Капитолий был объят пожаром.

Но то не было буйство стихии — открытое пламя укротили еще три дня назад, когда последние очаги сопротивления миротворцев захлебнулись под натиском повстанческой армии. Капитолий горел иначе: он тлел изнутри, пожираемый невидимым огнем страха и неопределенности. Это ментальное пламя стелилось по улицам и площадям медленнее настоящего пожара, но действовало столь же неумолимо.

Китнисс шла по проспекту Согласия, и город казался ей чужим.

Всего несколько месяцев назад — по ощущениям, целую вечность — она видела этот проспект залитым ослепительным светом, кишащим толпами людей в невероятных нарядах, пьяным от роскоши и чувства безнаказанности. Тогда Капитолий представлялся ей квинтэссенцией всего порочного в этом мире: блестящим, самодовольным и бесконечно жестоким в своем равнодушии.

Теперь лик проспекта исказился.

Витрины магазинов зияли пустотой, но они не были разбиты — их вычистили с пугающей аккуратностью. Повстанцы из беднейших дистриктов, никогда прежде не видевшие подобного изобилия, действовали методично: сначала реквизировали провизию, затем одежду, а после — всё, что представляло хоть какую-то ценность. То была логика голода, помноженная на десятилетия накопленной ненависти.

Фонтан в центре площади — некогда венчанный золотыми русалками и триумфальными струями воды — замер. Кто-то обезглавил статуи, и теперь из изувеченных торсов сиротливо торчали обрубки труб. На постаменте алела надпись, нанесенная размашистыми мазками: «ИГРЫ ОКОНЧЕНЫ».

Китнисс остановилась, всматриваясь в неровные, злые буквы. Их выводил тот, кто слишком долго ждал этого мига.

Игры окончены.

Но так ли это на самом деле?

Она бросила взгляд на свое сопровождение — двоих бойцов Тринадцатого дистрикта, приставленных к ней Койн «в целях безопасности». Официально они защищали Сойку-пересмешницу от возможных приспешников павшего режима. Неофициально — и Китнисс осознавала это всё отчетливее — они надзирали за ней, фиксируя каждый её жест.

Три дня великой победы. Три дня новой эры. И уже — конвой.

Она свернула в боковой переулок, где шрамы войны были менее заметны. Здесь теснились обычные многоэтажки — не дворцы элиты, а жилища тех, кто обеспечивал функционирование капитолийского блеска: поваров, техников, водителей и уборщиков. Эти люди тоже носили кричащие парики и меняли пигментацию кожи, но делали это не от пресыщенности, а ради выживания — так было принято, так было безопаснее.

Теперь эти люди затаились.

Китнисс замечала их в проемах окон — мимолетные тени, судорожно задергиваемые занавески. Она слышала, как обрывались разговоры при её приближении, и кожей чувствовала страх — густой, почти физически ощутимый.

Они боялись её.

Они трепетали перед Сойкой-пересмешницей — символом мятежа, чье лицо теперь взирало на них с каждого агитационного плаката. Ирония судьбы была беспощадной: семьдесят пять лет жители Капитолия рукоплескали, глядя, как дети дистриктов терзают друг друга на арене. Теперь эти дети выросли и пришли за долгами. Аплодисменты смолкли.

Китнисс пыталась нащупать в своей душе верное чувство. Справедливость? Жажда мести?

Нет. Там была лишь пустота.

Резкий, надрывный крик оборвал нить её раздумий.

Впереди, в тени узкого переулка, беснующаяся толпа взяла кого-то в плотное кольцо. Китнисс узнала нашивки Восьмого дистрикта — ткачи и портные, чей дом был практически стерт с лица земли ковровыми бомбардировками. Их было около десяти человек; они били лежащего на земле мужчину — молча, методично, с той ледяной яростью, что копится десятилетиями.

Китнисс сорвалась на бег.

Охранники бросились следом, выкрикивая предостережения, но она не слушала. Расталкивая людей, она ворвалась в круг и перехватила чью-то руку, уже занесенную для очередного удара.

