Джоанна резко поднялась. Она принялась мерить палату шагами — три стремительных шага к стене, три обратно, словно хищник в клетке.

— Игры, — выплюнула она это слово. — Она действительно жаждет Игр. Для капитолийских детей.

Китнисс хранила молчание, не сводя глаз с Пита. Его лицо оставалось пугающе неподвижным, застывшим в неестественном покое.

«Койн уже планирует новые Игры. Справедливость — так она это называет».

Слова Сноу. Те самые слова, произнесенные в кабинете за мгновение до катастрофы. Он не лгал. Он предостерегал их.

— Сноу не лгал, — произнесла Китнисс так тихо, что звук едва коснулся стен.

— Что? — Джоанна замерла на полушаге.

— Там, в кабинете… Он сказал, что Коин готовит Жатву. Я сочла это ложью, последней попыткой посеять между нами вражду.

— А теперь?

Китнисс подняла на неё взгляд, в котором читалась ледяная ясность.

— Теперь я больше в этом не уверена.

Джоанна опустилась на стул. Тяжело, сокрушенно, будто из неё в одночасье выкачали весь воздух.

— «Символические Игры», — с ядом в голосе процитировала она. — «Акт высшей справедливости». Знаешь, как это называется на самом деле?

— Как?

— Месть, — Джоанна произнесла это слово так, словно оно горчило на языке. — Та же бесконечная цепь, только звенья поменялись местами. Дети Капитолия вместо детей дистриктов. Словно эта рокировка способна что-то исправить.

Она замолчала, а затем добавила едва слышно:

— Мы за это проливали кровь? Чтобы просто сменить одних жертв на других?

Китнисс не нашлась с ответом. У неё не было слов, способных оправдать это «новое» будущее.

За окном пробуждался Капитолий. Первый рассвет нового миропорядка. Люди выбирались на улицы — робкие, озираясь по сторонам. Еще вчера здесь властвовала смерть, а сегодня город пестрел новыми флагами и лозунгами. И над всем этим — голос Коин, льющийся из каждого динамика.

Временный президент.

Китнисс невольно вспомнила Сноу. Чуть больше шестидесяти лет назад он тоже начинал как «временный» лидер — устранив всех прочих конкурентов на этот пост. Временные меры, перерастающие в вечность. Чрезвычайные полномочия, ставшие законом. Переходный период длиной в жизнь.

— Ты ей не веришь, — констатировала Джоанна. Это не было вопросом.

— А ты?

Молчание Джоанны было красноречивее любого признания.

— Сейчас это вторично, — наконец произнесла Китнисс. — Сейчас единственное, что имеет значение — это он.

Она кивнула в сторону койки.

— Когда он придет в себя, мы решим, что делать. С Коин, с Играми, со всей этой страной.

— А если он не очнется?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и холодный, как надгробная плита.

— Очнется, — отрезала Китнисс. — Он всегда возвращается.

Джоанна долго и пристально вглядывалась в её лицо.

— Ты действительно в это веришь?

— Я верю в него.

Воцарилось безмолвие.

За окном пульсировал звуками новый мир: в лихорадочный гул толпы вплетались обрывки музыки и победные выкрики. Где-то уже праздновали триумф, где-то в тишине оплакивали павших, а кто-то в растерянности пытался осознать, как жить в этой новой реальности.

В палате же властвовала тишина, нарушаемая лишь мерным гудением мониторов и глубоким, размеренным дыханием Пита.

— Знаешь, что пугает меня сильнее всего? — внезапно спросила Джоанна.

— Что именно?

— То, что Сноу не лгал. — Она горько усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Не во всём, конечно. Но здесь он попал в цель. Коин ничем не лучше его. Просто другая сторона всё той же монеты.

Китнисс сосредоточенно обдумывала это. В её голове эхом отдавались слова Сноу, бесстрастный голос Коин из динамиков и образы капитолийских детей, которых уже обрекли на арену.

— Возможно, — отозвалась она. — А возможно, и нет. Пока нам это доподлинно неизвестно.

