Жилой сектор, шесть утра.

Коридор замер в той особенной, хрупкой тишине, что воцаряется лишь в предрассветные часы: когда большинство еще видит сны, а гул вентиляции затихает, словно боясь потревожить спящих.

Пит шел размеренным, уверенным шагом человека, знающего свою цель, но лишенного суеты. Рядом, в тяжелом молчании, следовала Нова. Все необходимые слова были сказаны еще в три часа ночи, в пустой столовой за чашкой остывающего кофе. Короткий инструктаж. Ничего лишнего.

Изоляция «крота» не походила на шумный штурм. Здесь не было выбитых дверей, криков «Лицом в пол!» или грубого лязга наручников. Всё происходило буднично и профессионально: точный надрез, извлечение пораженной ткани, сухой шов.

Дверь комнаты Смита была близнецом сотен других в этом секторе: тот же холодный серый металл, те же потертые углы, та же безликая цифра на табличке. За этой дверью скрывался человек, который четыре года скармливал информацию врагу. Четыре года предательства, обернувшиеся таким количеством смертей, которое Пит уже не брался сосчитать.

Он постучал. Три коротких, сухих удара — дань формальной вежливости.

Смит открыл спустя десять секунд. Он был полностью одет и явно не ложился: осунувшееся лицо и темные тени под глазами выдавали хроническую бессонницу. Его взгляд метнулся к Питу, затем к Нове за его плечом.

И он всё понял.

Пит отчетливо увидел этот момент в его глазах — миг, когда человек осознает, что партия окончена. В его лице не было ни шока, ни паники — лишь усталое смирение шахматиста, осознавшего неизбежность мата еще пять ходов назад.

— Бэзил Смит, — голос Пита звучал ровно, почти по-деловому. — Пройдемте с нами.

Смит замер в проеме, его руки бессильно повисли вдоль туловища. Он тяжело сглотнул и облизнул пересохшие губы.

— Могу я... — он осекся, затем попробовал снова: — Могу я взять фотографию?

Пит заглянул ему за плечо. На маленьком столе у стены стояла рамка: двенадцатилетняя девочка в розовом платье улыбалась объективу. Темные волосы, рассыпанные по плечам, и россыпь веснушек на носу.

— Да.

Смит вернулся в комнату. Он взял рамку обеими руками — бережно, словно святыню. Несколько секунд он стоял неподвижно, всматриваясь в снимок, будто пытался выжечь этот образ в памяти, боясь забыть его навсегда.

Затем он вышел в коридор. Он не сопротивлялся, не взывал о помощи и не пытался бежать. Да и куда бежать? Тринадцатый дистрикт — это замкнутый склеп глубоко под землей. Единый выход, повсюду объективы камер и люди, знающие каждого в лицо. Смит понимал это лучше других: как инженер систем связи, он сам годами обслуживал эти «глаза» бункера.

Они шли втроем. Пит задавал темп, Смит следовал в центре, прижимая фотографию к груди, а Нова замыкала шествие, готовая среагировать на малейшее движение.

Всё было тихо и обыденно. Редкие прохожие даже не оборачивались — просто трое людей идут куда-то по своим делам в начале рабочего дня. Двое техников и сопровождающая. Рядовое утро.

Пит поймал себя на мысли о том, как невзрачно выглядит финал. Четыре года двойной игры, предательства и крови — и вот такой итог. Стук в дверь. Три коротких слова. Прогулка по коридору прогулочным шагом.

***

Допросная на третьем подземном ярусе встретила их суровой наготой: вмонтированный в пол стол, два аскетичных стула и безжалостное сияние потолочной лампы, не оставлявшее теням ни единого шанса. Серые стены, серый пол — здесь даже сам воздух казался пропитанным бесцветной пылью.

Смит сидел неподвижно, положив руки на столешницу. Его не стали связывать: бежать было некуда, да и незачем. Фотография дочери лежала прямо перед ним; он не сводил с неё глаз, словно опасаясь, что это единственное связующее звено с миром вот-вот растворится в ярком свете.

Пит опустился на стул напротив. Лин молчаливой тенью заняла место в углу у записывающего устройства, превратившись в беспристрастного свидетеля.

Минуту в комнате царило молчание. Пит не спешил, давая Смиту в полной мере ощутить тяжесть момента, осознать, где он находится и что возврата к прежней жизни больше нет.

— Нам всё известно, — наконец произнес Пит. Его голос звучал ровно, лишенный обвинительных нот, как при констатации неоспоримого факта. — Мы знаем о ваших действиях и о том, как долго это продолжалось. У нас на руках исчерпывающие доказательства: архивы передач, перехваченные депеши, цифровые следы в базах. — Он сделал паузу. — Сейчас перед вами выбор: чистосердечное признание или игра в молчанку. Итог будет один, но первый путь значительно сократит время.

Смит поднял на него глаза — пустые, выцветшие от усталости. Так смотрит человек, который уже примирился со своей участью.

— А есть ли теперь разница?

— Разница в том, — Пит слегка понизил голос, — успеем ли мы обсудить судьбу вашей семьи до того, как президент Коин подпишет приговор.

Эти слова возымели эффект разорвавшейся бомбы. Смит резко выпрямился, его пальцы судорожно вцепились в край стола.

— Семья? Вам известно, где они?

— Мира и Эмма. Шестой дистрикт, Южный сектор, квартира сорок семь «Б», — спокойно перечислил Пит, наблюдая, как лицо собеседника становится мертвенно-бледным. — Да. Нам известно всё.

В комнате повисла тяжелая, почти осязаемая тишина.

А затем Смит заговорил.

Инженерная стезя. Жена Мира, малютка Эмма. Обычная, размеренная жизнь — насколько это слово вообще применимо к Панему, где «нормальность» означает лишь умение сливаться с толпой и не поднимать глаз.

А затем грянул арест. Не его собственный — брата. Эдварда обвинили в связях с подпольем. Он никогда не был революционером, просто школьный учитель математики, который слишком громко рассуждал о справедливости и слишком открыто указывал на изъяны системы. Эдвард исчез в одночасье, растворился в застенках, и больше о нем никто не слышал.

Спустя неделю последовал визит. Двое в штатском, чьи лица были столь же безжизненны, как и их серые костюмы, вошли в квартиру без стука. Они расположились в гостиной с таким видом, будто всё здесь принадлежало им по праву.

— Они предъявили мне снимок, — голос Смита звучал глухо и монотонно, словно он пересказывал затянувшийся кошмар. — На фото была Эмма в школьном дворе, она играла с подругами. А на её лице… на её лице был нарисован красный крестик. — Он поднял полный отчаяния взгляд на Пита. — Вы ведь знаете, что это означает?

