Вызов пришёл в шесть утра — резкий стук в дверь и голос охранника за металлом:

— Мисс Эвердин, вас ждут в командном центре. Срочно.

Китнисс и так не спала. В последние недели сон приходил урывками — час-два между кошмарами. Она оделась за минуту и пошла по серым коридорам Тринадцатого, пытаясь угадать, что случилось. Плохие новости? Хорошие? Здесь между ними часто не было чёткой границы.

Командный центр гудел так, как она ещё не слышала. Воздух был густой от крепкого кофе и сухого, электрического озона работающих серверов. На огромных экранах, вмонтированных в бетон, мерцали карты Капитолия и линии передвижения войск. В Тринадцатом обычно всё жило по строгому, неторопливому ритму, но сейчас Китнисс почувствовала: маховик войны наконец раскрутился. Люди вокруг не просто «делали работу» — они готовились ударить. Напряжение стояло в комнате, как статическое электричество: волосы на руках вставали дыбом.

За длинным столом сидели Коин, Плутарх Хэвенсби и несколько военных, чьих имён Китнисс так и не выучила. Хэймитч стоял у стены, скрестив руки. Рядом — Финник Одэйр: бледный, с тёмными кругами под глазами, но собранный, натянутый как струна.

Финник больше не вертел свою верёвочку. Ладони лежали на столе, и костяшки белели. В его взгляде, обычно затуманенном тоской по Энни, горела холодная, выученная ярость.

— Мисс Эвердин, — Коин кивнула на свободный стул. — Садитесь. Есть новости.

Китнисс села. Сердце билось где-то в горле.

Плутарх поднялся и подошёл к экрану. На нём вспыхнула схема — прямоугольники, линии, цифры.

— Наш агент в Капитолии добыл информацию о месте, где держат пленных, — начал он. — «Центр восстановления». Подземный комплекс под Министерством безопасности. На бумаге — медицинское учреждение. На деле — тюрьма для «особо ценных пленников».

Он увеличил изображение: наверху — бетонный монолит, равнодушный и неприветливый.

— Его охраняют лучше, чем президентский дворец, — добавил Плутарх тише. — Но в последние дни там… суматоха.

Китнисс вцепилась пальцами в край стола.

— Пит там?

— Да. — Плутарх указал на нижнюю часть схемы. — Самый глубокий уровень. Максимальная изоляция, усиленная охрана. Пит Мелларк оказался куда более трудной задачей для их «программы подавления», чем они рассчитывали.

Он помолчал — и добавил почти буднично, как человек, который понимает, что сейчас ломает чужую жизнь:

— И не только он. Энни Креста тоже там. Уровнем выше.

Финник дёрнулся, как от удара. Лицо осталось неподвижным, но руки сжались в кулаки.

— Что мы знаем о комплексе? — спросил один из советников, грузный мужчина с седыми усами.

— Мало, — честно ответил Плутарх и вывел на экран другую схему. — Четыре подземных уровня. У каждого — своя система безопасности: сканеры, камеры, посты. Единственный официальный вход — через Министерство наверху. Лифты и лестницы контролируются из центрального поста на первом уровне.

— Охрана?

— Около пятидесяти человек внутри. Плюс внешний периметр — ещё примерно столько же. И подкрепление из казарм они поднимут минут за десять.

— Чертежи?

— Только общая схема. То, что вы видите. — Плутарх развёл руками. — Наш человек сидит в административном крыле, до детальных планов не допускают. Зато он может добыть коды для внешнего периметра и расписание смен. А дальше… — он чуть наклонил голову, — дальше нужно будет взять кого-то достаточно высокого ранга и через него открыть остальные двери.

Военные переглянулись. На лицах было то самое выражение, которое Китнисс терпеть не могла: слишком много неизвестных факторов для них превращалось в отказ.

— Это самоубийство, — сказал седоусый. — Послать людей в объект, о котором мы почти ничего не знаем, против противника, численность которого можем только прикидывать.

— У нас будет эффект внезапности, — возразил Плутарх. — Они не ждут удара по объекту в самом центре Капитолия.

— Внезапность закончится с первым же выстрелом. А что потом?