— А когда узнаем, может быть уже слишком поздно.

— Может и будет, — Китнисс крепче сжала ладонь Пита. — Но сейчас не время для политики. Сейчас важен только он. Всё остальное — потом.

Джоанна медленно кивнула, принимая этот довод.

— Хорошо, — она откинулась на спинку стула, прикрыв глаза. — Сначала он. А потом — весь мир.

— Вместе.

— Да, — подтвердила Джоанна. — Только вместе.

И они погрузились в ожидание.

***

Время утратило четкие контуры.

Снаружи бушевал триумф: в воздухе дрожали звуки музыки, восторженные вопли и беспорядочная стрельба в небо. Капитолий упоенно праздновал собственное поражение — или, по крайней мере, старательно имитировал радость. В этом хаосе было невозможно разобрать, где заканчивается искреннее облегчение и начинается парализующий страх перед новыми хозяевами жизни.

В палате же властвовала нерушимая тишина, оттеняемая лишь электронным гудением мониторов и мерным, едва слышным дыханием Пита.

Китнисс застыла, словно изваяние. Она по-прежнему сжимала его ладонь — пальцы были прохладными, но живыми. Под кожей бился пульс, ровный и упрямый. Пит был там, в недосягаемой глубине своего сознания, и он медленно находил дорогу назад.

Джоанна принесла кофе — черный, невыносимо горький, в помятой жестяной кружке. Китнисс сделала глоток, обжегшись, и молча поставила кружку на пол.

— Спасибо.

— Пустяки.

Джоанна опустилась рядом — не на стул, а прямо на пол, привалившись спиной к стене и вытянув уставшие ноги. Каждая линия её фигуры кричала о запредельном изнурении. Наступило долгое молчание, лишенное тяжести, — безмолвие двух душ, которым не требуются слова, чтобы разделить общую ношу.

— Я была уверена, что он тебя убьет.

Джоанна произнесла это негромко, не отрывая взгляда от потолка.

— В тот миг, когда Сноу произнес код. Его глаза… они стали пустыми, мертвыми.

Китнисс слишком хорошо помнила прошлый раз, когда протокол сработал. Железная хватка на горле, мучительный дефицит кислорода и ледяной, чужой взгляд Пита за мгновение до того, как его оттащили.

— Я тоже так думала, — отозвалась она.

— Но ты не шелохнулась. Не вскинула лук. Просто стояла и ждала.

— Я не могла поступить иначе.

— Но почему?

Китнисс задумалась, пытаясь нащупать истину. Почему она не защищалась, когда вороненое дуло смотрело ей прямо в сердце?

— Потому что это был он, — наконец выдохнула она. — Несмотря на остекленевший взгляд и палец на спусковом крючке. Это был Пит. И в самой глубине души я знала: он не нажмет на спуск.

— Откуда такая уверенность?

— Не знаю, — Китнисс покачала головой. — Просто знала, и всё.

Джоанна издала короткий, сухой смешок.

— Вера. Любовь. Вся эта высокопарная чепуха, — она помедлила, смягчая тон. — Оказывается, она всё-таки работает.

— Оказывается.

Тишина воцарилась вновь, но на этот раз она была иной — более мягкой, почти теплой.

— Что ждет нас впереди? — тихо спросила Джоанна. Китнисс не сразу уловила масштаб вопроса.

— Ты о Панеме? О режиме Койн?

— Я о нас.

Китнисс перевела взгляд на Пита, затем на Джоанну, а после — на собственные руки. Одна из них покоилась в ладони Пита, другая судорожно сжимала кружку с давно остывшим кофе.

— Я не знаю, — призналась она. — У меня никогда не было… ничего подобного.

— Ни у кого не было, — Джоанна усмехнулась. В этой усмешке не осталось ни яда, ни желчи — лишь сухое признание реальности. — Три надломленных души. И одна из них сейчас по ту сторону сознания.

— Он выбрал меня. Давно. Еще тогда, на первых Играх.

— Я знаю.

— И все же ты здесь.

— Да.

