Пит бросил мимолетный взгляд на часы. Прошло восемь минут с момента их расставания. До вступления Джоанны в игру оставалось меньше двух минут.

Он выхватил нож. Кончик пальца коснулся лезвия — оно отозвалось привычным холодом и бритвенной остротой. Глубокий вдох, медленный выдох.

В наушнике раздался сухой сигнал: три коротких щелчка, два длинных. Джоанна начала.

Снаружи громыхнуло. Серию взрывов сменил неистовый треск выстрелов и захлебывающиеся крики. Само здание ощутимо содрогнулось. Командир вскинул голову, его лицо исказилось в недоумении:

— Что за чертовщина?!

Охранники инстинктивно подались к выходу. Двое сорвались с места мгновенно, не дожидаясь распоряжений. Следом за ними бросились еще трое.

— Южный вход атакован! — рация отозвалась паническим, срывающимся голосом. — Запрашиваем поддержку!

Командир разразился площадной бранью:

— Третий и четвертый — на усиление! Остальным держать сектор! Еще двое солдат покинули зал.

Пит вел бесстрастный подсчет: из девяти осталось двое. В помещении все еще находились четверо операторов и сам командир. Итого — семеро. Шансы выравнивались.

Однако он медлил, выигрывая драгоценные мгновения. Снаружи разгорался настоящий бой. Сквозь шум донесся далекий, но узнаваемый голос Джоанны — судя по яростным интонациям, она осыпала противника отборными оскорблениями. Командир явно нервничал: он метался вдоль пульта, то и дело впиваясь взглядом в мониторы.

— Сколько нападающих? — прорычал он в микрофон гарнитуры. — Неизвестно! Не вижу их! Огонь ведут со всех направлений!

«Со всех направлений». План работал: Джоанна и Китнисс мастерски создавали иллюзию массированного штурма.

Командир принял окончательное решение:

— Пятый, шестой — наверх, живо! Операторам оставаться за консолями. Я свяжусь с штабом.

Последние бойцы охраны исчезли за дверью, и она захлопнулась с тяжелым щелчком. Теперь в зале остались лишь четверо техников и офицер. Пятеро. Пора.

Пит с силой ударил по вентиляционной решетке обоими ногами. Металл со скрежетом вылетел из пазов и с грохотом обрушился на пол. В ту же секунду Пит спрыгнул следом, преодолев трехметровую высоту и мягко спружинив на полусогнутых ногах.

Первый противник даже не успел осознать угрозу. Клинок вошел в основание черепа — смерть была мгновенной; тело еще только начинало оседать на пол, а Пит уже находился в движении.

Второй судорожно дернулся к кобуре. Пит перехватил его запястье, вывернул руку — сухой хруст сустава потонул в коротком крике, который тут же оборвался резким ударом локтя в висок.

Третий вскочил, с грохотом опрокинув стул. Он потянулся за пистолетом, но так и замер, ошарашенно глядя на рукоять ножа, торчащую из собственной груди. Он удивленно моргнул и рухнул навзничь.

Четвертый бросился к двери, надеясь на спасение. Он успел сделать лишь три шага — Пит настиг его за два. Одна ладонь легла на подбородок, вторая — на затылок, резкий рывок в сторону. Хруст шейных позвонков подвел черту.

Четыре трупа. Семь секунд.

Седовласый капитан оказался проворнее, чем можно было ожидать. Пистолет уже покинул кобуру, последовал выстрел. Пит ушел в кувырок; пуля разнесла консоль, подняв тучу искр и осколков пластика. Второй выстрел прошел мимо — Пит уже скрылся за массивной колонной.

— Тревога! — проорал командир в микрофон рации. — Пультовая! Проникновение! Нам нуж...

Нож вылетел из-за колонны молниеносным росчерком. Пит не целил на поражение — нужно было лишь вывести врага из строя. Лезвие вонзилось в плечо, капитан выронил рацию, а ствол пистолета повело в сторону.

Пит вышел из тени. Три размеренных шага. Командир выстрелил еще раз — левой рукой, неуклюже и вскользь. Мимо.