Жертва была стара. Мужчине на вид было за шестьдесят, хотя под коркой крови и грязи возраст угадывался с трудом. На нем висели лохмотья некогда роскошного костюма, теперь превратившегося в бурое от пыли тряпье. Седые волосы, когда-то уложенные в причудливую капитолийскую прическу, позорно торчали в стороны, слипшись от ран. Он даже не пытался защищаться — просто лежал, свернувшись калачиком, и бессильно прикрывал голову ладонями.

— Что вы творите? — голос Китнисс полоснул по воздуху, прозвучав неожиданно властно.

Толпа дрогнула и расступилась, узнавая её лицо. Кто-то поспешно отвел глаза, но другие продолжали смотреть на неё в упор, не скрывая вызова.

— Это распорядитель, — выплюнул один из повстанцев, рослый мужчина, чье лицо было обезображено страшным ожогом. Шрам, багровый след бомбежки, тянулся от самого виска до подбородка. — Шестьдесят седьмые Игры. Моя сестра была там.

Китнисс взглянула на человека у своих ног. Распорядитель. Один из тех архитекторов смерти, кто выстраивал рейтинги на крови, решал, чей уход будет достаточно эффектным для вечернего эфира, и превращал агонию детей в зрелищное шоу.

— Его должен судить закон, — произнесла она.

— Закон? — мужчина с ожогом шагнул к ней. Его голос вибрировал от едва сдерживаемого гнева. — Моей сестре едва исполнилось четырнадцать. Она двое суток умирала в муках от яда, который этот выродок выпустил на арену. А камеры в это время ловили каждый её вздох крупным планом.

Китнисс замерла. Что она могла возразить? Сказать, что ей ведома эта боль? Напомнить, что она сама дважды прошла через ад Арены? Что её собственная сестра уцелела лишь по нелепой случайности, а сама она каждую ночь кричит во сне, видя призраков убитых друзей? Всё это было истиной. И ничто из этого не могло стать оправданием.

— Он заслуживает смерти, — продолжал мужчина, буравя её взглядом. — Но не легкой. Он должен на своей шкуре ощутить то, что чувствовали наши…

— Довольно.

Слова принадлежали одному из её охранников. Молодой боец из Тринадцатого, со стальным взглядом и в безупречно отутюженной форме, выступил вперед.

— Приказ президента Койн предельно ясен: все задержанные передаются в распоряжение Трибунала. Самосуд карается по всей строгости.

Человек со шрамом обернулся к нему с горькой усмешкой:

— Президент Койн? С каких это пор она диктует мне волю?

— С тех самых пор, как мы одержали победу, — боец положил ладонь на кобуру. Жест был скорее предупредительным, чем угрожающим. — Вы сможете выступить свидетелем в суде. Если вина этого человека будет доказана — он понесет наказание. По закону.

— По какому еще закону? По капитолийскому?

— По новому. По тому, который мы пишем прямо сейчас.

Наступило безмолвие. Китнисс наблюдала за толпой, почти физически ощущая, как в сознании людей идет борьба: первобытная ярость столкнулась с осторожностью, а жажда немедленной расправы — со страхом перед новой силой.

Страх взял верх.

Люди начали расходиться — медленно, с явной неохотой, бросая полные ненависти взгляды на распорядителя, всё еще распростертого на мостовой. Мужчина с обожженным лицом уходил последним. Задержавшись на выходе из переулка, он обернулся.

— Сойка, — произнес он негромко, но отчетливо. — Мы поверили тебе. Мы пошли за тобой в это пламя. Не забывай об этом.

Китнисс лишь едва заметно кивнула — слова застряли в горле.

Когда переулок опустел, охранник рывком помог старику подняться. Тот дрожал всем телом; из разбитой губы на пыльные камни мерно капала кровь.

— Благодарю... — прошептал старик, вскинув на Китнисс полные надежды глаза. — Благодарю вас. Я знал, что вы выше этого, что вы не такая, как о вас судачат...

— Помолчи, — оборвал его боец. — Ты следуешь с нами. В Трибунал.

Старик побелел так, словно из него в мгновение ока выкачали всю кровь.

— Но... но ведь она сказала... суд... я надеялся...

— Суд и будет, — охранник с сухим лязгом защелкнул на его тонких запястьях наручники. — Справедливый. Единый для всех.