Пит знал. Красный крестик — метка Капитолия. Безмолвный приговор, гласящий: «Цель будет ликвидирована по первому приказу».

— Мне сказали: работай на нас, или она исчезнет так же, как и твой брат. Не завтра. И, возможно, не через неделю. Мы сами выберем время. Может быть, через год, а может, и через десять лет. Но это случится неизбежно. — Смит вновь коснулся взглядом фотографии. — Мне не оставили выбора.

— Выбор есть всегда, — негромко возразил Пит.

— Легко рассуждать о выборе тому, у кого нет детей.

В допросной воцарилась тяжелая пауза.

Переезд под видом беженца из Шестого дистрикта прошел безупречно: документы были сфабрикованы мастерами своего дела. Внедрение в структуру Тринадцатого шло неспешно, с предельной осторожностью. Сначала рядовые поручения, затем — постепенный допуск к узлам связи. И каждый месяц в его руках оказывался новый снимок Эммы.

Это было единственным доказательством того, что она всё еще дышит, и постоянным напоминанием, в чьей власти находится её жизнь. То фото из школьных коридоров, то из домашней обстановки, а то и вовсе случайный кадр с улицы. Послание всегда читалось однозначно: «Мы достанем её в любой миг, когда пожелаем».

— Я презирал себя каждое утро, — Смит не отрывал взгляда от своих ладоней. — Каждый раз, когда отправлял пакет данных. Каждый раз, когда встречал взгляды тех, кого предавал. — Он поднял голову, и в его глазах блеснула мука. — Однажды Лин угостила меня чаем. Просто так, без всякого повода. Заметила, что я валюсь с ног от усталости, и принесла кружку. После этого я не мог сомкнуть глаз три ночи подряд.

Пит хранил молчание, лишь внимательно слушая. Порой суть допроса заключается в том, чтобы просто позволить человеку выплеснуть всё, что накопилось внутри.

— Вы когда-нибудь думали о том, чтобы покончить с этим? — наконец задал вопрос Пит.

— Каждое божье мгновение, — Смит издал короткий, надломленный смешок. — Но всякий раз передо мной вставало её лицо. И я продолжал.

— Другие на вашем месте находили в себе силы выбрать иной путь.

— Эти «другие» не хоронили собственных детей.

Тишина в комнате стала почти осязаемой. Где-то над головой мерно гудела вентиляция, а на записывающем устройстве равнодушно пульсировал красный огонек индикатора.

— А как поступили бы вы? — внезапно спросил Смит. В его голосе впервые прорезалась живая эмоция — не просьба о пощаде, а прямой, хлесткий вызов. — Если бы на кону была жизнь вашего ребенка…

— У меня нет детей.

— Но если бы были? Если бы вам в руки вложили снимок с этим алым крестиком? Что бы вы предпочли: верность принципам или жизнь своей плоти и крови?

Пит промолчал. Он не мог дать ответ, ведь на подобные вопросы невозможно ответить умозрительно, не столкнувшись с роковым выбором лицом к лицу.

Смит лишь едва заметно кивнул, словно расценив это молчание как самое красноречивое признание.

— Я не молю о прощении, — тихо произнес он. — Я полностью осознаю содеянное. Знаю, что цена переданных мною сведений — человеческие жизни. Этого не исправить, и мертвых не воскресить. — Он сделал паузу, собираясь с духом. — Но я смею просить об одном.

— О чем же?

— Что станет с ними? — Впервые за всё время в его голосе прорезался подлинный, леденящий ужас. Это был страх не за свою шкуру, а за тех, кто остался там. — Что будет с Мирой и Эммой, когда всё... когда наступит финал? Капитолий не прощает провалов. Как только они поймут, что я раскрыт, что ждет мою семью?

Пит поднялся и уперся ладонями в край стола.

— Это решение в компетенции президента Койн.

— Но вы... — Смит тоже вскочил, порывисто и отчаянно. — Я видел, как она прислушивается к вам. Она ценит ваше мнение, вы имеете на нее влияние. Умоляю, вмешайтесь! — Его голос сорвался на хрип. — Эмме всего двенадцать. Она ни в чем не виновата и даже не подозревает, чем я занимался. Прошу вас...

Пит внимательно посмотрел на него: на это изборожденное мукой лицо, на гаснущую надежду в глазах и на пальцы, вцепившиеся в стол, как в обломок мачты посреди шторма.

— Я передам вашу просьбу, — произнес он наконец.

— И это всё?

— Это единственное, что я могу вам пообещать.

Он направился к выходу. Лин последовала за ним, бесшумно затворив за собой тяжелую дверь.

Смит остался в одиночестве. Наедине со снимком дочери, с памятью о выборе, сделанном четыре года назад, и с горьким осознанием того, что его часы сочтены. Но где-то в глубине души еще теплилась искра веры: быть может — только быть может — его девочка всё-таки будет жить.

***

Кабинет Койн дышал ледяным минимализмом. Стол, несколько стульев, безжизненный экран на стене — ни единой личной вещи, ни случайного фото, ни малейшего намека на то, что здесь трудится живой человек, а не отлаженный механизм. Функциональность возведенная в абсолют, ставшая единственной философией этого пространства.

Пит замер перед массивным столом. Хеймитч привалился к стене в стороне, скрестив руки на груди; его лицо оставалось непроницаемой маской.

Койн выслушала доклад в полном молчании. Сомкнув пальцы «домиком», она не сводила с Пита пристального, ни на миг не отвлекающегося взгляда. Когда он закончил, в кабинете на несколько секунд повисла тишина — время, необходимое ей для обработки данных.

— Расстрел, — произнесла она наконец. Голос её был будничным, точно она отдавала распоряжение о закупке новой партии оборудования. — Исполнить после завершения операции. В случае провала — немедленно.

— Он просил за семью.

— Я помню, — Койн полоснула его острым взглядом. — Вы связывались с Крейсом?

— Утром, — Пит активировал планшет, и на экране возник снимок. — Жена и дочь проживают отдельно от конвоя. Капитолий не видит в них угрозы, поэтому присмотр формальный: двое агентов по периметру, пересменка каждые двенадцать часов. — Он помедлил. — Крейс полагает, что задача выполнима, хоть и сопряжена с риском. В момент смены караула открывается окно примерно в четыре минуты.

— Пусть использует его.

Хеймитч издал неопределенный звук — нечто среднее между коротким смешком и невольным уважением.

— Значит, ты спасаешь семью человека, которого собираешься казнить?

Койн медленно повернулась к нему. Её лицо оставалось жестким, лишенным и тени эмоций.