Коин слушала молча. Лицо — спокойное, без эмоций. Но Китнисс видела её глаза: от схемы к людям, от людей к схеме. Просчёт. Холодный, точный.

— Вы обещали, — сказала Китнисс. Голос прозвучал громче, чем она хотела. — Вы сказали: появится возможность — вытащим. Вот она. Чего мы ждём?

Коин повернулась к ней.

— Возможность — это не просто сведения, мисс Эвердин. Это план с разумными шансами. Пока у нас есть только сведения.

— Тогда сделайте план.

— Это не складывается по щелчку пальцев.

— Энни там.

Голос Финника был тихим, но в наступившей паузе прозвучал как удар. Все повернулись.

Он оттолкнулся от стены и подошёл к столу. Лицо спокойное — слишком спокойное, как вода перед штормом.

— Моя Энни, — повторил он. — Она там почти месяц. Я знаю, что с ней делают. Знаю, потому что видел, что делают с другими победителями — слишком упрямыми, слишком «неудобными». И каждый день внизу — это ещё один день пыток.

Он остановился напротив Коин и посмотрел ей прямо в глаза.

— Я пойду за ней. С вашей армией или без неё. Можете потом хоть расстрелять меня за дезертирство. Но я пойду.

Тишина в комнате стала плотной. Это уже не было разговором о процентах успеха. Это был человек, который для себя все уже решил — и все понимали: он не играет.

Хэймитч кашлянул.

— Он прав. И дело не только в Пите и Энни. — Хэймитч встал рядом с Финником. — Если мы не пытаемся вытаскивать своих, кто поверит, что мы лучше Капитолия? Мы просим людей рисковать ради нас. И что они подумают, когда узнают, что мы бросили своих гнить в подвалах Сноу?

Молодой связист с нашивками поднял руку:

— Разрешите?

Коин кивнула.

— Через четыре дня запланирована атака на электростанцию в Пятом. Шумная, с большим размахом. Если спасение провести параллельно — дождаться, пока силы Капитолия будут заняты реагированием, — наши шансы вырастут.

Плутарх подхватил сразу, будто эта мысль давно лежала у него в кармане:

— Именно. Атака — как прикрытие, конечно, у нее будет своя цель, но ее масштаб сыграет нам на руку. А в центр отправим небольшую группа. Быстрое проникновение через туннели под зданием. Эвакуация по воздуху на стелс-ховеркрафте. Минимум контакта с противником.

Коин молчала. Пальцы постукивали по столу — единственный признак, что она вообще сомневается.

— Хорошо, — сказала она наконец.

В груди Китнисс чуть ослаб узел, который она носила неделями.

— Но группа будет маленькой, — продолжила Коин. — Ресурсов — минимум. Риск для основных сил — минимальный. Мы берём только добровольцев, которые понимают, куда идут.

Она посмотрела на Финника.

— Вы поведёте группу, коммандер Одэйр. Вы знаете Капитолий. Понимаете, как они мыслят. И у вас… достаточно причин.

Финник кивнул. Лицо не изменилось, но плечи едва заметно отпустило.

— Начало операции — через четыре дня, — сказала Коин. — Одновременно с атакой на электростанцию. Плутарх, вы собираете план и держите связь с агентом. Мне нужны коды, расписание смен — всё, что он сможет вытащить.

— Понял.

— И ещё. — Коин обвела взглядом комнату. — Об этом знают только те, кто здесь. Ни слова наружу. Если Капитолий узнает раньше времени, мы потеряем не только группу.

Она поднялась, обрубая разговор.

— План обговорим в деталях завтра, в это же время. Работайте.

Люди начали расходиться. Китнисс осталась сидеть, глядя на схему комплекса. Четыре уровня. Пит — на самом нижнем.

Мы идём, подумала она. Продержись ещё чуть-чуть.

Она догнала Финника в коридоре.

Он шёл быстро, прямолинейно — как человек, которому наконец дали цель после недель бессилия. Китнисс пришлось почти бежать, чтобы поравняться.

— Финник.

Он остановился. Вблизи было видно, как он вымотан: осунувшееся лицо, тени под глазами. Но в глазах уже жило что-то настоящее — не истерика, не отчаяние, а твёрдая надежда.

