Двое суток. Сорок восемь часов тишины и восстановления.

Пит замер у окна, вглядываясь в мрачный силуэт президентского дворца. По прямой их разделяло всего три километра. В слабом отсвете пожаров, бушующих на западе, отчетливо проступали шпили здания. Там, на окраинах, еще гремели бои — отвлекающие маневры, изматывающие противника. Но решающий удар должен был обрушиться именно здесь.

Он отошел от окна и приступил к разминке. Каждое движение было медленным, выверенным, полным холодного контроля. Пит проверял свое тело — единственный инструмент, имевший значение в предстоящей схватке.

Бок. Наклон влево, затем вправо. Боль почти утихла, сменившись лишь легким чувством натяжения там, где еще два дня назад зияла рваная рана от касательного попадания.

Плечо. Круговые движения по полной амплитуде. Сквозное ранение затянулось с такой скоростью, будто миновал месяц, а не сорок восемь часов. Подвижность восстановилась полностью.

Бедро. Он присел, затем резко выпрямился. Десять раз, двадцать... В суставе ощущалась мимолетная скованность, но она не была помехой. Пуля засела глубоко — хирург потратила минут двадцать, извлекая свинец и сквозь зубы проклиная близость раны к артерии.

Три пулевых отверстия. Двое суток назад он не мог сделать и шага без посторонней помощи. Сегодня он снова был готов убивать.

Пит извлек нож из ножен на предплечье. Клинок привычно крутанулся в пальцах — рефлекс, доведенный до автоматизма годами изнурительных тренировок. В тусклом свете блеснула сталь. Рука была тверда. Никакой дрожи.

Курирующий хирург сначала назвала это «невозможным». Позже — «аномальной регенерацией». В конце концов она просто замолчала, покачала головой и подписала бумаги о выписке, так и не решившись взглянуть ему в глаза. За годы войны она видела немало чудес и ужасов, но Пит Мелларк явно не вписывался в привычные рамки человеческой физиологии.

Сам Пит знал истину. В этом не было ни магии, ни чуда. Только подготовка. Многолетняя закалка тела, приученная восстанавливаться за гранью биологических пределов. Легендарный «Баба-Яга» выживал не благодаря неуязвимости, а потому что его плоть научилась исцеляться со скоростью, которую медицина считала мифом. И теперь эти способности — по мистическому стечению обстоятельств — принадлежали ему.

Синеватое мерцание голограммы Боггса возникло в центре комнаты. Лицо командующего казалось серым от усталости, а за его спиной угадывался лихорадочный ритм командного пункта.

— Дворец в кольце, — произнес он, опуская формальности. — Мы готовы к решающему броску. Семь тысяч бойцов заняли позиции. Артиллерия, авиация, саперы — всё приведено в действие согласно плану.

Пит лишь коротко кивнул. Китнисс и Джоанна замерли у стены — два неподвижных силуэта, ловящих каждое слово. Гейл сидел в углу, сосредоточенно перебирая винтовку; он не поднимал взгляда, словно весь мир для него сейчас сузился до блеска вороненой стали.

— Но возникла проблема, — голос Боггса стал тяжелее. На экране за его плечом развернулась детальная трехмерная схема резиденции. Подвальные уровни уходили глубоко в недра земли, и там, в самой нижней точке, зловеще пульсировал алый маркер. — Система «Судный день». Прямо под фундаментом заложен ядерный заряд. Пятьдесят килотонн.

В комнате воцарилась мертвая тишина.

— Если Сноу нажмет на спуск, весь президентский квартал превратится в оплавленный кратер. Радиус гарантированного уничтожения — два километра.

Гейл наконец поднял голову:

— Каковы потенциальные потери?

— Из наших — около пяти тысяч. Почти все, кто сейчас окружает дворец, — Боггс на мгновение замолк, подбирая слова. — Гражданских в прилегающих секторах — еще порядка двадцати тысяч. И, разумеется, все, кто находится внутри здания. Это прямые потери, без учета долгоиграющих, от радиации.

Двадцать пять тысяч жизней. Одна кнопка.

— Неужели Сноу готов покончить с собой, лишь бы забрать всех в могилу? — спросила Китнисс. Её голос звучал ровно, но Пит уловил в нем знакомую ноту — не страх, а мрачное узнавание. Она понимала эту логику. Она уже видела её в действии.