— Я спасаю двенадцатилетнюю девочку, которая не выбирала себе отца, — последовала тяжелая, веская пауза. — Её отец — предатель. Она — нет. Эта грань принципиальна.

— Для тебя — возможно, — Хеймитч усмехнулся, но на сей раз без капли злобы. — Капитолий бы не стал утруждать себя подобными различиями.

— Именно поэтому мы — не Капитолий, — Койн поднялась и подошла к экрану, имитирующему окно (настоящие окна на такой глубине были непозволительной роскошью). — К тому же, это станет сигналом для остальных. Мы не истребляем целые семьи за грехи одного человека. Мы всё еще верны принципам, которые и отделяют нас от наших врагов.

Пит молча кивнул. Он принимал эту логику — ледяную, выверенную до грамма, но по-своему безупречную.

— Когда мне известить Смита?

— После завершения операции. Когда его близкие окажутся в безопасности, — Койн обернулась к нему. — Пусть он уйдет с надеждой в сердце. Это… — она на мгновение замолкла, словно подыскивая наиболее точный термин, — гуманнее.

Хеймитч воззрился на неё с тенью искреннего изумления, в котором, возможно, промелькнуло некое подобие уважения.

— Порой ты умеешь удивлять, Альма.

— В этом и заключается моя работа, Хеймитч. Удивлять.

Пит покинул кабинет. Коридор за порогом встретил его пустотой, нарушаемой лишь далеким эхом голосов да неизменным гулом вентиляционных шахт. Он замер у стены, прислонившись к холодной стене плечом.

Мысли его вновь вернулись к Смиту. К той девочке, которая, скорее всего, так никогда и не узнает, что отец заплатил за её спасение собственной жизнью. О том, что через сорок восемь часов один из них обратится в прах, а другая, быть может, обретет долгожданную свободу.

Жестокая и странная арифметика войны. Одна жизнь обрывается, чтобы другая была спасена. Был ли в этом истинный баланс? Или это просто то самое «меньшее зло», которое они все добровольно избрали, потому что большее стало абсолютно невыносимым?

Ответа не было. Возможно, его не существовало вовсе. Быть может, в этом и крылась истинная суть войны — в череде мучительных вопросов, на которые не предусмотрено правильных ответов.

***

Команда собралась в мастерской Бити ровно в десять утра. Пит, верный своей привычке, явился первым. Он окинул помещение быстрым, цепким взглядом профессионала, машинально оценивая точки обзора и пути отхода — инстинкт выживания никогда не покидал его надолго.

Бити уже ждал их у центрального стола. Снаряжение было разложено на нем с хирургической точностью: каждый предмет занимал строго отведенное место, являясь неотъемлемой частью общего замысла.

— Начнем с тебя, — обратился он к Питу. — Командир обязан быть экипирован безупречно, иначе отряд в одночасье рискует остаться без головы.

Он протянул Питу нечто, с виду напоминавшее стандартный боевой комбинезон — угольно-черный, лишенный каких-либо знаков отличия. Однако, едва взяв его в руки, Пит ощутил непривычную тяжесть.

— Кевларовые вставки, — пояснил Бити, чеканя слова с четкостью опытного инструктора. — Грудь, спина, бока. Защита выдержит прямое попадание из штатного капитолийского пистолета с пятнадцати метров. На меньшей дистанции гарантий не даю, но шансы выжить кратно возрастают. Накладки на локтях и коленях усилены — в них можно падать, совершать кувырки и наносить удары. Швы тройные, а сам материал абсолютно бесшумен при движении.

Пит молча усваивал информацию, попутно проверяя гибкость суставов и прочность соединений.

— Баланс соблюден отлично, — заметил он. — Броня не стесняет движений.

— Я учитывал твою манеру боя, — Бити едва заметно усмехнулся. — Я внимательно изучил записи твоих тренировок. Ты не из тех, кто стоит на месте, тебе жизненно необходима скорость.

Затем настала очередь ножей. Пара «Когтей», как окрестил их создатель: короткие клинки, облаченные в черное покрытие, с рукоятями из шероховатого полимера, обеспечивающего идеальный хват.

— Мономолекулярная заточка, — Бити поднял один из них, осторожно ведя пальцем вдоль кромки, не касаясь стали. — Они способны рассечь почти всё. Кевлар, тонкий металл, если приложить усилие. Кость для них — словно податливое масло. — Его взгляд стал предельно серьезным. — Будь предельно аккуратен. Эта сталь не прощает оплошностей тем, кто забывает, что держит в руках смерть.

Пит принял оружие, оценивая развесовку. Короткое движение кистью — и клинок дважды провернулся в воздухе, издав едва слышный, чистый свист идеально сбалансированной стали.

— Вес безупречен, — констатировал он. — Где крепления?

— Здесь, — Бити указал на магнитные замки, расположенные на бедре и за спиной. — Ножны снабжены фиксаторами: клинок входит мягко, но держится намертво. Выхватить можно одним резким движением, но самопроизвольно он не выпадет ни при каких обстоятельствах.

Следующим пунктом экипировки стал «Паук» — техническое чудо, не превышающее размером наручные часы. Компактный экран, россыпь кнопок и защищенные порты.

— Твой узел связи с группой и штабом. Встроенная навигация работает даже под землей на глубине до километра. Все планы тюрьмы уже загружены в память, — Бити бегло пролистал меню на дисплее. — Система мониторинга витальных показателей: твоих и каждого бойца. Если кто-то получит ранение, ты узнаешь об этом мгновенно. — Он сделал паузу, прежде чем добавить: — И последнее... Экстренный стимулятор.

Он нажал на едва заметный выступ сбоку, и устройство отозвалось сухим щелчком.

— Этот заряд обеспечит тебе десять минут работы на пределе человеческих возможностей. Коктейль из адреналина и эндорфинов полностью заблокирует боль. Ты станешь быстрее, сильнее, перестанешь чувствовать изнеможение. — Лицо инженера посуровело. — Но расплатой станет суточный упадок сил. Прежде чем активировать его, ты должен быть уверен, что это «потом» для тебя наступит. Не используй его без крайней нужды.

— Понял, — кивнул Пит. — Только в ситуации жизни и смерти.

— Именно так.

Дверь мастерской открылась. Вошла Джоанна — в своей обычной походке, где каждый шаг одновременно был и вызовом, и насмешкой над всем вокруг. Остановилась, оглядела разложенное снаряжение, присвистнула.

— Серьёзный арсенал. Мой топор готов?

Бити улыбнулся — хищно, предвкушающе, как мастер, который собирается показать своё лучшее творение.

— «Вдова». Иди сюда.