Пит нанес сокрушительный удар в солнечное сплетение, заставив офицера согнуться пополам. Перехватив пистолет, он развернул командира лицом к дверям, превращая его в живой щит. И сделал это вовремя.

Створки распахнулись. Пятеро охранников, покинувших зал минутой ранее, ворвались обратно с автоматами наперевес. Ведущий группы, увидев перед собой командира, замешкался всего на мгновение — ровно на один вдох.

Этого хватило.

Пит открыл огонь из-за спины заложника. Два выстрела — первый боец упал замертво, второй, выронив оружие, схватился за пробитое горло. Капитан дернулся, пытаясь вырваться, но Пит оглушил его ударом рукояти в затылок. Тело обмякло, но офицер остался жив — он еще мог пригодиться.

Третий охранник нажал на спуск. Пит швырнул тело командира вперед, принимая на него свинец, а сам нырнул в сторону, за терминалы. Очередь прошила офицера насквозь и вгрызлась в приборную панель. Живой щит перестал быть таковым.

Пит перекатился вправо. Короткий выстрел из-под консоли — и третий противник рухнул с истошным воем, прижимая руки к перебитым ногам.

Четвертый и пятый открыли шквальный огонь одновременно. Консоль разлеталась в щепки, экраны лопались с оглушительным звоном, искры летели снопами. Пит полз вдоль бесконечных рядов оборудования под градом пуль и битого стекла. Добравшись до края, он осторожно выглянул.

Четвертый как раз ушел на перезарядку. Два точных выстрела. Грудь, голова. Готов.

Пятый резко развернулся, наводя автомат на Пита. Длинная очередь. Боль.

Пуля прошла сквозь правое плечо по касательной. Рубашка вмиг потемнела от крови. Но Пит не замер. Боль была лишь сигналом, который можно отложить на потом; сейчас имело значение только движение.

Он бросился вперед, сокращая дистанцию до стрелка. Тот, не ожидая такой наглости, попятился, и ствол автомата задрался вверх — пули ушли в потолок. Пит врезался в него плечом — раненым, кровоточащим, плевать. Он сбил врага с ног, и они вместе повалились на пол. Автомат отлетел в сторону.

Пальцы охранника сомкнулись на горле Пита. Хватка была железной, удушающей. Пит с силой вдавил большие пальцы в глаза противника. Тот взвыл от боли, и хватка ослабла. Последовал удар локтем в висок. Еще один. И еще.

Всё затихло.

Гулкий топот множества ног. Остальные — те, кто находился на верхних этажах, — уже спешили на подмогу.

Пит подхватил брошенный автомат. В магазине оставалась едва ли половина — но этого должно было хватить. Он переместился к лестничному пролету, занимая позицию.

Первый миротворец возник в проеме — пуля раздробила ему колено. Солдат с криком повалился на ступени, скатываясь вниз; второй выстрел, контрольный, оборвал его мучения. Второй противник проявил смекалку и прыгнул прямо через перила, надеясь застать Пита врасплох. Расчет был верным, но пуля оказалась быстрее: Пит снял его еще в полете. Тело с глухим ударом врезалось в стену и безвольно сползло на пол.

Третий и четвертый ворвались одновременно, заходя с разных флангов. Зал наполнился неистовым грохотом автоматов, пули со свистом разрезали воздух. Пит нырнул за перевернутый массивный стол — металл загудел и задрожал от шквального огня.

Щелчок. Магазин пуст.

Он выхватил пистолет. В обойме оставалось всего шесть патронов. Пит дождался едва уловимой паузы — противники ушли на перезарядку — и стремительным перекатом вышел из укрытия. Два выстрела — третий замертво. Еще два — четвертый.

В стволе осталось лишь два патрона. На лестнице воцарилась тишина.

Пит тяжело поднялся. Реальность по краям начала расплываться: сказывались кровопотеря и запредельный выброс адреналина. Плечо полыхало огнем, правая рука медленно теряла чувствительность. Сейчас это не имело значения.

Он подошел к центральному пульту и нашел нужный тумблер — массивный, ярко-красный, скрытый под прозрачным защитным колпаком. Пит смотрел на него лишь секунду. Одним этим движением он дарил двум тысячам солдат жизнь и безопасный путь через этот проклятый квартал.