— Аналитики единодушны — да, готов, — Боггс устало потер переносицу. — Он активирует детонатор в момент прорыва, когда осознает окончательный крах. Это будет его последний жест: если победа не принадлежит ему, она не достанется никому.

— Обезвредить снаружи возможно? — подал голос Гейл.

— Исключено. Заряд надежно экранирован, никакие глушилки его не берут. Единственный путь — физическое вмешательство. Нам нужен прямой доступ к пульту и код деактивации.

— У кого код? — коротко спросил Пит.

Боггс посмотрел ему прямо в глаза:

— Есть лишь один человек, владеющий этой информацией. Бэйтс.

Бэйтс.

Пит отчетливо помнил его характеристику от разведки: скользкий администратор из ближайшего окружения Сноу, мастерски умевший сливаться с тенями. Официально он занимал пост заместителя министра внутренних дел, но за кулисами его знали как человека, владеющего всеми тайнами режима. Его считали слишком незначительным, чтобы что-то от него скрывать — и в этом была их главная ошибка.

Он вышел на связь с повстанцами восемь месяцев назад. Его мотивы оставались загадкой: то ли внезапное прозрение, то ли инстинкт крысы, первой почуявшей крах тонущего корабля. Койн не верила ему, Пит — тем более. Однако сведения, которые он поставлял, всегда оказывались безупречно точными.

— Бэйтс во дворце, — раздался из динамиков голос Лин; технический специалист продолжала координировать их действия. — Вчера он подал короткий зашифрованный сигнал. Его раскрыли три дня назад, сразу после падения площади. Сейчас он в подвальной камере.

— Он еще жив? — резко спросила Джоанна.

— Пока да. Его подвергают допросам, но он держится. Очевидно, Сноу жаждет выяснить, кому еще Бэйтс успел слить информацию.

— Код? — вновь спросил Пит.

— Он владеет им. Сумел раздобыть ключ прямо перед арестом. Его последнее сообщение гласило: «Ключ у меня. Жду».

Ждет. В сыром подвале, под пытками, осознавая, что каждый вдох может стать последним — и всё равно ждет. Либо безумный храбрец, либо законченный глупец. Впрочем, одно редко исключает другое.

— Я знаю планировку дворца, — произнес Пит.

В комнате мгновенно воцарилась тишина. Все взгляды скрестились на нем.

— Меня держали там какое-то время… во время хайджекинга, — продолжал он подчеркнуто ровным голосом, будто рассуждал о пустяках. — Я помню служебные входы, патрульные маршруты, расположение постов и камер. Я не забыл ничего.

Китнисс смотрела на него, и в её глазах смешались понимание и невыносимая боль.

— Ты действительно хочешь вернуться в то место? — прошептала она.

— Я хочу найти Бэйтса. Вырвать у него код и деактивировать «Судный день» до того, как начнется штурм.

— Это чистое самоубийство, — отрезал Гейл. В его словах не было злобы, лишь сухая констатация. — Дворец кишит охраной. Даже если ты проскользнешь внутрь, выйти обратно…

— Я не говорил, что собираюсь выходить.

Тишина стала почти осязаемой — тяжелой и удушливой.

— Пит… — начала было Китнисс.

— Двадцать пять тысяч человек, — перебил он её. — Если мы начнем штурм без кода, Сноу нажмет на кнопку. Если обезвредим заряд — город устоит. Арифметика предельно проста.

— Математика, значит? — Джоанна невесело усмехнулась. — Пит, вчера ты едва переставлял ноги. У тебя три пулевых отверстия в теле, забыл? Я видела, как тебя волокли на операционный стол.

Вместо ответа Пит повернулся к ней и сделал шаг. Затем еще один. Он двигался легко и плавно, без тени хромоты или скованности.

— Вчера осталось в прошлом.

Джоанна окинула его долгим, оценивающим взглядом — так смотрят на редкое оружие или на нечто, вышедшее за рамки понимания.

— Это ненормально, Мелларк.

— Я в курсе.

Он не стал пускаться в объяснения. Сейчас это было неважно.

— Четверо, — произнес Боггс, подводя черту. — Пит, Китнисс, Джоанна... и Лин. Она разбирается во взрывчатке лучше любого из нас. Если возникнут сложности с пультом деактивации, его навыки станут решающими.