Джоанна не отвела взгляда. Она смотрела прямо и обезоруживающе честно — так, как умела только она.

— Я не пытаюсь его отвоевать, я уже говорила тебе об этом, — отчеканила она. — Если ты опасалась именно этого.

— Нет, я думала совсем о другом.

— О чем же?

Китнисс мучительно подбирала слова. Ей всегда было сложно говорить о сокровенном; чувства казались куда понятнее, пока оставались безымянными.

— Я действительно не хочу, чтобы ты уходила, — выдохнула она наконец. — Я… привыкла. К тебе. К нам троим. Когда ты рядом, эта ноша кажется легче. Не знаю почему.

Джоанна долго хранила молчание.

— Это ненормально, — произнесла она. — То, о чем ты говоришь. Втроем… люди так не живут.

— Ничто из того, что с нами произошло, не вписывается в рамки нормального, — возразила Китнисс. — Игры, бойня, хайджекинг… Мы давно оставили «нормальность» за порогом этой войны.

— Справедливо.

Тишина сделалась напряженной, полной немого ожидания.

— Решение за ним, — отрезала Джоанна. — Когда он очнется. Это его жизнь. Его воля.

— Знаю.

— И если он выберет только тебя — я исчезну. Без лишних слов, без драм и обид. Просто уйду.

— Знаю.

— Но если он захочет… — Джоанна осеклась.

— Если он захочет — ты останешься?

— Да.

Китнисс медленно кивнула, принимая это.

— Хорошо. Значит, подождем. И спросим его самого.

Внезапный звук. Тихий, почти призрачный шорох. Китнисс затаила дыхание. Пит шевельнулся.

Пальцы, которые она согревала в своих ладонях, едва заметно дрогнули. Но для нее это движение было подобно грому.

— Пит? Она склонилась к нему. Джоанна в мгновение ока оказалась по другую сторону койки.

Его губы беззвучно задвигались, словно в попытке договорить неоконченную фразу из сна. Веки мелко подрагивали — он отчаянно пытался разомкнуть их, но силы еще не вернулись.

— Пит, ты слышишь? Ты меня слышишь?

Ответа не последовало, но его пальцы сжались. Слабо, почти невесомо — но это было осознанное пожатие. Он чувствовал ее присутствие, где бы ни блуждало сейчас его сознание.

— Мы здесь, — прошептала Китнисс. — Когда ты вернешься, мы будем здесь.

Джоанна положила свою ладонь поверх их сцепленных рук. Три руки, сплетенные воедино. Как перед тем роковым штурмом. Как всегда, когда решалась их судьба.

— Обе здесь, — добавила она хрипло. — Так что давай, пекарь, хватит прохлаждаться. Там снаружи целый новый мир, и кто-то должен печь в нем хлеб.

Пит не открыл глаз. Еще нет. Но уголки его губ едва заметно дрогнули в подобии улыбки. Он услышал. Он понял. И этого — пока — было более чем достаточно.

***

Освещение переменилось.

Китнисс не уловила мгновения, когда это произошло — время в палате застыло, став густым и тягучим, точно мед. Но в какой-то миг она подняла голову и осознала: за окном занимается утро. Настоящее, первозданное утро, лишенное багрового зарева пожаров и резких всполохов прожекторов. Начинался солнечный день.

Она поднялась. Ноги онемели — сколько она просидела без движения? Часы? Сутки? Первые шаги отозвались тупой болью, но она заставила себя дойти до окна.

Перед ней раскинулся Капитолий.

Город внизу напоминал израненного, но всё еще живого зверя. Кое-где еще курился ленивый дым, уже не пугающий, а скорее декоративный. Городской пейзаж уродовали руины и воронки от взрывов, но величественные башни, шпили и сияющие стеклянные купола уцелели — они пережили эту войну так же, как привыкли переживать всё остальное.

На улицы начали выходить люди.