— Ты понимаешь, — сказала Китнисс, — что Пит может быть уже не тем, кого мы знаем?

Финник посмотрел на неё долго. Без жалости — с пониманием. Пониманием человека, который стоит на той же грани.

— Понимаю, — тихо сказал он. — Я думаю об этом каждый день. И дело не только в Пите. Я иду за Энни. Она была хрупкой ещё до того, как её забрали. После Игр она так и не стала прежней. А теперь…

Он не договорил. И Китнисс не попросила продолжать.

— Но ты всё равно идёшь.

— Да. — Финник прислонился к стене. — Потому что мне нужно увидеть своими глазами. Нужно хотя бы попробовать. Если я останусь здесь и буду ждать, пока мне принесут бумажку «мертва» или «сошла с ума», — я потом с этим не проживу.

Китнисс кивнула.

— Ты вытащишь его, — сказала она. Не вопрос — приказ самой себе.

— Или умру, пытаясь, — Финник едва улыбнулся. — Это единственное обещание, которое я могу дать.

В белой комнате стояла тишина.

Пит Мелларк сидел на краю койки, руки на коленях. Поза расслабленная, взгляд пустой, уставленный в стену. Когда дверь открылась и вошёл санитар с подносом, Пит поднял голову и вежливо кивнул — послушно, правильно.

— Обед, — сказал санитар, ставя поднос на столик.

— Спасибо, — ровно ответил Пит.

Санитар ушёл. Дверь закрылась мягким щелчком.

Пит взял ложку и начал есть — механически, без интереса. Безвкусная каша, кусок чего-то, что должно было называться хлебом, стакан воды. Он ел, потому что тело требовало топлива. Потому что так надо. Потому что они этого ждут.

Снаружи он был идеальным пациентом. Выполнял инструкции. Отвечал на вопросы. Не дёргался на сессиях. Доктор был доволен — Пит слышал это по обмолвкам в коридоре, репликах в полтона, в сухих профессиональных формулировках:

«Субъект демонстрирует признаки успешной реконфигурации. Агрессивные импульсы подавлены. Эмоциональные связи с целевым объектом переформатированы».

Целевой объект. Китнисс.

При её имени в глубине что-то шевельнулось — далёко, глухо, как звук за стеной. Он знал, что должен чувствовать ненависть. Ему показывали записи — снова и снова: боль, яд, голоса, объясняющие, как она его предала, использовала, бросила. И часть разума — та, которую они выстроили заново, — отзывалась темнотой, когда на экране появлялось её лицо.

Но ниже — глубже, куда не доставал свет процедурных ламп, — жило ядро. Всё ещё целое.

Оно не думало словами. Слова слишком заметны: приборы умеют ловить их отражение в импульсах. Ядро просто было — свернувшееся, затаившееся, терпеливое. Как что-то, что переживает пожар, спрятавшись под камнем.

Они считали, что победили. Что стерли Пита Мелларка и записали на его место покорную копию. Они видели пустые глаза, ровный голос, тело, которое выполняет команды, — и называли это успехом.

Они не видели того, что сидело в глубине.

Ядро берегло не картинки — картинки легко изуродовать. Не слова — слова можно повернуть как угодно. И даже не воспоминания — их почти не осталось: растворились в кислоте хайджекинга.

Оно сохранило другое: знание, которое лежит глубже памяти. Истину, не нуждающуюся в доказательствах.

Она не враг.

Это не было мыслью в обычном смысле. Мысли они умеют отлавливать и ломать. Это было инстинктом — тем, что живёт на уровне костей и крови, где приборы бессильны.

Они могли показывать ему видео, где Китнисс говорит ужасное. Могли привязывать её образ к боли, пока мозг не начнёт сжиматься от одного лица. Могли переписывать каждый момент, который они когда-то делили.

Но до этого — до самого дна — они не дотягивались.

Пит доел кашу и поставил тарелку на поднос. Лёг, закрыл глаза. Скоро придут за подносом. Потом — осмотр. Потом — сон, который они дозируют препаратами.

Снаружи — покорность. Пустота. Человек, который «перестал сопротивляться». Внутри — ожидание. Тихий режим, терпение, готовность.