Китнисс провожала их взглядом, пока фигуры не скрылись за поворотом. «Справедливый суд». Трибунал Койн уже успел прославиться: пятнадцать минут на приговор, отсутствие защиты, решение — окончательное и не подлежащее обжалованию.

Она невольно задалась вопросом: скольким суждено выйти из этих застенков живыми? И если такие счастливцы найдутся — останется ли в них хоть что-то человеческое?

«Игры окончены», — гласила надпись на фонтане. Китнисс медленно брела обратно к госпиталю, охваченная мрачным предчувствием: возможно, старые Игры действительно подошли к концу, но на их месте уже начались новые.

***

Госпитальный корпус обосновался в бывшем административном здании — одном из тех редких строений, что выстояли в пламени штурма невредимыми. Повстанцы заняли его в первые же часы после падения цитадели Сноу: выставили кордоны, развернули медицинское оборудование. Теперь здесь врачевали своих и под строгим надзором содержали тех, кто требовал особого внимания.

Пит Мелларк был как раз таким пациентом, его перевели сюда через некоторое время после того, как его состояние стабилизировалось.

Китнисс преодолела три контрольно-пропускных пункта. Каждый раз она предъявляла пропуск и каждый раз ловила на себе взгляды бойцов: в них смешивались почтение, настороженность и холодное любопытство. Сойка-пересмешница. Символ. Не живой человек, а инструмент большой политики.

Палата Пита находилась в самом конце коридора на четвертом этаже. Личные покои, отдельный пост охраны — распоряжение Альмы Койн было недвусмысленным: «Герой войны заслуживает безупречного ухода». Герой войны. Еще одно клеймо, еще одна роль.

Толкнув дверь, Китнисс увидела Джоанну. Та застыла у постели Пита в той же позе, в какой Китнисс оставила её на рассвете: подтянув ноги к груди и обхватив колени руками. Волосы Джоанны, отросшие за месяцы сражений почти до плеч, выглядели тусклыми и спутанными, а лицо казалось серым от изнеможения.

— Есть перемены? — спросила Китнисс, хотя ответ был очевиден.

Пит лежал безмолвным изваянием — бледный, осунувшийся, с глубокими тенями у глаз. Мониторы у изголовья вели свой монотонный диалог: пульс, давление, ритмы мозга. Врачи твердили, что всё в норме, что физически он невредим. Он просто… медлил с возвращением.

— Всё по-прежнему, — отозвалась Джоанна хриплым голосом. Она часами говорила с ним, когда была уверена, что её никто не слышит. — Заходила Аврелия. Говорит, показатели медленно, но верно растут.

— Когда он очнется?

— Она не берется гадать. Завтра, через неделю или… — Джоанна осеклась, не желая озвучивать худшее.

Китнисс присела на край постели и коснулась руки Пита. Ладонь была теплой, но безвольной — пальцы не дрогнули, не отозвались на её тепло.

Всего три дня назад эти руки сжимали рукоять пистолета. Три дня назад этот человек в одиночку прокладывал путь сквозь президентский дворец, выжигая из своего разума последнюю команду хайджекинга — протокол «Цербер», призванный превратить его в марионетку-убийцу. Он одержал эту победу. И ценой её стала эта тишина.

— Что там, на улицах? — глухо спросила Джоанна.

— Хаос.

— Будь точнее.

Китнисс описала увиденное: опустошенные прилавки, беснующуюся толпу в подворотне и старого распорядителя Игр, чей самосуд прервали одним лишь именем Койн. Она рассказала о том липком страхе, который теперь витал над каждым перекрестком Капитолия.

Джоанна слушала, и её лицо постепенно каменело.

— Самосуд под запретом, — повторила она, когда Китнисс умолкла. — Справедливый суд для каждого. Звучит до тошноты благородно.

— Но?

— Но до меня доходят слухи о Трибунале. — Джоанна поднялась и подошла к окну. За стеклом расстилался унылый внутренний двор: серый бетон, патрули и пара чахлых деревьев, чудом уцелевших среди камня. — Китнисс, они выносят смертные приговоры за хранение капитолийских наград. За работу на чиновников. За любое участие в организации Игр — будь ты хоть трижды простым уборщиком.