Гейл поднялся. Его руки двигались по памяти, с пугающей точностью собирая винтовку.

— Я бы тоже хотел участвовать.

Он по-прежнему избегал взгляда Китнисс, и она отвечала ему тем же холодным безразличием. Что-то между ними безвозвратно надломилось давным-давно — или же трансформировалось в нечто иное, чему Пит не мог подобрать имени. Теперь они были лишь солдатами. Соратниками, скованными одной цепью. И никем более.

— Финник передает, что удача на нашей стороне, — добавила Лин. — Он сейчас в госпитале, прикован к экранам трансляции. Сказал: «Не вздумайте погибать, мне нужен благодарный слушатель для этой истории».

Пит позволил себе слабую, едва заметную улыбку. В этом был весь Финник: даже после тяжелой операции он не утратил своего неисправимого жизнелюбия.

— Выступление в 03:00, — скомандовал Боггс. — У вас час на сборы. Связь по браслетам, основная частота. Позывной группы тот же — «Феникс». Я возьму на себя координацию внешнего штурма. Как только заряд будет обезврежен — дайте сигнал, и мы начнем атаку.

Голограмма мигнула и окончательно растаяла в воздухе.

Китнисс подошла к Питу почти вплотную. Он кожей чувствовал исходящее от нее тепло сквозь слои униформы.

— Как? — прошептала она. — Как тебе это удается?

Она не стала уточнять, что именно имеет в виду. В этом не было нужды. Пит заглянул в ее серые глаза — измученные, но по-прежнему пылающие тем самым огнем, который он полюбил с их первой встречи.

— Плоть помнит, как бороться за жизнь, — ответил он. — Даже когда разум опускает руки.

Это не было исчерпывающим объяснением, но другого у него не нашлось. Китнисс лишь коротко кивнула. Она приняла этот ответ так же, как принимала всё остальное: его странности, его новую природу и способности, происхождение которых он и сам не осознавал до конца.

Джоанна наблюдала за ними из тени угла, не проронив ни слова. Её пальцы методично поглаживали рукоять топора — нервный жест, ставший привычкой еще в Тринадцатом дистрикте.

Пит, Китнисс, Джоанна, Лин, и Гейл. Против неприступной цитадели Сноу, против легионов охраны и против призрака «Судного дня».

Он был готов к финалу.

***

Подворотня тонула в густой, вязкой темноте. Воздух был пропитан запахом гнилого мусора и едкой химии — то ли разлитого топлива, то ли растворителя. Где-то неподалеку мерно, с пугающей точностью часового механизма, капала вода, отсчитывая последние секунды затишья.

Китнисс уже в третий раз проверяла колчан. Три бронебойные стрелы — их наконечники тускло мерцали, ловя отсветы далеких пожаров. Еще двенадцать обычных. Взрывных не осталось вовсе: последнюю она выпустила там, на площади, поддерживая штурм дезориентированных укреплений миротворцев. Этого должно было хватить. Обязано было хватить.

Она подняла взгляд.

Пит замер у кирпичной стены, проверяя обоймы. На нем снова был черный костюм — Бити прислал замену вчера вечером вместе с лаконичной запиской: «Береги этот. Последний». Тот же безупречный крой, та же строгая элегантность, скрывающая графеновую сетку и кевларовую подкладку. «Похоронный шик», как едко окрестила этот стиль Джоанна.

Он двигался с пугающей легкостью. Никаких следов недавней боли, никакой скованности в суставах.

Китнисс помнила его всего сорок восемь часов назад: три багровых раны, операционный стол, залитый холодным светом ламп, и его лицо, белое, как мел. Она сжимала его ладонь, пока Аврелия стягивала швы на боку, и чувствовала, как мелко дрожат его пальцы — единственная слабость, которую он позволил себе в ту минуту.

Теперь же казалось, будто ничего не было. Словно двое суток чудесным образом заменили месяцы реабилитации, необходимые любому смертному. Это зрелище одновременно пугало и вызывало невольный трепет.

— Ты готов? — негромко спросила она.

Пит не обернулся. Он вогнал обойму в рукоять, и уверенный щелчок затвора эхом отозвался в тишине переулка.