Топор лежал отдельно от остального оружия, на собственном месте, как произведение искусства в галерее. Двойное лезвие. Рукоять длиной около шестидесяти сантиметров, обёрнутая чем-то похожим на кожу, но более текстурированным. Чёрный металл, без единого блика.

Джоанна взяла его обеими руками. Подняла. Крутанула — один раз, потом второй, быстро, проверяя баланс и инерцию. Усмехнулась.

— Легче старого.

— На двадцать процентов. — Бити подошёл, показал переключатель у основания рукояти. — Но это не всё. Видишь эту кнопку? Вибропривод. Включаешь — лезвие начинает резонировать на высокой частоте. Пробивает стандартную капитолийскую броню, как бумагу. Батарея на два часа непрерывной работы. Выключаешь — обычный топор. Ну, почти обычный.

Джоанна нажала кнопку. Тихое гудение, едва слышное, но ощутимое в рукояти. Она взмахнула топором — и воздух будто застонал.

— Красиво, — сказала она, и в её голосе была искренняя признательность. — И смертоносно.

— Как ты любишь, — Бити кивнул.

Следом вошла Китнисс. Она замерла на пороге, оглядывая мастерскую с настороженностью человека, оказавшегося на чужой территории. Её взгляд на мгновение задержался на Пите — быстрая проверка, всё ли в порядке, — и лишь затем переместился на Бити.

Тот шагнул ей навстречу, бережно сжимая в руках продолговатый футляр. Он протянул его Китнисс в полном молчании.

Под крышкой обнаружился новый лук. Складной, выполненный из композитных материалов, он отливал серебром и чернью, поражая изяществом хищных, современных линий. Оружие казалось невесомым по сравнению с её прежним луком, но при этом выглядело куда надежнее.

— Он легче на тридцать процентов, — в голосе Бити зазвучала гордость творца, создавшего нечто исключительное. — Сила натяжения регулируется в пределах от тридцати до восьмидесяти фунтов — переключатели прямо на рукояти. Прицел интегрирован в систему: он автоматически вносит поправку на ветер и дистанцию до двух сотен метров.

Китнисс взяла лук и плавно натянула тетиву, пробуя её сопротивление. Отпустила. Затем повторила движение, приложив больше силы. Её лицо стало предельно сосредоточенным, взгляд — острым.

— Идеально, — едва слышно произнесла она.

— Это еще не всё, — Бити приподнял колчан. — Стрелы здесь тоже немного переработаны. Обрати внимание на маркировку наконечников.

В колчане поблескивали алые, синие, зеленые и угольно-черные оперения.

— Красные — бронебойные, из вольфрамового сплава. Они прошивают кевлар и легкую броню. Синие несут электрозаряд: попадание выводит цель из строя на десять-пятнадцать минут. Сердце не остановится, но мышцы будут полностью парализованы. Зеленые — дымовые: создают плотную завесу в радиусе пятнадцати метров на целую минуту. Ну а черные — классика, для тех случаев, когда важна чистая точность без лишних эффектов.

Китнисс извлекла одну красную стрелу, внимательно изучила жало наконечника, затем проделала то же самое с синей. Она коротко кивнула. — Спасибо.

— Просто вернись живой, — произнес Бити. В его тоне промелькнуло нечто большее, чем сухой профессиональный интерес. — И подготовь отчет. Мне важно знать, как автоматика поведет себя в настоящем бою.

Следом появилась Нова. Хладнокровно и молча она приняла снайперскую винтовку «Игла» — длинное, изящное оружие, оснащенное тепловизионным прицелом и приспособленное под дозвуковые патроны. Она бегло, но досконально проверила оптику, ход затвора и плотность прилегания магазина. Едва заметным кивком поблагодарив Бити, она отступила к стене и принялась за привычный ритуал: разборку и сборку винтовки, кончиками пальцев запоминая каждую деталь механизма.

Рейк вошел последним. Его волнение выдавала нервная дробь пальцев и то, как он беспрестанно переминался с ноги на ногу. Бити вручил ему пистолет-пулемет «Оса» — компактную и безотказную машину смерти с эргономичной прорезиненной рукоятью.

— Надежная вещь, — напутствовал инженер. — Пятьдесят патронов в магазине, скорострельность высокая, но предсказуемая. Не рви спуск — работай короткими очередями, по три-четыре выстрела. Береги боезапас.

Рейк принял оружие и в третий раз за минуту проверил затвор.

— Всё будет в порядке, — мягче добавил Бити. — Это отличное железо. Оно не подведет.

Лин получила свой арсенал: планшет-взломщик, россыпь миниатюрных датчиков-«жуков» для обхода охранных систем и легкий пистолет — «на крайний случай», как выразилась она сама.

Финальным штрихом стали небольшие контейнеры, которые Бити раздал каждому члену отряда.

— «Пыль», — пояснил он. — Ослепляющий состав. При ударе контейнер разбивается, создавая облако, дарующее пять секунд абсолютной слепоты любому, кто лишен защиты. В ваши визоры встроены фильтры, у врага их не будет.

Теперь команда замерла в мастерской — вооруженная до зубов, экипированная по последнему слову техники и готовая ко всему... насколько вообще можно быть готовым к встрече с бездной.

Бити не сводил с них глаз. Он всматривался в эти лица — напряженные, сосредоточенные, каждое по-своему затаившееся в преддверии завтрашнего дня.

— Возвращайтесь, — произнес он негромко. — Все до одного. Мне крайне важны ваши замечания по эксплуатации снаряжения.

Джоанна коротко хмыкнула, привычно крутанув топор в ладони.

— Это твой изощренный способ пожелать нам удачи?

Бити посмотрел на неё со всей серьезностью, на которую был способен.

— Это мой способ сказать: «Не смейте там погибать. Я потратил три месяца на эту работу».

В мастерской повисла пауза, которую внезапно разорвал смех Рейка — тихий и немного нервный. Вслед за ним улыбнулись и остальные; даже на губах Новы промелькнула едва уловимая тень улыбки. Короткая разрядка перед тем, как разразится буря.

Они покидали мастерскую по одному. Каждый уносил с собой свое оружие, свою ношу и свою долю ответственности за успех предстоящего дела.

Пит задержался в дверях дольше всех. Он обернулся к инженеру:

— Отличная работа, Бити.

— Я знаю, — тот позволил себе слабую улыбку, но в глубине его глаз затаилась тревога. — Сбереги их, Пит. Они достойные люди. Они заслуживают того, чтобы вернуться домой.

— Я приложу все усилия. — Приложи больше, чем можешь.

Пит коротко кивнул и вышел в коридор.