— Откуда у тебя такие сведения?

— Я хожу. Слушаю. Наблюдаю, — Джоанна резко обернулась. Её глаза лихорадочно блестели — не от подступающих слёз, а от клокочущей ярости. — Сегодня на рассвете расстреляли шестерых. Среди них была женщина, которая двадцать лет шила костюмы для церемоний открытия. Она просто шила, Китнисс! Не решала судьбы детей, не делала ставок на жизни — она просто создавала эти чертовы платья.

Китнисс прикрыла глаза. Голова шла кругом — от изнурения, от нахлынувшей информации и от липкого предчувствия того, что мир снова летит под откос.

— Коин утверждает, что это издержки переходного периода, — произнесла она. — Что сейчас необходимо навести порядок и покарать виновных, а после...

— А что будет «после»? — оборвала её Джоанна. — Демократические выборы? Свобода? Всеобщее благоденствие? — Она издала сухой, безрадостный смешок. — Я видела подобные сценарии в Седьмом. Знаешь, что случается, когда кто-то получает бразды правления «временно», «до стабилизации обстановки» или «пока не уляжется пыль»?

— И что же?

— Стабилизация не наступает никогда. Пыль не уляжется, пока им это выгодно. Всегда найдется новый враг, очередная угроза или веская причина не выпускать контроль из рук.

Китнисс не нашлась с ответом. Ей отчаянно хотелось возразить, заявить, что Коин — не Сноу, что повстанцы проливали кровь за свободу и победили именно ради того, чтобы разрушить этот порочный круг. Но слова застревали в горле. Потому что она и сама видела правду. Слышала её в интонациях приказов. Понимала её — медленно, болезненно, вопреки собственному желанию.

— Что в наших силах? — спросила она наконец. Джоанна долго всматривалась в её лицо, затем перевела взгляд на Пита и снова на Китнисс.

— Не знаю, — призналась она. — Но я уверена: он бы нашел ответ. — Она кивнула в сторону кровати. — Он всегда понимал, как поступить. Даже когда всё рушилось, он отыскивал лазейку.

— Но он без сознания.

— Вот именно. И это чертовски не вовремя.

Китнисс посмотрела на Пита. На его лицо, дышащее почти неземным покоем. На его ладонь, покоящуюся в её руке. На датчики, чей ритмичный писк подтверждал: он жив, он восстанавливается, он здесь.

— Проснись, — едва слышно выдохнула она. — Прошу тебя. Ты нам очень нужен.

Пит не ответил. Но кривая на мониторе активности мозга — почти неуловимо — вздрогнула.

***

Судебный процесс над Сноу начался на четвертый день после великого перелома.

Заседание перенесли в стены бывшего Сената — величественный зал, где мраморные колонны подпирали свод, расписанный фресками о вечном триумфе Капитолия. Китнисс, занимая свое место в первом ряду, не могла не оценить горькую иронию этого выбора. Именно здесь десятилетиями ковались законы, легитимизирующие Голодные игры. Именно здесь одобрялись Квартальные бойни и хладнокровно подсчитывалось, скольким детям суждено погибнуть в текущем году и какая смерть станет наиболее эффектной.

Теперь в этих стенах вершился суд над тем, кто был архитектором этого кошмара.

Зал был переполнен. Китнисс узнавала в толпе командиров повстанцев, политических деятелей из дистриктов и вездесущих репортеров с объективами наготове. Прямой эфир транслировался на весь Панем: в каждом уцелевшем доме люди замерли у экранов, желая воочию увидеть падение последнего тирана.

Альма Коин восседала на возвышении, где прежде располагался президиум Сената. Белоснежный костюм, серебристый отлив волос, лицо — непроницаемая маска уверенности и власти. По обе стороны от неё расположились члены нового кабинета: верные люди из Тринадцатого и несколько полевых командиров. Плутарх Хэвенсби — в прошлом распорядитель Игр, а ныне министр информации — держался чуть поодаль, сохраняя на лице выражение полной беспристрастности.