Он откинул колпак и до упора повернул рычаг.

На огромных экранах сотни желтых точек — смертоносные поды — мигнули и начали гаснуть одна за другой, точно свечи на ветру. «Деактивировано. Деактивировано...» — бесстрастно рапортовала система.

Прошло всего сорок семь секунд с момента его прыжка из шахты. В зале замерли четырнадцать тел.

Пит медленно опустился на пол, привалившись спиной к холодному металлу консоли, и позволил векам сомкнуться.

— Лин, — произнес он в микрофон. Его голос звучал хрипло, чуждо, словно принадлежал не ему, а какому-то механизму. — Пульт под контролем. Можешь подключаться к системе.

Ответ Лин был полон такого облегчения, что в нем почти физически ощущались слезы:

—Уже в пути.

Голос Джоанны отозвался иначе — в нем слышалась острая, колючая тревога:

— Ты цел, пирожочек?

— Царапина.

— Врешь.

— Совсем немного.

Пит открыл глаза и окинул взглядом пультовую: тела, распластанные в неестественных позах, пятна крови на полу, изуродованное пулями оборудование. Четырнадцать жизней, оборванных за сорок семь секунд. Обыденная рабочая рутина.

Именно это пугало его сильнее, чем само сражение.

Он поднял руку и тупо уставился на ладонь. Своя кровь смешалась с чужой в единый багровый узор, который уже невозможно было разделить. Пальцы начали мелко, едва заметно дрожать — адреналин стремительно испарялся, уступая место нахлынувшей боли.

Скоро здесь будут все. Лин займет место за консолью, окончательно деактивирует оставшиеся поды и передаст обновленные карты Боггсу. Джоанна будет яростно ругаться, накладывая повязку на его плечо. Китнисс будет просто молчать, глядя на него тем самым особенным взглядом, от которого не скрыться.

А он так и будет сидеть среди мертвецов, размышляя о том, как пугающе легко ему всё это далось. Как привычно.

«Монстр», — прошептал в голове знакомый, почти родной голос. — «Ты стал именно тем, кем они так долго пытались тебя сделать».

Может быть. Но остается ли монстр монстром, если ценой своего падения он спасает две тысячи душ?

Пит не знал ответа. И не был уверен, что действительно хочет его услышать.

***

Лин работала в сосредоточенном безмолвии. Ее пальцы порхали над клавиатурой с той уверенной быстротой, что свойственна лишь истинным мастерам: она почти не смотрела на монитор, вводя строки кода и переключая протоколы. Желтые маркеры на карте гасли один за другим, словно звезды, растворяющиеся в лучах рассвета.

— Сто двадцать три пода деактивированы, — доложила она, не отрываясь от консоли. — Сектор семь, сектор восемь, часть девятого... Еще пятьдесят один... сорок... двадцать...

Она на мгновение замерла, вглядываясь в финальные строки отчета.

— Готово. Сто семьдесят четыре ловушки. Все объекты в радиусе действия этого центра управления обезврежены.

Китнисс стояла у проема, который еще недавно был окном. Сквозь щербатый остов рамы она смотрела вниз, на улицу. Там, в блеклом мареве полудня, началось движение. В город входила армия Тринадцатого дистрикта.

Бесконечный серый поток — ровные ряды пехоты, тяжелая техника, угловатые корпуса медицинских транспортов — вливался в Капитолий по артериям дорог, которые еще на рассвете были смертельными ловушками. Солдаты шли открыто, в полный рост, больше не вжимаясь в стены и не ожидая удара из-за каждого угла. Поды безмолвствовали. Мины не детонировали. Автоматические турели застыли, превратившись в бесполезное железо.

Весь этот механизм замер лишь потому, что пятеро — теперь уже только пятеро — первыми проложили здесь путь.

— «Молот», я — «Феникс», — голос Джоанны, зазвучавший в эфире, казался непривычно официальным и сухим. — Сектор семь зачищен. Подтверждаю полную деактивацию всех ловушек в зоне ответственности.