Это не были солдаты или Миротворцы. Обычные горожане выбирались из своих укрытий, щурясь на непривычно яркий свет и озираясь по сторонам. Они двигались осторожно, недоверчиво, напоминая зверей, впервые покинувших норы после долгой зимы. Кто-то тащил узлы с вещами, куда-то целеустремленно шагая, а кто-то просто замер, не в силах оторвать взгляда от чистого неба.

Это были первые, робкие шаги нового мира.

Китнисс прижалась лбом к стеклу. Его живительная прохлада отрезвляла.

Война закончилась.

Она повторяла эти слова про себя, точно священную мантру. Пыталась заставить себя поверить. Пыталась хоть что-то почувствовать.

Война закончилась. Сноу повержен. Цитадель пала. Мы одержали победу.

Слова казались правильными, но никак не желали складываться в единую картину. Они были похожи на осколки разбитой чаши: каждый фрагмент на месте, но самой чаши больше не существовало.

Торжество не ощущалось как победа.

Слишком велика была цена. Финник — искалеченный, в госпитале через несколько палат. Бесчисленные бойцы, чьи имена уже стерлись из памяти, ставшие прахом и пеплом. Дистрикты, превращенные в выжженную землю. Дети, чьи жизни оборвались, не успев начаться.

И Пит — там, за её спиной, в пограничном состоянии, из которого он мог никогда не вернуться.

Какая же это победа?

Позади послышались тихие шаги. Джоанна поравнялась с ней и тоже уставилась на городской пейзаж.

— Красиво, — произнесла она негромко. — По-своему, в этом хаосе разрушений.

— Да.

— Словно лесное пожарище. Всё кругом черное, мертвое. Но ты кожей чувствуешь, что скоро сквозь пепел пробьется молодая трава.

Китнисс промолчала. В её памяти всплыли леса вокруг Двенадцатого дистрикта. Прим видела, как они полыхали, когда её увозили на ховеркрафте — бескрайнее море огня. Дом, который перестал существовать.

— Что теперь? — спросила Джоанна.

Тот же вопрос терзал Китнисс с самой минуты выхода из дворца.

— Теперь… — Китнисс мучительно подбирала слова. — Суд над Сноу. Формирование правительства. Разборки с Койн и её амбициями. Придется разгребать всё это.

— И символические Игры.

— Да. И это в первую очередь.

Джоанна издала короткий смешок.

— Звучит как обыденный список дел: постирать, погладить, низложить тирана, предотвратить новую резню.

— Что-то в этом роде.

— Ну, по крайней мере, скучать нам не придется.

На губах Китнисс на мгновение промелькнула тень улыбки. Почти настоящей.

— Ты думаешь о доме? — спросила Джоанна.

Вопрос застал Китнисс врасплох.

— О каком доме ты говоришь?

— О любом. О том месте, куда ты направишься, когда всё это кончится. По-настоящему, бесповоротно кончится.

Китнисс задумалась, перебирая в памяти обломки прошлого. Двенадцатый дистрикт превращен в пепелище. Деревня Победителей — лишь ряд пустых глазниц мертвых окон. Тринадцатый — холодный бетонный бункер, залитый бездушным светом ламп. Нигде не осталось ничего, что можно было бы согреть словом «дом».

— Не знаю, — ответила она глухо. — У меня больше нет дома.

— У меня тоже.

Джоанна произнесла это буднично, без тени жалости к себе — просто констатировала факт.

— Седьмой давно перестал быть для меня пристанищем. Там некому меня встречать. Все, кого я когда-то любила, лежат в земле. Сноу позаботился об этом.

Она сделала паузу, глядя в пустоту перед собой.

— А может, в этом есть свой смысл. Нет привязанностей — нет и боли. Ты вольна идти на все четыре стороны.

— Или строить нечто новое.

Джоанна резко повернула голову.

— Строить?

— Дом — это ведь не географическая точка, — Китнисс сама удивилась той ясности, с которой пришли эти слова. — Это люди. Те, кто идет с тобой плечом к плечу.

Она обернулась к койке. Взгляд её смягчился, скользнув по бледному лицу Пита, по его сомкнутым векам и вздымающейся в такт дыханию груди.