Торв, боевой офицер, бок о бок с которым Пит прошел через горнило дюжины операций, тоже присутствовал в зале, но ютился где-то на галерке. Его отстранили от дел два дня назад. Официальная версия гласила: «нуждается в отдыхе после затяжных боев». Подлинная же причина крылась в его слишком смелых протестах против кровавых методов работы Трибунала. Китнисс отметила эту деталь, занеся её в реестр своих безмолвных опасений.

Когда ввели Сноу, в зале повисла звенящая тишина.

Он казался невероятно старым. Намного старше, чем при их последней встрече, хотя с тех пор минуло всего несколько суток. Тюремная роба висела на исхудавшем теле, точно на костлявой вешалке. Лицо отливало серостью, черты заострились от истощения, а скованные за спиной руки заметно дрожали.

Но его глаза…

Они остались прежними. Пронзительными, цепкими, полными холодного интеллекта. Они по-прежнему таили в себе опасность.

Он проследовал к скамье подсудимых, отделенной от зала решеткой, и обвел присутствующих взглядом. В этом взоре не было ни тени раскаяния или мольбы о пощаде. Лишь ледяное любопытство естествоиспытателя, наблюдающего за ходом грандиозного эксперимента.

Наконец, его взгляд остановился на Китнисс. Она не отвела глаз.

Три года назад этот человек поставил своей целью её уничтожение: сперва на Арене, затем — во всем Капитолии. Он похитил Пита, сокрушил его личность и превратил в живой клинок, направленный в её сердце. Он приносил в жертву детей ради кровавого шоу и стирал с лица земли целые дистрикты ради абсолютной власти.

Китнисс должна была бы содрогаться от ненависти. Ей полагалось жаждать его крови — медленной, мучительной и заслуженной смерти. Но вместо этого она ощущала лишь звенящую пустоту и странную, почти иррациональную тревогу.

Причиной тому была улыбка Сноу.

Едва уловимая, затаившаяся в уголках губ. Так улыбаются те, кто владеет истиной, недоступной окружающим.

Когда Койн поднялась со своего места, в зале вновь воцарилась гнетущая тишина.

— Народ Панема, — начала она, и её голос, усиленный динамиками, разнесся по залу, транслируясь на бесчисленные экраны по всему миру. — Сегодня наступил час возмездия. Человек, который на протяжении десятилетий опирался на террор и смерть, наконец ответит за свои деяния.

Она говорила долго и вдохновенно: поминала жертв Игр и ужасы бомбардировок, перечисляла пытки и казни. Говорила о детях, чье возвращение домой не случилось, и о семьях, лишившихся последнего крова. Её голос вибрировал от праведного негодования, и толпа отвечала ей одобрительным ропотом и редкими всплесками аплодисментов.

Китнисс не сводила глаз со Сноу. Он оставался безучастным. Сидел неподвижно, сохраняя ту же призрачную улыбку, и чего-то ждал. Но чего?

Когда Койн умолкла, трибуну занял обвинитель — суровый делегат из Тринадцатого. Ровным, механическим тоном он зачитывал бесконечный реестр злодеяний: шестьдесят Голодных игр, три Квартальных бойни, сорок семь задокументированных актов геноцида. Программа хайджекинга, уничтожение мирного населения... Список казался бесконечным.

Наконец, слово предоставили Сноу.

Он поднимался тяжело, с видимым усилием преодолевая сопротивление старых суставов. Откашлявшись, он вновь окинул зал пронзительным взглядом.

— Виновен, — произнес он.

По залу прокатился вздох изумления, сменившийся тишиной.

— Я признаю вину по каждому из названных пунктов. И во многом другом, что не вошло в ваш список из-за неполноты ваших архивов, — он едва заметно склонил голову, словно подтверждая прописную истину. — Шестьдесят лет я стоял у штурвала этой страны. Я совершал то, что считал залогом её незыблемости. Вы клеймите это преступлениями. Я же всегда называл это большой политикой.

По залу прокатился ропот возмущения, нарастая подобно штормовой волне. Койн властным жестом подняла руку, призывая присутствующих к порядку.