— Нет.

Этот честный ответ был ей дороже любых заверений. Он никогда не лгал ей, даже когда истина ранила.

— Но это не имеет значения, — добавил он, помолчав.

— Расскажи, что там было... во дворце?

Только тогда он повернулся. В ночном полумраке его глаза казались абсолютно черными, лишенными привычной синевы — две глубокие пропасти.

— Комнаты, которые я видел лишь изнутри, — произнес он после долгой, тяжелой паузы. — С той стороны решеток. Коридоры, по которым меня тащили. Двери, за которыми я кричал.

Китнисс сделала шаг к нему и накрыла своей ладонью его руку — ту, что крепко сжимала оружие.

— Это знание поможет тебе?

— Поможет понять, куда не стоит заглядывать.

Он улыбнулся лишь краем губ — мимолетное, безрадостное движение. Это было простое признание того, что даже самое страшное прошлое можно превратить в оружие.

Гейл проверял снаряжение поодаль, в стороне от остальных. Винтовка, пистолет, три гранаты на поясе — всё в идеальном порядке. В рюкзаке покоилась взрывчатка — на случай, если пульт «Судного дня» придется не деактивировать, а разнести в щепки вместе с половиной подвальных уровней.

Он не поднимал глаз на Китнисс. Она отвечала ему тем же молчаливым безразличием.

Когда-то подобная холодность показалась бы ей невыносимой. Было время, когда она мучительно металась между ними двумя: между мальчиком из Шлака и мальчиком с хлебом. Между тем, кто делил с ней голод, и тем, кто спас её от него. Теперь же на месте прежней боли зияла пустота.

Гейл сделал свой выбор — он выбрал войну. Он предпочел ненависть, которая выжигала душу дотла, не оставляя места ни для чего иного.

Китнисс выбрала иной путь.

Она не винила его и не питала к нему злобы. Она просто отпустила его — так отпускают то, что более тебе не принадлежит. Теперь они были лишь бойцами. Товарищами по оружию. Людьми, способными прикрыть друг другу спину в огне сражения. И ничем больше.

Джоанна подошла к Питу. Она нарушила все невидимые границы, приблизившись гораздо ближе, чем того требовали приличия или теснота переулка.

— Эй, кексик, — позвала она.

Он поднял на неё взгляд.

— Да?

— Если нам суждено остаться там навечно… — Она не стала договаривать. Вместо лишних слов она резко вцепилась в его воротник. Сильным, властным рывком она притянула его к себе.

И поцеловала.

Это было стремительно и жестко — поцелуй, полный того жадного голода, который она больше не считала нужным скрывать ни от него, ни от себя, ни от Китнисс, стоявшей в нескольких шагах.

Её губы, горячие и требовательные, пахли крепким кофе и чем-то металлическим — привкусом адреналина, страха и предвкушения схватки. Она целовала его так же, как делала всё остальное в этой жизни: без полумер, без оглядки на последствия, не оставляя себе пути для отступления.

Когда она наконец отстранилась, Пит посмотрел на неё — без тени удивления или замешательства. В его взгляде читалось спокойное, глубокое принятие.

— На удачу, — хрипло, но твердо произнесла Джоанна.

Китнисс наблюдала за этой сценой, не пытаясь вмешаться. Она не отвернулась и, к собственному удивлению, не ощутила того, что диктовали приличия: ни вспышки ревности, ни горечи предательства.

В её душе жило лишь чистое, кристальное понимание.

Джоанна любила его. Её любовь была такой же, как она сама: резкой, яростной, лишенной той нежности, которую она привыкла считать постыдной слабостью. Она любила его через язвительные насмешки, через мимолетные касания и взгляды, в которых было больше правды, чем в любых клятвах.

И Китнисс приняла это. Еще там, в стерильной тишине госпиталя, когда твердо произнесла: «Останься». Когда объяснила Питу свое нежелание заставлять его выбирать или нести новые потери. Теперь их было трое, и они были скованы чем-то, для чего в человеческом языке еще не придумали названия.

Пит повернулся к ней. Он не искал оправданий и не спешил с объяснениями — он просто ждал, глядя на неё своим открытым, прямым взглядом.