Бити остался в мастерской в полном одиночестве, окруженный опустевшими верстаками и мерным гудением вентиляции. Он долго смотрел на закрывшуюся дверь, за которой скрылся отряд. Лишь через сорок восемь часов станет ясно, насколько безупречным был его труд. Он понимал: порой даже самое совершенное оружие бессильно спасти жизнь. Но оно дает шанс. И это было единственным, что он мог им дать.

***

Комната погрузилась в послеполуденное затишье. На часах — четырнадцать ноль-ноль. Снаряжение, тщательно проверенное и подготовленное к ночному выходу, строгими рядами покоилось на столе у стены. До вылета оставалось шестнадцать часов — целая вечность и в то же время лишь краткий миг перед прыжком в бездну.

Китнисс сидела на койке, прижавшись спиной к холодной стене и подтянув колени к груди. Пит устроился рядом; его руки неподвижно лежали на коленях, а взгляд был устремлен в пустоту. Они молчали, позволяя тишине сказать всё то, для чего у слов не хватало веса.

Она невольно засмотрелась на его руки — спокойные, надежные, сильные. Пальцы казались расслабленными, но в этой расслабленности чувствовалась мгновенная готовность, как у виртуоза перед концертом, который знает каждую ноту, но всё равно в последний раз проверяет инструмент. Всего через несколько часов эти ладони снова примут на себя тяжкое бремя смерти. Как это было прежде. Как это неизбежно будет впредь, пока над Панемом не отгремит последний залп войны.

Она помнила его в пылу сражения, в руинах Восьмого дистрикта, когда они с боем прорывались сквозь заводские цеха. Она видела, как он движется: пугающе расчетливо, экономно, без единого лишнего жеста. В те минуты он напоминал безупречный механизм, запрограммированный на выживание и устранение любых угроз. Настоящий призрак войны, прорезающий ткань чужой реальности.

Пугало ли её это? Когда-то, возможно, и да. Но не теперь. Теперь это стало привычной частью их жизни. Это была грань того человека, которым он стал. Того, кого она выбрала.

— О чем ты думаешь? — негромко спросила она, боясь спугнуть хрупкую гармонию момента.

— О Смите, — ответил он, не оборачиваясь. Голос его звучал ровно, но в нем явственно ощущалась тяжесть затаенной печали. — О его дочери. О том, узнает ли она когда-нибудь, что её отец пожертвовал собой, пытаясь выкупить её жизнь.

— Ты сделал всё, что было в твоих силах.

— Да, — последовала долгая, гнетущая пауза. — Но порой даже «всего, что в силах», оказывается недостаточно, чтобы исправить содеянное.

— Бывает и так, — согласилась она. — Но это не повод опускать руки.

Китнисс накрыла его ладонь своей, переплетая их пальцы. Она чувствовала тепло его кожи и мерный, едва уловимый пульс на запястье — шестьдесят ударов в минуту, стабильный, как ход метронома. Сердце человека, привыкшего убивать, билось так же безмятежно, как и любое другое.

— Ты вернешься, — произнесла она. Это не было вопросом — лишь твердой, непоколебимой констатацией.

— Ты уже говорила мне это вчера.

— И повторю завтра. И послезавтра. Буду твердить это каждый день, пока ты окончательно не усвоишь: у тебя просто нет иного выбора, кроме как вернуться ко мне.

Он наконец повернулся к ней, и на его губах промелькнула улыбка — слабая, подернутая усталостью, но бесконечно искренняя.

— Я постараюсь.

— Не надо стараться, — Китнисс крепче сжала его пальцы. — Просто сделай это. Я буду рядом. И если судьба распорядится иначе — я возглавлю группу, как мы и уговорились. Но я всем сердцем надеюсь, что до этого не дойдет.

— Я тоже.

Тишина вновь воцарилась в комнате, но теперь она была иной — не гнетущей, а наполненной их общим присутствием, единым ритмом дыхания и тем глубоким пониманием, которое делает слова излишними.

Китнисс склонила голову ему на плечо и прикрыла глаза, вслушиваясь в размеренный стук его сердца. Завтра в этот самый час они окажутся в застенках «Камня», в самом логове врага, где любая секунда может обернуться вечностью.

Но сейчас существовало только это мгновение. Шестнадцать часов до начала бури. И эти шестнадцать часов принадлежали только им. Этого было более чем достаточно.

***

Тренировочный зал погрузился в вечерние сумерки. Восемнадцать ноль-ноль. Вокруг царило безлюдье — каждый готовился к выходу по-своему: кто-то в последний раз инспектировал снаряжение, кто-то провалился в тревожный сон, а кто-то просто замер в тяжелых раздумьях. Пит двигался в пустом пространстве, оттачивая элементы ближнего боя — не ради тренировки, а ради спасительного спокойствия. Клинок в руке. Уход влево. Выпад. Блок. Снова и снова. Ритм превращался в ритуал, движение — в медитацию.

Когда тело занято делом, разум наконец замолкает. Порой это единственное спасение.

За спиной раздались шаги — мягкие, уверенные, не скрывающиеся в тени.

— Не спится, пирожочек?

Джоанна. Кто же еще. Он не прервал серию, довел движение до логического финала и лишь затем вернулся в исходную стойку.

— Готовлюсь.

— Выглядишь так, будто способен проделать это и во сне.

— Способен.

— Тогда к чему всё это?

Он замер и обернулся. Джоанна стояла в нескольких метрах: руки в карманах свободных брюк, волосы в беспорядке, а с лица исчезла привычная маска язвительного вызова. Перед ним была просто женщина, чьи глаза выдавали долгую, изматывающую бессонницу.

— Потому что когда заняты руки, в голове спокойней, — ответил он предельно честно.

Она подошла ближе — без привычного кокетства или агрессии. Просто встала рядом, окинув тускло освещенный зал безучастным взглядом: пустые маты, безмолвные манекены.

— Тюрьма «Камень», — произнесла она вполголоса, и её тон изменился: исчезла острота, осталась лишь монотонная, пугающая ровность. — Я была в подобном месте.

— Я знаю, — негромко отозвался Пит.

— После освобождения я не могла сомкнуть глаз три месяца, — продолжала Джоанна. — Боялась провалиться в сон и снова очнуться там. В той тесной камере с вечно мокрым полом и запахом плесени. С их приглушенными голосами за дверью, от которых стыла кровь.

— А как теперь? Она подняла на него взгляд. Что-то в её глазах изменилось: лед не растаял, но стал прозрачнее, открывая спрятанную глубину.

— Теперь сплю. — Она помедлила. — Иногда даже без кошмаров. Не каждую ночь, но всё же.

— Это уже победа.

— Это хоть что-то, — она опустилась на край мата, обхватив колени руками.

Пит сел рядом, не нарушая её личного пространства.