— Вся разница, — невозмутимо продолжал Сноу, — лишь в точке зрения. Историю, как известно, пишут триумфаторы. Я потерпел крах — и в ваших глазах я преступник. Вы одержали верх — и провозгласили себя освободителями.

— Это дешевая демагогия, — ледяным тоном отрезала Койн.

— Это голая правда, — Сноу медленно повернулся к ней. — И, раз уж мы заговорили об истине, позвольте мне добавить еще кое-что. Терять мне нечего, ведь мой смертный приговор — дело решенное.

Китнисс внутренне подобралась. Вот оно. Тот самый момент, ради которого он затеял эту игру.

— Вы ставите мне в вину Голодные игры. Что ж, это справедливо. Я был их идеологом, я направлял их и использовал как инструмент абсолютного контроля. — Сноу выдержал театральную паузу. — Но известно ли вам, что ваш новоиспеченный президент лелеет точно такие же планы?

На краткое мгновение в зале повисла звенящая тишина, которая тут же взорвалась неистовым многоголосьем. Койн вскочила со своего места:

— Это предсмертная ложь! Жалкая попытка посеять раздор в наших рядах...

— Это чистая правда, — спокойно перебил её Сноу, и его голос странным образом перекрыл шум толпы. — И вам это прекрасно известно. Как известно и мисс Эвердин. Как известно любому, кто обладает хотя бы крупицей проницательности.

Китнисс оцепенела. Она действительно это знала. Не обладая прямыми доказательствами, она чувствовала это кожей. В обрывках фраз, в косых взглядах, в разговорах, которые внезапно затихали при её появлении. В этих двусмысленных планах «символического возмездия», о которых шептались в стерильных коридорах Тринадцатого.

Сноу смотрел прямо на неё, и в его взгляде читалось нечто пугающе похожее на сочувствие.

— Президент Койн намерена провести финальные Голодные игры, — продолжал он чеканить слова. — На арену бросят детей Капитолия. Двадцать четыре ребенка — отпрыски чиновников и высших чинов, тех, кого вы назначили виновными. Они примут мучительную смерть на глазах у всего Панема, пока вы будете рукоплескать их агонии.

— Замолчи! — выкрикнул кто-то из толпы. Его поддержали десятки гневных голосов.

Однако были и те, кто хранил молчание. Те, кто устремил на Койн взгляды, полные сомнения и немого вопроса. Китнисс была одной из них.

Койн тем временем взяла себя в руки; её лицо вновь превратилось в непроницаемую маску.

— Подсудимый пытается манипулировать трибуналом, — произнесла она с подчеркнутым холодом. — Впрочем, ничего иного от него и не ждали. Вся его жизнь была построена на манипуляциях.

— Возможно, — легко согласился Сноу. — Но я не лгу. Не сейчас. В чем смысл? Вы отправите меня на эшафот при любом раскладе.

Он вновь обвел собрание тяжелым, пронзительным взглядом.

— Вы пребываете в сладком забвении, полагая, что одержали победу. Верите, будто мир преобразился и отныне всё будет иначе, — он медленно покачал головой, и в этом жесте читалось почти искреннее сожаление. — Вы заблуждаетесь. Вы лишь сменили декорации. На место диктатора в розах пришел диктатор в белых одеждах. Место детей дистриктов на Арене займут дети Капитолия.

— Это наглая ложь! — донеслось из зала.

— Это зеркало, — парировал Сноу, опускаясь на скамью подсудимых. — Всмотритесь в него пристальнее. Возможно, вы разглядите в нем нечто, чего раньше не замечали.

Спустя десять минут заседание было прервано. Официальной причиной назвали необходимость проведения закрытого совещания, однако истина была очевидна всем: Койн стремительно теряла власть над настроением зала.

Китнисс вышла на улицу; её била крупная дрожь.

Это не был холод мартовского утра. Это была дрожь осознания.

Сноу не лгал.

Она чувствовала это всем своим существом — тем самым первобытным инстинктом, который не раз спасал ей жизнь на Арене, предупреждая об угрозе за мгновение до того, как разум успевал её осмыслить.

Он произнес истину.

И эта истина оказалась куда более зловещей и сокрушительной, чем всё, что она могла себе вообразить.