Ответ Боггса пришел незамедлительно. В его усталом голосе промелькнула редкая для этой войны нота — нечто, отдаленно напоминающее надежду.

— Принял тебя, «Феникс». Работа выполнена безупречно. Начинаем полномасштабное продвижение по вашему маршруту.

— Передаем уточненные координаты минных полей. Лин, отправляй.

— Ушло.

Короткий щелчок ознаменовал конец связи.

***

Джоанна примостилась на перевёрнутом ящике, сосредоточенно приводя в порядок свой топор. Движения были методичными, заученными до автоматизма: мерный звук стали о ткань — вжик, вжик, вжик — разрезал тишину пультовой. Чёрная кровь муттов давно успела запечься и превратиться в сухую корку, но Джоанна продолжала чистить лезвие. Ей жизненно необходимо было занять чем-то руки.

В углу, привалившись к щербатой стене, сидел Пит. Его веки были плотно сомкнуты, а лицо казалось пугающе бледным и осунувшимся. Плечо, которое Джоанна перевязала в первую очередь, едва они вошли, выглядело тяжёлым узлом окровавленных бинтов. Марля уже потемнела от влаги, но, по крайней мере, рана больше не пульсировала открытой кровью.

— Две тысячи человек, — негромко произнесла Лин, обессиленно откидываясь на спинку операторского кресла. — Они пройдут этот сектор, и ни один под не сработает.

— Двое погибших, — отозвался Коул.

Он стоял у стены, скованно скрестив руки на груди и не поднимая взгляда от пола. В его кармане тяжёлым грузом лежали два металлических жетона: Марек и Данна.

На пультовую снова навалилось молчание. Лин с трудом сглотнула, прежде чем задать вопрос, который вибрировал в воздухе:

— Это... это стоило того, ведь так?

Никто не поспешил с ответом.

Китнисс отошла от окна и медленно обвела взглядом комнату. Она смотрела на Коула, чьё лицо превратилось в неподвижную маску скорби. На Лин — молодую, объятую ужасом девушку, отчаянно ищущую оправдание трагедии, которого просто не существовало. На Джоанну — та даже не подняла головы, лишь топор продолжал свою монотонную песню: вжик-вжик-вжик. И на Пита — он казался почти призраком, и лишь едва заметное движение грудной клетки подтверждало, что жизнь в нём ещё теплится.

Стоило ли?

Двое мёртвых. Две тысячи живых. Математика войны — сухая, жестокая и неумолимая. Один к тысяче. По любым военным канонам — блестящий размен.

Но Марек никогда не был просто цифрой в уравнении. Марек — это карие глаза и тот самый лающий смех; это двенадцать лет, пройденных плечом к плечу с Коулом. Это чьё-то ожидание дома: жены, детей или старой матери.

И Данна не была единицей. Она была девочкой из подземных бункеров Тринадцатого, которая до сегодняшнего дня не знала тепла настоящего солнца. Которая преодолевала свой парализующий страх шаг за шагом. Которая в свой последний миг звала маму.

Стоило ли?

— Да, — произнёс Пит, не открывая глаз.

Все взгляды сошлись на нем. Пит разомкнул веки; его взор был затуманен болью и смертельной усталостью, но оставался твердым.

— Да, — повторил он, чеканя каждое слово. — Это того стоило. И Марек, и Данна прекрасно понимали, на что идут. Они осознавали риск и сделали свой выбор сами — не мы за них.

— Легко рассуждать, — голос Коула звучал глухо, надломленно. — Ты-то остался в живых.

— Верно. Я жив. А завтра, быть может, настанет мой черед. И тогда кто-то другой будет сидеть в таких же руинах и задаваться тем же вопросом: стоило ли оно того? — Пит на мгновение умолк, переводя дыхание. — И ответ не изменится. Да. Потому что, если мы начнем считать иначе, мы проиграем. И я говорю не о войне. Мы потеряем самих себя.

Коул долго вглядывался в его лицо — тяжело, испытующе. Наконец он медленно, едва заметно кивнул.

— Я отвезу их домой, — произнес сапер. — Когда всё закончится. Обоих.

— Обязательно отвезешь.