Ядро не знало, когда появится трещина. И появится ли вообще. Но оно умело ждать. День за днём. Сессия за сессией. Пока стена, которую они выстроили вокруг его разума, не даст слабину.

И тогда оно будет готово.

Пит лежал с закрытыми глазами, дыхание ровное, как у спящего. Мониторы показывали стабильные цифры. Камера в углу фиксировала неподвижное тело на койке.

Никто не видел того, что происходило внутри.

Китнисс нашла Коин в кабинете — маленькой комнате без окон, такой же серой и функциональной, как всё в Тринадцатом.

— Мисс Эвердин, — Коин не выглядела удивлённой. — Я ждала вас.

— Я хочу быть в составе группы.

— Нет.

Ответ прозвучал мгновенно, без паузы.

— Я знаю Пита лучше всех. Я могу—

— Вы можете погибнуть. Или попасть в плен, — перебила Коин. — Вы понимаете, чем это обернётся для восстания?

— Да плевать мне на восстание, когда дело касается Пита.

— Я знаю. Поэтому и говорю «нет». — Коин поднялась и подошла ближе. — Послушайте внимательно. Вы — символ. Ваше лицо на плакатах, ваш голос в трансляциях. Люди идут умирать, потому что верят вам. Если вы погибнете, пытаясь спасти одного человека, сколько других погибнет потом — просто потому, что потеряет надежду?

— Это нечестно.

— Война не про честность, — ровно сказала Коин. — Вы согласились стать Сойкой. Значит, ваша жизнь больше не принадлежит только вам.

Китнисс хотела спорить. Хотела кричать, требовать, угрожать. Но в глазах Коин была та холодная необходимость, от которой спорить бессмысленно: решение уже принято.

— Я могу хотя бы участвовать в планировании?

— Да. Это — пожалуйста.

Хэймитч нашёл её в коридоре. Китнисс стояла у стены, прижавшись лбом к холодному бетону.

— Поговорила с Коин?

— Она сказала «нет».

— Знаю. — Он встал рядом. — Так и должно было быть.

Китнисс подняла голову.

— И ты не вступился?

— Нет. — Хэймитч выдержал её взгляд. — Потому что она права. И ты это понимаешь.

— Я понимаю одно: Пит там. И они делают с ним такое, от чего люди сходят с ума. А я сижу здесь, в безопасности, пока другие рискуют ради него.

— Твоя работа сейчас — здесь. — Хэймитч положил руку ей на плечо. — Ты говоришь с людьми. Поднимаешь их. Это тоже война, Китнисс. Просто другой участок фронта.

— Мне не нужен другой участок. Мне нужен Пит.

— Знаю. — Голос у него смягчился. — Но дай другим делать их дело. Финник поведёт лучших. Если кто-то способен вытащить Пита — это он.

Китнисс закрыла глаза. Бессилие давило, как камень на груди, мешало вдохнуть.

— Три дня, — сказала она.

— Три дня.

Ночью Китнисс лежала в своей комнате, глядя в темноту.

Она не могла пойти с ними. Не могла быть рядом, когда они будут пробиваться, спускаться по уровням, искать его в лабиринте подземных коридоров. Не могла закрыть его собой, когда это понадобится больше всего.

Но могла готовиться иначе — к моменту, когда его привезут. К тому, каким он будет. Или каким уже не будет. К возможности, что человек, которого она любит, посмотрит на неё глазами, в которых не окажется узнавания. А может — будет ненависть.

Китнисс встала и начала одеваться. Сон всё равно не шёл. Лучше вымотать тело в тренировочном зале, чем лежать и пережёвывать то, что может пойти не так. А потом рухнуть на кровать и провалиться в тяжёлый, тревожный сон.

Они идут за тобой, Пит, думала она, шагая по пустым коридорам. Лучшие, кто у нас есть. Финник поведёт их. Он знает, как это — любить того, кого забрал Капитолий.

Зал в этот час был пуст. Китнисс взяла лук, встала перед мишенями.

Просто продержись ещё немного. Ещё три дня. Потом мы будем вместе — что бы это теперь ни значило.

Стрела вошла в центр. Потом ещё одна. И ещё.

Она будет готова. К чему бы то ни было.