— Мой дом — здесь.

Джоанна проследила за её взглядом. Молчание затянулось.

— Возможно, в твоих словах есть правда, — наконец произнесла она. — Возможно, дом — это просто там, где тебя всё еще ждут.

— В таком случае, у тебя он тоже есть.

Джоанна иронично вскинула бровь:

— И где же?

— Тоже здесь, — Китнисс обвела рукой палату, задержав жест на Пите и на себе самой. — С нами. Если ты, конечно, этого хочешь.

Наступила пауза — длинная, густая, почти осязаемая. Джоанна не ответила. Она поспешно отвернулась к окну, но Китнисс успела заметить, как судорожно она сглотнула и как едва заметно дрогнули её плечи.

— Ладно, — выдохнула Джоанна спустя вечность. Её голос звучал хрипло. — Ладно. Поживем — увидим.

Это было согласие. На языке Джоанны Мейсон это было безоговорочное «да».

Они стояли у окна — две женщины, созерцающие рождение нового мира. За их спинами спал Пит. Раненый, но живой. Впереди простиралась пугающая неизвестность: Койн с её опасными амбициями, предстоящий суд и Панем, который предстояло кропотливо собирать из осколков.

Но они были вместе. И это было началом. Не сказочным финалом, не абсолютной победой. Просто — началом новой главы.

***

Китнисс вернулась к постели.

Она опустилась на край койки — туда, где ткань уже протерлась от её бесконечного бдения. Привычным движением, ставшим почти священным ритуалом, она вновь взяла ладонь Пита в свою.

Джоанна осталась у окна. Её взгляд был прикован к городу, к суетящимся внизу людям и к алым флагам, что теперь венчали каждое здание. Полотнища с эмблемой Сойки-пересмешницы гордо развевались на ветру — неоспоримый символ триумфа. Или знак новой диктатуры. Смотря с какой стороны взглянуть.

— Я думаю о прошлом, — негромко произнесла Китнисс, обращаясь скорее к тишине палаты. — О Голодных играх. О Квартальной бойне. О войне.

Джоанна не обернулась, но по её застывшему силуэту было ясно: она ловит каждое слово.

— О том мальчике с хлебом, который спас меня от голодной смерти, когда мне было одиннадцать. Он ведь даже не знал меня тогда. Просто протянул хлеб — и вся моя жизнь потекла по другому руслу.

Китнисс вглядывалась в лицо Пита. Сейчас оно казалось умиротворенным, будто за плотно сомкнутыми веками он видел что-то светлое и доброе.

— И о мужчине, который нашел в себе силы сокрушить программу, только чтобы не причинить мне вреда. Всего несколько часов назад. Я уже потеряла счет времени…

Она крепче сжала его пальцы.

— Один и тот же человек. Несмотря на всё, что они с ним сотворили. Несмотря на тот яд, что они вливали в его разум. Его суть осталась нетронутой. Он остался собой.

В палате слышалось лишь мерное гудение мониторов. Откуда-то издалека доносились отголоски празднества — а может, и новых беспорядков; в этом безумном мире одно было неотделимо от другого.

— Я не знаю, что готовит нам завтрашний день.

Китнисс говорила вслух уже не для себя и не для Джоанны. Она обращалась к нему — к человеку, который, быть может, слышал её сквозь толщу своего забытья.

— Я не знаю, каким станет обновленный Панем. Не знаю, на что решится Коин. И не знаю, сумеем ли мы остановить эту новую резню — эти проклятые «символические Игры» для капитолийских детей.

Она сделала паузу, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

— Сноу предостерегал меня. Я отказывалась верить, считая это его последним коварством. Теперь же я ни в чем не уверена.

За окном раздался резкий хлопок. Праздничный фейерверк или случайный выстрел? Грань между ними окончательно стерлась.

Прошел час, а может, и два. Время в стенах палаты текло причудливо: оно то застывало в неподвижности, то неслось вскачь, не оставляя ориентиров.