Это прозвучало одновременно как клятва и как молитва. На войне между ними нет разницы.

Джоанна поднялась и привычным жестом убрала топор в петлю на спине. Подойдя к Питу, она опустилась рядом на корточки.

— Что с плечом?

— Жить буду.

— Это не ответ, пирожочек.

— Сейчас это единственный ответ, который имеет значение.

Она хмыкнула, и в уголках ее губ промелькнула тень улыбки.

— Ты невыносим. Тебе хоть раз об этом говорили?

— Случалось.

Китнисс подошла к ним и остановилась, глядя на Пита сверху вниз.

— Нам пора уходить, — сказала она. — Боггс прислал координаты временного лагеря. Там врачи и снаряжение. Всего два квартала отсюда.

Пит кивнул и сделал попытку подняться. Джоанна тут же подхватила его под здоровую руку, помогая обрести опору. Он покачнулся, но нашел в себе силы устоять на ногах.

— Сможешь идти? — спросила Китнисс.

— Вполне.

— Врешь.

— Совсем чуть-чуть.

На этот раз почти улыбнулась уже Китнисс. Почти.

Они покинули «Эйфорию» через тот самый служебный вход, который Джоанна поливала огнем еще час назад. Снаружи их встретил совершенно иной мир. Улицы заполонили солдаты Тринадцатого, гудела техника, повсюду царила лихорадочная суета. Офицеры выкрикивали приказы, санитары несли носилки с ранеными, а кто-то просто замер, не в силах отвести глаз от панорамы Капитолия, который еще вчера казался вечным и неприступным.

На них никто не обращал внимания. Пятеро изможденных, покрытых пылью и кровью людей были лишь очередной группой в бесконечном потоке войны.

Китнисс шла плечом к плечу с Питом, готовая подставить плечо при каждом его неверном шаге. Джоанна прикрывала его с другой стороны. Лин и Коул следовали за ними тенями. Два квартала. Десять минут пути по дорогам, которые они сами сделали безопасными.

Китнисс смотрела на серую реку наступающей армии. Две тысячи душ — живых, невредимых, движущихся к своей победе.

Стоило ли оно того?

Она не знала ответа. И никто не знал. Но они исполнили свой долг, и эти люди остались жить. Быть может, в этом и заключался единственный смысл.

***

Апартаменты на третьем этаже когда-то служили домом для человека, не привыкшего себе отказывать. Прежний владелец явно питал слабость к позолоте, тяжелому бархату и пасторальным пейзажам на стенах. Теперь же золото облупилось, бархат пропитался едкой гарью и пылью, а картины висели вкривь и вкось, щеголяя рваными пулевыми отверстиями.

Однако кровать уцелела — массивная, с искусно вырезанным изголовьем и матрасом, который всё еще помнил былую роскошь. Она была достаточно велика, чтобы вместить троих.

Китнисс сидела на самом краю, не сводя глаз с окна. За стеклом раскинулся ночной Капитолий — притихший, зловещий, с редкими всполохами пожаров, лижущими горизонт. Война не прекращалась: где-то там, в иных кварталах, другие люди продолжали убивать и умирать. Но здесь, за этими стенами, воцарилась хрупкая тишина.

Пит лежал на спине с плотно сомкнутыми веками. Его плечо перевязали заново: медик на временной базе обработал рану, наложил аккуратные швы и вколол ударную дозу антибиотиков. Ничего критического, как он выразился: пуля прошла навылет, задев мышцы, но не затронув кость. Через неделю будет как новый.

Через неделю. Если, конечно, доживет.

Джоанна устроилась в глубоком кресле у окна, поджав под себя ноги. Она медленно и сосредоточенно чистила ногти острием ножа, не удостаивая присутствующих даже взглядом.

Тишина затягивалась.

— Как он? — наконец нарушила молчание Китнисс.

— Спит, — отозвалась Джоанна, не поднимая головы. — Или делает вид. С ним никогда нельзя быть уверенной до конца.

— Делаю вид, — голос Пита прозвучал хрипло и сонно. Глаз он так и не открыл. — Но могу и перестать.

— Спи, — отрезала Китнисс. — Тебе необходим отдых.

