожидании чего-то неизбежного. Китнисс не сразу осознала суть этого бдения.

Вскоре створки распахнулись.

На ступенях появились шестеро: руки заломлены за спину, головы понуро опущены. Четверо мужчин и две женщины. Их некогда изысканные наряды теперь выглядели измятыми и покрытыми пылью дорог. На лицах застыло то странное отсутствие эмоций, которое бывает лишь у тех, кто уже переступил черту надежды и принял свою участь.

Следом за ними, чеканя шаг, вышли конвоиры в безупречной форме Тринадцатого дистрикта.

— Приговор Трибунала! — провозгласил офицер, с сухим шелестом разворачивая свиток. — Граждане Капитолия: Маркус Вейн, экс-директор Департамента развлечений; Лидия Крейн, его заместитель; сотрудники того же ведомства — Томас Флетчер, Анна Сорен, Виктор Грейс и Элиза Монтгомери. Все вышеперечисленные признаны виновными в пособничестве при организации Голодных игр. Приговор — высшая мера наказания. Решение окончательное, обжалованию не подлежит.

Китнисс оцепенела.

Департамент развлечений. Она помнила эту структуру — сугубо технический придаток, ведавший организационной стороной Игр. Это не были Распорядители, хладнокровно расставлявшие смертельные ловушки. Не Игроделы, творившие ландшафты ада. Это были просто функционеры — люди, следившие за сеткой вещания, отлаживавшие работу телекамер и обеспечивавшие бесперебойную связь между павильонами.

Были ли они убийцами? В определенном смысле — безусловно. Каждый винтик в чудовищной машине Игр нес на себе пятно сопричастности. Но заслуживали ли они немедленной смерти?

Толпа отозвалась на вердикт одобрительным, хищным гулом. Послышались злорадные выкрики, кто-то брезгливо плюнул в сторону осужденных.

В этот миг женщина, названная Лидией Крейн, медленно подняла голову. Её блуждающий взгляд скользнул по лицам собравшихся и внезапно замер, встретившись с глазами Китнисс.

Она узнала Сойку.

— Сойка! — выкрикнула она, и её голос надломился, перейдя в хриплый вскрик. — Сойка, умоляю! У меня дети! Я лишь выполняла свою работу, я не пролила ничьей крови, я только…

Конвоир коротким, профессиональным движением обрушил приклад ей в спину. Лидия рухнула на колени, захлебнувшись словами.

— Молчать! Осужденные лишены права голоса!

Китнисс застыла, словно пригвожденная к месту. Взгляды толпы теперь фокусировались на ней — люди жаждали реакции. Сойка-пересмешница. Живое знамя. От нее ждали слова, жеста, действия. Но что она могла дать им?

Пресечь эту расправу? Каким образом и во имя чего? Эти люди были деталями механизма, который десятилетиями перемалывал жизни тысяч детей. Они были осознанными участниками процесса, получая жалование за то, чтобы машина смерти функционировала без сбоев. Но соразмерна ли казнь составлению графиков вещания?

Обреченных погнали дальше, к грузовику, замершему за углом. Китнисс знала маршрут этого рейса. Его знали все. Ров за городской чертой, ставший братской могилой; грузовики отправлялись туда ежедневно, иногда совершая по два, а то и по три захода.

«Народное возмездие» — так окрестила этот конвейер смерти Койн.

У самого фургона Лидия Крейн обернулась в последний раз. Её губы шевельнулись, и Китнисс без труда прочла беззвучную мольбу: «Помоги. Пожалуйста».

Затем женщину грубо втолкнули внутрь, и створки дверей с тяжелым лязгом захлопнулись.

Китнисс еще долго неподвижно стояла на площади, хотя грузовик уже скрылся из виду. Толпа постепенно рассеялась. Солнце неумолимо ползло вверх, освещая город. Жизнь продолжала свой бег — если, конечно, это существование всё еще заслуживало называться жизнью.

Она не могла выкинуть из головы Лидию Крейн. Её детей. Ту горькую истину, что где-то в лабиринтах этого города несколько детей сегодня станут сиротами. Просто потому, что их мать отвечала за расписание эфиров. Потому что Трибунал счел это достаточным поводом для убийства. Потому что никто не нашел в себе смелости это прекратить.

Она тоже промолчала.

Китнисс развернулась и медленно побрела к госпиталю. Её походка стала тяжелой, будто на плечи ей лег невидимый, сокрушительный груз.

Груз, пугающе похожий на вину.