— Почему ты можешь говорить об этом только со мной? — спросил он негромко.

Джоанна долго смотрела на свои руки, на едва различимые, но неизгладимые шрамы на запястьях — немые свидетельства её прошлого.

— Потому что ты по-настоящему знаешь, каково это, — она вскинула голову. —Я вижу это по тому, как мучительно долго ты проверяешь снаряжение. По тому, как в три часа ночи ты сбегаешь в зал. По тому, как ты замираешь, глядя в пустоту, и думаешь, что этого никто не замечает.

— Меня ведь тоже поменяли хайджекингом, — просто констатировал он.

— Я знаю, — кивнула она. — И потому рядом с тобой я чувствую себя… не такой надломленной. Словно есть кто-то, кто видит мои трещины, но не отводит взгляд.

Между ними воцарилась тишина — спокойная, полная горького взаимного признания.

— Ты не сломлена, Джоанна, — произнес Пит.

— Красиво звучит.

— Это правда, — он поймал её взгляд. — Сломленное перестает функционировать. А ты здесь. Ты действуешь. Ты идешь в бой. Ты выстояла там, где другие рассыпались в прах.

— А может, это и есть признак поломки? — в её голосе прорезалась едкая горечь. — Искать сражения, потому что мирная жизнь кажется чужой и непонятной? Ощущать себя живой только тогда, когда смерть дышит в затылок?

— Возможно, — не стал спорить Пит. Он помолчал, подбирая слова. — А может, это значит, что ты нашла в себе силы продолжать путь. Вопреки всему. Несмотря на то, что с тобой сотворили, что у тебя отняли и что пытались разрушить. Ты всё еще здесь, на ногах. И в этом нет ни капли слабости.

Джоанна долго всматривалась в его лицо. В её глазах промелькнуло нечто непривычное — тень благодарности или, быть может, мимолётное облегчение. Что-то сокровенное, что она обычно прятала за броней едких насмешек и вечного вызова.

— Китнисс знает, что ты здесь? — наконец спросила она.

— Она мне доверяет.

— А ты сам? Ты себе доверяешь?

Вопрос ударил в цель. Пит помедлил, подбирая честный ответ:

— Не всегда. Но я пытаюсь. Каждый божий день я стараюсь стать чуть лучше того человека, которым был вчера. Порой мне это удается. Порой — нет.

Джоанна медленно кивнула, принимая его слова.

— Это уже немало, — она поднялась на ноги и небрежно отряхнула брюки. Привычная маска вновь легла на её лицо, но теперь она казалась не такой плотной и непроницаемой, как прежде. — До встречи на ховеркрафте, пирожочек.

— Джоанна?

Она замерла у самого выхода и обернулась.

— Да?

— Ты не сломлена. Что бы ты там себе ни внушала.

Она улыбнулась — криво, болезненно, но на редкость искренне.

— Я поразмыслю над этим на досуге.

Дверь за ней закрылась, оставив Пита в звенящей пустоте зала. В руке всё еще покоился нож — иссиня-черный, с идеально выведенным лезвием.

Сломленные люди неизбежно находят друг друга. В лабиринтах войны, в предгрозовой тишине перед боем, в те редкие мгновения, когда маски осыпаются и обнажается голая правда. Возможно, в этом и кроется высший смысл: встретить того, кто поймет без слов. Того, кто увидит твои трещины и не отшатнется в ужасе. Того, кто твердо знает: «надломленный» — еще не значит «мертвый».

Он вернулся к прерванному занятию. Выверенные движения. Ритм. Ритуал. В голове наконец воцарилась тишина.

***

Оружейная комната, восемь вечера. Здесь воцарилось предгрозовое затишье: большинство бойцов разошлись по каютам — кто-то вверял бумаге последние слова, кто-то замер, не сводя глаз с потолка. Каждый коротал последние часы перед выходом по-своему, наедине со своими призраками.

Нова стояла у раскрытого шкафчика. Внутри, в строгом порядке, замерла снайперская «Игла», поблескивали снаряженные магазины, аккуратной стопкой лежал запасной комплект формы. И там же, в глубине, притаилась фотография — маленькая, со стертыми краями и заломленным уголком.

Пит вошел бесшумно и замер в дверях, не желая вторгаться в её личное пространство. Но Нова почувствовала его присутствие мгновенно, каким-то врожденным инстинктом.

Она сжимала снимок обеими руками, вглядываясь в него так истово, словно стремилась навечно запечатлеть в памяти каждую черту, каждую полутень. Пит издалека разглядел двоих подростков на фоне обветшалого дома. Серьезная темноволосая девочка лет пятнадцати и высокий юноша постарше, чья широкая улыбка и рука, по-хозяйски лежащая на плече сестры, выдавали их несомненное родство.

Маркус. Таким он был до ареста. До двух лет, проведенных в застенках «Камня».

Нова долго не отводила взгляда, а затем — почти благоговейно — спрятала снимок в нагрудный карман комбинезона. Прямо у сердца. Там, где она будет ощущать его вес в каждую секунду грядущего боя.

Она вновь коснулась «Иглы». Проверка оптики, затвора, хода магазина — движения были доведены до автоматизма, напоминая жесты хирурга перед судьбоносным разрезом. Убедившись, что инструмент безупречен, она вернула винтовку на место.

Пит подошел ближе, не скрывая своих шагов.

— Готова? — негромко спросил он.

Нова не вздрогнула и не обернулась порывисто. Она медленно повернулась к нему, и её лицо вновь превратилось в непроницаемую маску профессионала, надежно скрывающую любые чувства.

— Да.

— Лжешь.

Тишина затянулась. А затем на её губах промелькнуло некое подобие улыбки — едва уловимое движение, лишенное радости.

— Я готова исполнить то, что должно. Этого достаточно.

Пит прислонился к противоположной стене и сложил руки на груди. Он смотрел на неё прямо — без тени осуждения или неуместной жалости. В его взгляде читалось лишь спокойное понимание.

— Он может оказаться... не совсем тем человеком, которого ты помнишь, — осторожно произнес он.

— Я знаю.

— Аврелия предупреждала, что...

— Я знаю, что она сказала, — резко оборвала его Нова, но тут же смягчила тон: — Прости. Я всё понимаю. Два года в застенках этого ада. Допросы, истязания, полная изоляция. Он изменится. Весь вопрос в том — насколько глубоко.

— И ты готова встретить этого «другого» человека?

Тишина затянулась. Нова отвела взгляд, коснувшись пальцами края фотографии, едва выглядывавшей из кармана.

