Оборона Капитолия веками покоилась на трех незыблемых столпах, удерживающих свод его господства.

Первым столпом было снабжение. Железнодорожные магистрали и бесконечные колонны конвоев служили артериями, по которым пульсировала сама кровь войны: эшелоны с боеприпасами, провизией и свежими силами. Без этой подпитки многотысячная армия миротворцев превращалась в колосса без сердца — формально еще живого, но уже обреченного на неминуемую гибель.

Второй столп — тотальное наблюдение. Глаза и уши Капитолия опутали Панем, подобно невидимой, но липкой паутине. Объективы на каждом перекрестке, чуткие перехватчики в каждом радиоэфире и холодные залы аналитических центров, где бездушные алгоритмы превращали человеческие судьбы в сухие графики и точки данных. Система фиксировала каждый шаг, ловила каждый мятежный шепот и предугадывала удары еще до того, как рука повстанца сжималась в кулак.

Третьим столпом был страх. Его возводили в застенках тюрем, в допросных камерах и на эшафотах показательных казней. Заложники, томившиеся в подвалах, были нужны власти не ради сведений, а как живое напоминание: мы можем забрать любого, и никто не придет на помощь.

Три опоры. Три мишени. Три сокрушительных удара, способных переломить хребет этой войне.

Первый столп уже рухнул в пыль. Бейн мертв, северные конвои превратились в пылающие факелы, а логистика снабжения погрузилась в первобытный хаос. В Капитолии пока не осознали истинного масштаба катастрофы, списывая происходящее на роковые случайности и трагические поломки. Пройдет неделя, быть может, две, прежде чем до них дойдет леденящая правда: кто-то методично и хладнокровно перерезает империи горло.

Теперь настала очередь второго столпа. Системы наблюдения.

***

Командный центр Тринадцатого в три часа ночи напоминал остров света посреди мёртвого бетонного океана. Пит шёл по коридору, отсчитывая шаги — не от нервов, а по привычке. Четыреста двенадцать от его комнаты до командного центра. Цифра, которую он знал так же твёрдо, как собственное имя.

За последние месяцы эти бетонные артерии Тринадцатого стали ему роднее, чем улицы Дистрикта 12, — и эта мысль несла в себе что-то пугающее, хотя он не мог бы объяснить, что именно. После операции «Снабжение» прошло пять дней. Тело почти восстановилось: синяки поблёкли до желтизны, царапины затянулись молодой кожей, мышцы перестали напоминать о себе при каждом движении. Но что-то внутри осталось натянутым — будто пружина, которую сжали и забыли отпустить.

Бейн умер у него на глазах. Тихо, без драмы, как гаснет свеча, когда её задувают. Это было правильно, необходимо, оправдано. И всё же что-то в этой правильности царапало изнутри, как песчинка в механизме.

Дверь командного центра открылась бесшумно. Атмосфера здесь отличалась от брифинга по «Снабжению». Тогда Хэймитч сидел с флягой, цинично комментируя каждое слово Плутарха, а Коин излучала холодное терпение человека, объясняющего очевидное детям. Сейчас всё было иначе. Собраннее. Острее.

Хэймитч стоял — без фляги, руки сцеплены за спиной. Плутарх не улыбался своей обычной политической улыбкой. Коин смотрела не на присутствующих — на главный экран. И на экране была не схема здания. Там была жизнь обычного города.

Ночной рынок. Дистрикт 11, судя по приземистым строениям и широкой площади, вымощенной неровным камнем. Фонари на деревянных столбах отбрасывали круги жёлтого света, между которыми двигались люди: женщина с плетёной корзиной, старик с тростью, подросток, тащивший мешок на сгорбленной спине. Обычная картинка. Мирная. Почти идиллическая — если не замечать худобу фигур, потёртость одежды, усталость в каждом жесте. Но в углу экрана мигала метка времени. Координаты. И надпись латиницей: LIVE FEED. Прямая трансляция.

— Мелларк, — голос Коин был тише обычного, но от этого не менее отчётливым. — Проходите.

Пит подошёл к столу. Окинул взглядом присутствующих: кроме Коин, Хэймитча и Плутарха здесь были ещё трое офицеров штаба — лица примелькавшиеся, но имена он не запоминал намеренно. Это были те, кто планировал, рассчитывал, утверждал. Не те, кто шёл на задание. Не те, кто умирал.