— Мне нужно много чего. И отдых в этом списке стоит на самом последнем месте.

Джоанна язвительно фыркнула:

— Типичный мученик. «Посмотрите на меня, я воплощение самоотверженности».

— Я не мученик, — спокойно возразил он. — Я реалист.

— Ты идиот, — она с резким щелчком убрала нож. — Идиот, который в одиночку попер против двадцати трех вооруженных людей. Без единого клочка брони.

— Против четырнадцати, — поправил Пит. — Девять купились на твой отвлекающий маневр и покинули зал.

— О, ну тогда всё меняется! Всего-то четырнадцать. Настоящая прогулка в парке.

Пит разомкнул веки и устремил на неё долгий, изучающий взгляд.

— Ты злишься.

— Нет.

— Злишься.

— Я… — Джоанна осеклась и резко отвернулась к окну. — Я просто испугалась. Когда ты перестал выходить на связь. Прошли те двадцать минут, а потом — тишина, серия выстрелов и снова мертвая тишина. Я не знала, что и думать…

Она замолчала, оставив фразу незавершенной.

Китнисс пристально смотрела на неё. Перед ней была Джоанна Мейсон — резкая, колючая, надломленная. Женщина, привыкшая прятать первобытный страх за язвительностью, невыносимую боль — за гневом, а привязанность — за едкими насмешками.

— Я тоже испугалась, — негромко призналась Китнисс.

Джоанна медленно обернулась.

— Когда твой голос исчез из эфира, — продолжила Китнисс. — Когда донеслись звуки боя. Я была уверена… — она тяжело сглотнула, — я была уверена, что на этом всё. Что ты уже не выйдешь оттуда.

— Но он вышел.

— Да. Он вышел.

Они замерли, глядя друг на друга. Две женщины и один мужчина, лежащий между ними — в самом прямом смысле, на этой огромной кровати. В иной ситуации это должно было показаться неловким, странным или даже неправильным. Однако Китнисс не чувствовала ничего подобного. Только бездонную усталость и еще какое-то щемящее, неуловимое тепло, которому она пока не решалась дать имя.

Тишина затянулась. Джоанна долго не сводила глаз с Пита, всматриваясь в его расслабленное во сне лицо, казавшееся сейчас почти умиротворенным.

— Раньше я ничего не чувствовала, — наконец произнесла она. — Ну, убивал он — и что с того? Мы все этим занимаемся, на то она и война. — Она сделала паузу, подбирая слова. — Но теперь… теперь я вижу, что с ним происходит «после». Как он застывает, уставившись в пустоту. Как у него дрожат руки, когда он уверен, что за ним никто не наблюдает. Как сильно он всё это ненавидит.

— Ненавидит? — эхом отозвалась Китнисс.

— Именно, — подтвердила Джоанна. — В нем нет ни капли гордости за содеянное, нет ни грамма упоения. Он просто… выполняет работу. Потому что обязан. Потому что больше некому.

Китнисс молча кивнула. Она понимала, о чем речь — она видела ту же картину.

— В этом его проклятие, — тихо добавила Джоанна. — И его дар. Он способен совершать то, что окончательно ломает других. И при этом не сломаться самому. Почти.

— Почти?

— Почти, — Джоанна подняла на нее взгляд. — Он держится изо всех сил, но трещины уже пошли. Я их вижу. Думаю, ты тоже.

Да, Китнисс их видела. Тонкие, глубокие разломы, скрытые глубоко под кожей. Рано или поздно они неизбежно начнут расти. Настанет день, когда он надломится — не под градом пуль на поле боя, а изнутри, под невыносимым весом всего, что накопилось в душе. Если только рядом не окажется того, кто поможет удержать эти осколки, не давая им рассыпаться.

— Ты его любишь, — произнесла Китнисс. Это не было вопросом — лишь констатацией факта.

Джоанна ответила не сразу. Она задумчиво повертела нож в пальцах и лишь затем убрала его в ножны.

— Не знаю, — выдохнула она наконец. — После всего, через что я прошла… я не уверена, что всё еще способна на это. Любить.

— И всё же?