— Нет, — наконец выдохнула она, и это было первое по-настоящему искреннее признание за весь вечер. — Но я всё равно иду. Потому что если не я, то кто? Он мой брат. Последний родной человек, который у меня остался. Я не могу... — её голос на мгновение дрогнул, и она плотно сжала челюсти, возвращая себе самообладание. — Я не оставлю его там.

Пит молча кивнул. Он понимал: семья — это та единственная сила, что заставляет людей добровольно спускаться в преисподнюю и ставить на кон собственные жизни.

— Мы вытащим его, — твердо пообещал он. — Вместе. Всей группой.

— Я знаю, — Нова посмотрела ему в глаза. В её взгляде читалась безмолвная благодарность, которую она никогда бы не облекла в слова. — Спасибо. За то, что доверил мне место в отряде.

—Выбор был очевиден.

Нова лишь молча кивнула и вновь обратилась к содержимому своего шкафчика. Она принялась методично перепроверять снаряжение — в десятый, в сотый раз, хотя всё и так было в идеальном порядке. Разговор был исчерпан. Она снова укрылась за спасительной броней профессионализма, отгородившись от мира сухими манипуляциями с металлом.

Пит вышел, и дверь за его спиной бесшумно затворилась.

Он шел по длинному коридору, минуя ряды дверей, за которыми другие люди точно так же коротали последние часы, каждый по-своему готовясь к неизбежному завтра. Он размышлял о том, что подлинная сила, пожалуй, принадлежит именно тем, кто продолжает движение, сознавая свою внутреннюю неготовность. Тем, кто идет вперед, зная: впереди ждет нечто такое, к чему подготовиться в принципе невозможно.

***

Ангар Тринадцатого дистрикта, четыре часа утра. Рев работающих двигателей заполнял всё пространство — этот низкий, вибрирующий гул ощущался не столько слухом, сколько самой грудной клеткой. На взлетной полосе к вылету замерли две машины: массивный транспортник, предназначенный для основных сил, и приземистый, хищный штурмовик группы проникновения.

Повсюду кипела лихорадочная деятельность: техники в последний раз инспектировали системы, грузчики затаскивали тяжелые контейнеры с припасами, а бойцы организованно выстраивались у трапов. Двести человек основного десанта уже заняли свои места в недрах транспортного корабля. У самой рампы замер Боггс, отдавая финальные распоряжения командирам. Высокий, седой, он казался воплощением человека, который прошел через бесчисленное множество войн, но всё же нашел в себе силы шагнуть в следующую.

Отряд Пита держался особняком, у малого ховеркрафта. Шестеро бойцов — крошечная горсть людей для выполнения колоссальной задачи. Они замерли полукругом, сосредоточенно изучая призрачное сияние голограммы тюрьмы «Камень», которую транслировал планшет Лин.

Пит стоял перед ними в своем черном комбинезоне с кевларовым усилением. Ножи на бедре и за спиной, браслет «Паук» на запястье — в этот миг он был воплощением спокойствия и предельной концентрации. Настоящий командир перед лицом неизбежности.

— Повторяем ключевые точки, — его голос звучал ровно и сухо, без единой лишней интонации. — Высадка в ноль пять тридцать. Далее — двухкилометровый марш-бросок по горному рельефу. Вход через северный технический туннель ровно в ноль пять сорок пять.

Он указал на мерцающую проекцию — северный склон, где в скалистой породе едва угадывался узкий зев входа.

— Операция «Молот» начнется в ноль пять сорок. Боггс обрушит основной удар на южные укрепления. У нас будет ровно пять минут форы, пока гарнизон стягивается к месту прорыва. — Пит сделал короткую паузу. — Эти пять минут — наш единственный шанс. Не смейте тратить их впустую.

Его палец скользнул по голограмме, очерчивая маршрут:

— Фаза проникновения затронет нулевой и минус первый уровни. Лин будет сектор за сектором отключать сигнализацию, обеспечивая нам чистые коридоры. Мы с Джоанной берем на себя зачистку — любое сопротивление на пути устраняется немедленно. Китнисс — ты наше прикрытие, держишь тыл. Нова — твоя позиция снайпера у входа в комплекс; контролируешь внешний периметр, затем примыкаешь к группе. Рейк — ты идешь в авангарде, разведка и проверка углов.

Каждый из присутствующих коротко кивнул.

— Наша ключевая цель — командный пункт на минус первом ярусе, — Пит увеличил масштаб голограммы, выделяя конкретное помещение. — У нас есть ровно восемь минут на захват, иначе они активируют протокол «Чистки» на нижних уровнях. Если это случится, заключенные обречены. Окно возможностей крайне узкое. Ошибки исключены.

Он обвел каждого из присутствующих долгим, пронзительным взглядом, устанавливая прямой зрительный контакт:

— В случае, если я не доберусь до командного пункта, руководство группой переходит к Китнисс. План «Б» — обходной маршрут через вентиляционную шахту на минус втором ярусе. Все знают путь, все помнят свои задачи.

Короткие, веские кивки. Лица бойцов были суровы: каждый понимал, что фраза «если я не доберусь» — это не сухая теория, а вполне осязаемый сценарий грядущего утра.

— Как только контроль над постом будет в наших руках, Лин разблокирует ворота для Боггса и основных сил десанта. Мы же спускаемся на минус третий уровень. Маркус в блоке «D», сорок седьмая камера. Выводим его и всех, кого сумеем найти. Эвакуация — через главные ворота под прикрытием группы Боггса.

Наступила затяжная, давящая тишина.

— Вопросы?

Рейк поднял руку; в его голосе проскользнули нервные нотки:

— А если мы разделимся? Взрыв, завал, непредвиденные обстоятельства... Где точка рандеву?

— Сбор у лифтовой шахты на минус втором, — Пит коснулся мерцающей точки на проекции. — Если не удастся пробиться туда, выходи на поверхность любым доступным способом. Браслеты обеспечат навигацию и связь. Подашь сигнал — мы тебя вытащим.

— Принято.

Пит еще раз оглядел свой отряд. Каждое лицо стало для него родным. С этими людьми он делил кров и пищу, проливал пот на тренировках. И именно их ему предстояло вести в застенки цитадели, где смерть могла притаиться за любым поворотом коридора.

— Мы прошли через это в теории десятки раз, — произнес он, и в его голосе зазвучал металл. —Мы знаем план, знаем запасные пути и, главное, знаем, на что способен каждый из нас. — Он сделал тяжелую, значимую паузу. — Выполним задачу и вернемся домой. Все до одного.

Последние слова повисло в разреженном воздухе ангара — обещание, которое он не в силах был гарантировать, но которое обязан был дать.

К ним широким шагом подошел Гейл — рослый, с винтовкой за спиной и непроницаемым выражением лица.

— Пит. Время вышло. Пилоты запрашивают готовность.