— Смотрите внимательно, — сказал Плутарх, кивком указывая на экран. — Что вы видите?

Пит снова посмотрел. Женщина выбирала овощи, придирчиво ощупывая каждый плод. Старик опустился на скамейку, вытянув больную ногу. Подросток поставил мешок и вытер лоб тыльной стороной ладони.

— Рынок. Ночь. Люди.

— Совершенно верно.

Плутарх сделал жест, и изображение изменилось. Теперь женщина была обведена светящейся рамкой. Рядом всплыли данные: имя, возраст, адрес проживания, история покупок за последние три месяца. И ещё одна строчка, выделенная красным: «Контакт с субъектом 17-В. Вероятность причастности: 34%».

— Система мониторинга Капитолия, — продолжил Плутарх. — Она не просто фиксирует. Она анализирует. Сравнивает. Классифицирует. Выносит приговоры.

Картинка сменилась. Другой дистрикт — шестой, судя по громадам промышленных зданий на заднем плане, изрыгающих даже ночью чёрный дым. Улица в свете единственного фонаря. Мужчина шёл вдоль стены, втянув голову в плечи. Система обвела его лицо невидимой сетью распознавания, прогнала через базу данных. «Идентификация: Маркус Тейн. Дистрикт 6. Сопоставление с базой подозреваемых... Совпадение. Передача данных в службу безопасности...»

— Через две минуты после этой записи, — сказал Плутарх, и голос его стал глуше, — Маркуса Тейна арестовали. Он не знал, что его ищут. Думал, что в безопасности. Шёл домой к семье.

Пит смотрел на экран. Мужчина шагал по тёмной улице, ни о чём не подозревая. А где-то камера фиксировала его передвижения, алгоритм сравнивал закономерности, приговор выносился автоматически — без судьи, без защиты, без права на последнее слово.

— Центр стратегического мониторинга, — Коин наконец заговорила. Голос ровный, деловой — так диктуют координаты для артиллерийского удара. — ЦСМ. Расположен под зданием Центра вещания в Капитолии.

Плутарх переключил изображение. На экране появилась схема — четыре подземных уровня, паутина коридоров и помещений, спускающаяся всё глубже под землю.

— Уровень минус один: архив записей. Всё, что камеры зафиксировали за последние десять лет, хранится здесь. Включая... — он сделал паузу, — полные записи Голодных игр. Все редакции. Все версии. То, что показывали, и то, что вырезали.

Внутри у Пита что-то сжалось при этих словах, но он не позволил этому отразиться на лице. Записи Игр. Где-то там, в глубине этих серверов, хранились и его воспоминания — оцифрованные, каталогизированные, превращённые в развлечение для Капитолия.

— Уровень минус два: аналитический отдел. Здесь работают люди. Обрабатывают данные, которые система помечает как «подозрительные». Составляют списки. Отправляют дальше — тем, кто приходит по ночам и уводит людей из домов.

— Уровень минус три: серверные залы. Сердце системы. Тысячи камер по всему Панему — все данные стекаются сюда. Обрабатываются. Сохраняются. Анализируются.

— Уровень минус четыре: технические помещения. Системы охлаждения, резервное питание, узлы связи с внешним миром.

Схема медленно вращалась на экране. Пит изучал её, запоминая расположение лестниц, коридоров, точек доступа. Четыре уровня. Как четыре круга ада, уходящих всё глубже.

— Охрана? — спросил он.

— Минимальная, — ответил один из офицеров. — Здание считается защищённым самой системой. Камеры на каждом углу. Биометрия на всех входах. Патрули — редкие, в основном на верхнем уровне. Зачем охранять то, что и так видит всё?

— Но есть ещё кое-что, — Плутарх снова переключил экран. Досье. Фотография: мужчина лет пятидесяти пяти, невзрачный настолько, что взгляд соскальзывал с его лица, как вода с камня. Усталые глаза учёного за стёклами очков в тонкой оправе. Тонкие губы, редеющие седые волосы. Мог бы быть учителем математики в провинциальной школе. Или библиотекарем, который помнит расположение каждой книги на полках. Или человеком, которого вы забываете через секунду после встречи.

— Вейн Крейс, — представил Плутарх. — Директор аналитического департамента. Создатель системы мониторинга.

Пит вгляделся в фотографию. Не военный. Не политик. Не фанатик с горящим взором. Инженер. Архитектор машины, которая превращала живых людей в строчки кода.