— Но когда он рядом, мне становится легче дышать. Когда он смотрит на меня, я чувствую себя… настоящей. Не какой-то сломанной игрушкой или титулованной Победительницей. Просто — собой. — Она криво, безрадостно усмехнулась. — Любовь ли это? Понятия не имею. Но это нечто очень важное.

Китнисс погрузилась в молчание, обдумывая услышанное.

— Он смотрит на тебя так же, — нарушила тишину Джоанна. — На нас обеих. Совершенно одинаково. Поначалу я бесилась — думала, он играет или просто пользуется случаем. Но со временем до меня дошло.

— Что именно?

— Что его сердца хватает на двоих, — Джоанна едва заметно пожала плечами. — Не представляю, как это устроено. Не уверена, что в нашем мире такое вообще допустимо. Но он… он просто особенный. Такой же надломленный, как и мы, но иначе. Его сломали так странно, что теперь он сам способен собирать других по кусочкам.

Снова воцарилось безмолвие.

Китнисс всматривалась в черты Пита: в его спокойное лицо, в окровавленную повязку на плече, в ладони, скрещенные на груди. Руки искусного убийцы. Руки пекаря. Руки того самого человека, который прижимал её к себе в кромешной тьме, когда кошмары становились невыносимыми.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — внезапно произнесла она.

Джоанна замерла, словно боясь пошевелиться.

— Что?

— Ты прекрасно меня слышала.

— Китнисс…

— Я не знаю, как это описать, — Китнисс говорила неспешно, тщательно взвешивая каждое слово. — Не знаю, какое определение этому подобрать. Но когда ты рядом, мне тоже становится легче. Не только ему. Мне. — Она на мгновение замолкла. — Ты чувствуешь то, чего он не осознает. Видишь то, что скрыто от его глаз. Мы… мы дополняем друг друга. Все трое.

Джоанна смотрела на неё долгим, недоверчивым взглядом.

— Ты хоть осознаешь, что именно предлагаешь?

— Осознаю.

— Это же безумие. Так не бывает в нормальной жизни.

— Нормальная жизнь осталась там, до войны, — Китнисс позволила себе подобие улыбки. — А сейчас… сейчас возможно всё, что помогает выжить. И мне совершенно плевать, как это назовут другие.

Пит шевельнулся. Когда он открыл глаза, они были ясными и осмысленными — он не спал, он слушал.

— Вы всё ещё не спите? — негромко спросил он.

— Разговаривали, — отозвалась Китнисс.

— И о чём же?

Китнисс и Джоанна обменялись быстрыми взглядами. В этом мимолётном контакте промелькнуло всё: внезапное понимание, молчаливое согласие и принятое решение.

— О тебе, — бросила Джоанна. — Но не вздумай обольщаться.

Пит улыбнулся — слабо, измученно, но на этот раз искренне.

— Надеюсь, вы нашли во мне хоть что-то хорошее.

— Спи, — Китнисс опустилась на кровать рядом с ним, со стороны его здорового плеча. — Завтра нас снова ждёт война.

Джоанна помедлила лишь мгновение. Затем она поднялась из кресла, подошла к постели и легла с другой стороны от Пита.

Трое людей. Одна кровать. Посреди истерзанного города, в самом сердце безумия войны. Это казалось странным, почти невозможным. И всё же — единственно правильным.

Китнисс лежала неподвижно, вслушиваясь в дыхание тех, кто был рядом. Слева — Пит; его сердце билось ровно и уверенно, отмеряя спокойный ритм. Чуть дальше — Джоанна; её дыхание становилось всё более глубоким и размеренным, она уже проваливалась в сон. Китнисс чувствовала их тепло, их присутствие, и это рождало в душе нечто, напоминающее долгожданный покой.

Завтра их ждала площадь Согласия — последний рубеж перед правительственным кварталом. Впереди были новые столкновения, свежая кровь и неизбежные потери. Но всё это принадлежало завтрашнему дню.

А сейчас существовало лишь это мгновение. Трое в темноте. Трое надломленных людей, которые стали опорой друг для друга. Трое, которые, собравшись вместе, возможно, вновь обрели целостность.