Отряд молча направился к ховеркрафту — приземистой, хищной машине, рожденной для скрытных маневров и молниеносных бросков, а не для лобового штурма. Каждый нес в руках свою долю ответственности за успех миссии: свое оружие, свое снаряжение, свою часть общего плана.

Пит замыкал шествие. У самого трапа он помедлил и обернулся в последний раз.

Огромное пространство ангара Тринадцатого дистрикта, залитое резким светом прожекторов, пульсировало жизнью, шумом техники и суетой людей. Это был их дом — настолько, насколько холодные своды бункера вообще могли давать ощущение крова.

Спустя несколько часов они вновь окажутся здесь. Или же не вернутся вовсе.

Так или иначе, прежний мир остался позади — впереди была лишь неизвестность, обещавшая бесповоротные перемены.

Пит ступил на борт. Рампа с тяжелым гидравлическим шипением отрезала их от остального мира, погружая отсек в предбоевой полумрак.

***

Гул двигателей ховеркрафта сделался фоном их существования — монотонная, низкая вибрация пронизывала пол, переборки и жесткие сиденья, отдаваясь в самом теле. Салон заполнил тусклый багровый свет аварийного освещения: этот приглушенный полумрак берег глаза бойцов, чтобы ночное зрение не подвело их в момент высадки. Тесное, аскетичное пространство штурмовика едва вмещало шестерых; вдоль стен тянулись узкие скамьи, а в центре, накрепко притянутые тросами, возвышались ящики со снаряжением.

Китнисс замерла у иллюминатора, сжимая в руках лук; колчан привычно тяготил пояс. Пит сидел бок о бок с ней, откинув голову на переборку и прикрыв глаза. Она знала — он не спит. Он просто аккумулировал силы, замирая в неподвижности перед тем, что должно было разразиться через полчаса.

Напротив устроилась Джоанна. С размеренным, почти медитативным упорством она правила лезвие топора. Ритмичный шорох точильного камня по стали действовал странно успокаивающе. Её лицо выражало предельную сосредоточенность, но в нем не было лихорадочного напряжения — она входила в боевой транс по-своему.

Нова притаилась у дальней переборки, не мигая глядя в пустоту. Руки её покоились на коленях, но правая ладонь то и дело непроизвольно касалась нагрудного кармана. Там, под слоем ткани, скрывался Маркус — брат, чей облик за два года разлуки почти стерся из реальности, превратившись в пожелтевший снимок.

Лин в десятый раз за полет терзала планшет. Её пальцы лихорадочно порхали по стеклу, вызывая к жизни схемы уровней, нити маршрутов и узлы охранных систем. Она проверяла их снова и снова, вгрызаясь в детали, словно в поисках фатальной ошибки, которую еще можно исправить.

Рейк сжимал рукоять своей «Осы» с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Оружие лежало на его коленях; палец замер в миллиметре от спусковой скобы. Парень дышал глубоко и размеренно, пытаясь обуздать нарастающую панику, но удавалось ему это с трудом.

Китнисс обвела их долгим взглядом. Меньше чем через час ей снова предстоит отнимать жизни.

Это не было в новинку — арены стали жестокими учителями. Семнадцать трибутов на её первых Играх, более полусотни загубленных душ в Квартальной бойне... Она в совершенстве овладела этим ремеслом: знала, как выбирать цель, как задерживать дыхание, как спускать тетиву, не думая о том, что на том конце стрелы — человек со своим именем, домом и несбывшимися мечтами.

Но там, на Играх, всё сводилось к животному инстинкту: убей, или ляжешь в землю сам. Выбора не существовало.

Здесь же выбор был за ней. Она сама призвала эту войну, сама вызвалась на эту миссию, сама встала в строй рядом с этими людьми. Она добровольно шла в недра тюрьмы, готовая перешагнуть через трупы тех, кто преградит путь к свободе других.

И она выбрала этого мужчину рядом — приняла его целиком, со всем его изломанным прошлым, его беспощадным мастерством и пугающей эффективностью убийцы.

Пит разомкнул веки и медленно повернул голову, поймав её взгляд. Он не произнес ни слова — просто протянул ей ладонь. Китнисс накрыла его руку своей, крепко переплетая пальцы. В этом жесте, в этой тишине, было сказано больше, чем могли бы вместить любые слова.

Голос пилота, искаженный помехами динамиков, ворвался в тяжелую тишину салона, чеканя слова с металлической бесстрастностью:

— Тридцать минут до зоны высадки. Полная готовность.

Команда мгновенно пришла в движение, стряхивая оцепенение последних минут. Джоанна спрятала точильный камень и привычным жестом проверила, надежно ли закреплен топор за спиной. Рейк поднялся, сделал несколько резких приседаний, разминая затекшие мышцы перед рывком. Лин заблокировала планшет и убрала его в защищенный внутренний карман. Нова взяла «Иглу» и коротким, выверенным движением лязгнула затвором.

Китнисс прильнула к иллюминатору. За стеклом властвовала безлунная ночь — густая, непроницаемая мгла, поглощающая всё живое. Но там, в недосягаемой дали, на самом краю горизонта, мерцали холодные точки огней. Второй дистрикт. Суровый горный массив, в недрах которого, подобно затаившемуся чудовищу, была высечена тюрьма «Камень».

Где-то там томился Маркус, брат Новы. Там же находились сотни других узников, чьих имен они не знали и чьих лиц никогда не видели. Люди, которых Капитолий методично ломал, истязал и годами держал в удушающей темноте.

И там же их ждала охрана. Те, кто в серой форме и с оружием в руках встанет между ними и их целью. Те, кого ей неизбежно придется лишить жизни.

Она вновь коснулась лука. Пальцы скользнули по тетиве — натяжение было безупречным. Китнисс приоткрыла колчан, проверяя стройные ряды стрел, различавшихся лишь цветом наконечников:

Она была готова. Настолько, насколько вообще может быть готов человек, добровольно шагающий в самое сердце вражеской цитадели, чтобы сражаться и убивать.

Пит сжал её ладонь крепче, и Китнисс перевела на него взгляд.

Он не пытался ободрить её улыбкой или напрасными словами. Он просто смотрел ей в глаза, и в этом безмолвном контакте крылось всё: и глубокое понимание, и полное принятие их общей участи, и негласная клятва. Мы пройдем через это. Вместе.

Ховеркрафт начал резкое снижение. Вибрация корпуса усилилась, переходя в неистовую дрожь, а огни за иллюминатором стремительно приближались, превращаясь из далеких искр в отчетливые очертания вражеской цитадели.

Это были их последние мгновения в тишине. Последние крупицы ускользающего мира. Дальше — только война.