Джоанна принесла еще кофе. Затем — одеяла, заметив, что Китнисс начала бить мелкая дрожь. В конце концов она просто опустилась рядом и погрузилась в молчание. Порой тишина — это самое ценное, что один человек может подарить другому.

За окном простирался Капитолий. Новый день лениво полз над крышами, заливая улицы бледным, неживым светом зимнего солнца. Это был первый полный день в мире, где больше не было Сноу. Первый день эпохи Койн.

Китнисс невольно вспомнила о Хеймитче. Где он сейчас? Забылся ли в пьяном угаре где-нибудь в темном углу, отмечая триумф? Или так же, как и она, вглядывается в очертания нового мира, задаваясь вопросом: за это ли они проливали кровь?

Она думала о Прим, о матери. Живы ли они? Вести из Тринадцатого доходили лишь жалкими обрывками — Койн железной хваткой держала под контролем все каналы связи. Разумеется, иначе и быть не могло.

Вспомнила о Финнике: он лежал всего в трех палатах отсюда. Без ноги, искалеченный, но живой. С ним была Энни. Хоть один островок света в этом океане мрака.

Думала о Гейле. Он где-то там, в лабиринтах города, координирует зачистку или выполняет иные приказы. Они не проронили ни слова с того момента, как переступили порог дворца. Возможно, их общение на этом и закончится. Некоторые связи обрываются не грохотом взрыва, а удушающей тишиной.

И, конечно, она думала о Пите.

О том, что предстанет перед его взором, когда пелена забвения спадет. Что она сможет ему рассказать? Как найти слова, чтобы объяснить: война официально окончена, но истинный мир так и не наступил? Что Сноу гниет в камере, но его место на троне уже занято Койн. Что их победа подозрительно напоминает поражение.

Пит пошевелился.

Движение было едва уловимым — дрогнули пальцы, чуть качнулась голова. Китнисс замерла, боясь неосторожным вздохом спугнуть это хрупкое возвращение. Его губы шевелились, беззвучно складываясь в слова, которым еще только предстояло родиться.

Она склонилась к самому его лицу, ловя каждое движение. Одно-единственное слово сорвалось с его губ — скорее выдох, чем звук, едва различимый шелест: — …дома…

Китнисс зажмурилась. По щеке скатилась обжигающая капля, и она не сразу осознала, что это слезы.

Дома.

Там, в вязкой черноте своего сна, в глубинах сознания, из которых он мучительно пробивался к свету, он думал о доме.

— Да, — прошептала она в ответ. — Мы найдем дом. Обязательно. Вместе. Я обещаю тебе.

Джоанна подошла ближе и молча положила руку ей на плечо.

— Он что-то произнес?

— Дома. Он сказал: «Дома».

Джоанна промолчала, лишь на мгновение прислонилась головой к её плечу — просто так, чтобы разделить тяжесть момента. Трое выживших. Двое — в реальности, один — на самом её пороге. Но они были едины.

— Он придет в себя, — уверенно произнесла Джоанна. — Совсем скоро. Может, завтра, может, через пару дней. Но он вернется.

— Я знаю. — И тогда мы со всем разберемся. С Койн, с её Играми, со всем этим прогнившим миром.

***

За окном продолжал пробуждаться Капитолий.

Городские улицы наполнялись людьми: одни спешили праздновать падение тирана, другие — укрыться в тенях, надеясь на забвение. Третьи же выходили мстить — за семьдесят пять лет кровавой жатвы Голодных игр, за каждую жизнь, принесенную в жертву арене.

В глубине кабинетов Альма Койн уже диктовала новые приказы. Где-то спешно формировались Трибуналы, а первые жители Капитолия уже замерли у кирпичных стен в ожидании «справедливости» — или того, что новая власть решила так называть.

Война официально завершилась. Но именно сейчас начиналось самое сложное испытание.

Нужно было осознать, ради чего на самом деле проливалась кровь. И, что еще важнее — удержать этот новый мир от превращения в то самое чудовище, против которого они восстали.

Пит не пришел в себя в тот день. И на следующий — тоже.