Китнисс сделала шаг навстречу. Она бережно взяла его лицо в ладони, словно прикоснулась к драгоценному изваянию. Он не был хрупким — за эти годы он стал крепче стали, — но сейчас ей хотелось касаться его именно так.

Она поцеловала его. Совсем иначе.

Этот поцелуй был мягче и глубже. Время словно замедлило свой бег, и вся вселенная сжалась до этой единственной точки соприкосновения. Она впитывала его тепло, прислушивалась к его дыханию и ощущала кончиками пальцев ритмичное биение пульса. Два года назад она мучилась вопросом, реально ли это чувство или лишь часть декораций для камер. Теперь она знала ответ.

Китнисс отстранилась и заглянула ему в глаза.

— На победу, — произнесла она.

Джоанна, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, наблюдала за ними. На её губах заиграла усмешка — но в ней не было ни капли яда или обиды. Скорее, это было странное, непривычное для неё облегчение.

— Теперь мы квиты, Огненная Китнисс.

Китнисс перевела взгляд на неё.

— Мы никогда не вели счет долгам.

Между ними промелькнуло нечто невысказанное. Они не были соперницами и уж точно не были врагами. Они стали чем-то иным — союзом, рожденным в огне, для которого мир еще не подобрал определения, потому что мир просто не знал таких историй.

Джоанна коротко и резко кивнула.

— Ладно, — бросила она, возвращаясь к привычному тону. — Давайте просто переживем эту ночь. А со всем остальным дерьмом разберемся завтра.

Гейл был невольным свидетелем этой сцены.

Он замер в отдалении, делая вид, что поглощен проверкой магазина — уже в третий раз, хотя количество патронов в нем оставалось неизменным. Его лицо превратилось в непроницаемую маску, и лишь мерное движение желваков на скулах выдавало внутреннее напряжение. Наконец он отвернулся, не проронив ни слова.

Возможно, он всё понял. А может, сознательно заставил себя не понимать. Вполне вероятно, что ему было попросту всё равно — война методично выжгла в нем всё лишнее, включая способность чувствовать то, что не служило делу выживания.

Это не имело значения.

Китнисс смотрела на его спину — широкую, напряженную, застывшую в ожидании приказа. Когда-то она знала каждый изгиб этого тела, когда-то прижималась к нему в лесах дистрикта, спасаясь от ледяного дыхания ночи. Теперь же перед ней был лишь силуэт в предрассветных сумерках. Солдат, отправляющийся на задание.

Пит бросил взгляд на запястье. Светящиеся цифры на тактическом браслете замерли на отметке 02:58.

— Пора.

Он направился к неприметной, изъеденной ржавчиной двери, утопленной в кладку стены. Обычный служебный вход для персонала, лишенный пафоса парадных ворот. Он помнил это место — помнил, как его волокли по этому коридору со скованными за спиной руками, пока в сознании еще отдавался гул от последнего электрического разряда.

Но теперь он входил сюда сам. Свободный. Вооруженный. Смертоносный.

Пальцы механически, повинуясь мышечной памяти, пробежали по кнопкам кодового замка. 4-7-2-9-1-3. Тихий щелчок, и индикатор вспыхнул изумрудным светом.

— Откуда тебе известен код? — негромко спросил Гейл.

— Я следил за тем, как его набирали. В тот день, когда меня вели внутрь.

— И ты запомнил цифры?

— Я запоминаю абсолютно всё.

Дверь отворилась без единого звука — петли были тщательно смазаны. Изнутри пахнуло густой, почти осязаемой темнотой. К запахам хлорки и холодного бетона примешивалось нечто иное — нечто, что Пит узнал бы из тысячи других ароматов. Запах страха, боли и иссушающего отчаяния. Эти стены впитали в себя столько человеческого горя, что, казалось, оно стало частью самой их структуры.

Пит перешагнул порог первым.

Четверо теней скользнули в логово Сноу, вступая в последнюю схватку перед финальным аккордом. Китнисс следовала за ним, сжимая лук с уже наложенной на тетиву стрелой. Следом двигалась Джоанна, чьи пальцы лежали на рукоятях топора и ножа, а жетоны павших товарищей — Марека, Данны, Хорна — едва слышно перезванивали под её курткой. Замыкали строй Гейл и Лин, держа винтовки наготове.

Дверь за ними закрылась. Темнота приняла их в свои объятия.