— Крейс работает в Капитолии двадцать лет, — продолжил Плутарх. — Начинал простым программистом в отделе городской инфраструктуры. Поднялся до главного архитектора системы наблюдения. Его не интересует политика, идеология, власть — его интересует... совершенство. Красота алгоритмов. Элегантность решений. Для него система — не инструмент подавления. Это произведение искусства.

— То есть он не фанатик, — уточнил Пит.

— Хуже, — Хэймитч наконец заговорил. Голос хриплый, как всегда, но без привычной иронии. — Он аполитичен. Для него люди на экранах — не люди. Это точки данных. Паттерны поведения. Статистические выбросы. Он не ненавидит повстанцев — он их классифицирует. Не желает смерти врагам — просто оптимизирует систему для их выявления. Это страшнее любого фанатизма.

— У него есть дочь, — Плутарх вывел на экран ещё одну фотографию. Девочка лет четырнадцати со светлыми волосами и серьёзными глазами — не улыбается, смотрит в камеру с каким-то взрослым недоверием. — Четырнадцать лет. Живёт с матерью после развода. Крейс видит её раз в месяц. Может быть.

— Рычаг, — констатировал Пит. — Возможный рычаг, — поправила Коин. — Но главное — другое.

Она подошла ближе к столу, положила ладони на край, слегка наклонившись вперёд. Этот жест означал: сейчас будет сказано самое важное.

— Без Крейса система — просто набор камер и серверов. Он знает все уязвимости. Все коды. Все алгоритмы. Все чёрные ходы, которые оставил для себя за двадцать лет работы. Он — ключ.

— И вы хотите его завербовать, — сказал Пит. Не вопрос — утверждение.

— Мы хотим попытаться, — поправила Коин. — Если не получится — устранить. Но вербовка предпочтительнее. Значительно предпочтительнее.

Пит кивнул, понимая логику. Мёртвый Крейс — это временная победа. Через полгода найдут замену, восстановят систему, латая дыры наугад. Но живой Крейс, работающий на Тринадцатый... Это постоянный доступ. Это возможность видеть то, что видят они. Это преимущество, которое нельзя купить за любые деньги.

— Какова цель операции? — спросил он. Коин выпрямилась.

— В первую очередь не уничтожение, а захват данных. — Она начала перечислять, загибая пальцы. — Списки информаторов Капитолия в дистриктах. Коды шифрования их коммуникационных сетей. Алгоритмы предсказания — те самые, что позволяют им предугадывать наши действия. Полные записи с камер за последние три месяца. И — если повезёт — закладка в систему, которая даст нам постоянный доступ.

— Уничтожить легко, — добавил Плутарх. — Взорвать серверную — и всё. Красивый фейерверк, заголовки в подпольных листовках. Но они восстановят систему за месяц. Может, два. А если мы украдём данные...

— Мы получим преимущество, — закончил Хэймитч. — Будем знать, кого они ищут. Куда собираются ударить. Как думают. Мы будем видеть их карты, пока они будут играть вслепую. Более того, если удастся разрушить их систему наблюдения изнутри, скажем, внедрив туда вирус – на ее восстановление может уйти много времени.

Пит смотрел на схему здания. Потом на досье Крейса. Потом на живую картинку с ночного рынка, где люди не знали, что каждый их шаг записывается, анализируется, превращается в цифры, способные однажды стать смертным приговором.

— Сколько времени нам нужно внутри? — спросил он.

— Минимум час для базового копирования, — ответил офицер, говоривший об охране.

— Оптимально — два часа для полного захвата данных и установки закладки.

— Два часа в сердце Капитолия, — повторил Пит медленно, пробуя слова на вкус. — Под зданием, откуда транслировали Игры. В центре их системы слежки. Без единого выстрела.

— Без единого выстрела — желательно, — уточнила Коин. — Но, если возникнет необходимость...

— Понял.

Тишина повисла в воздухе, тяжёлая и плотная. Пит снова посмотрел на экран. Картинка переключилась — теперь это был Дистрикт 12. Пепелище. Камера всё ещё работала, фиксируя ветер и пепел, руины и пустоту, чёрные скелеты домов, которые он когда-то знал. Система помечала координаты, создавала трёхмерную карту разрушений. Методично. Равнодушно. Бесстрастно. Они даже мёртвое с точки зрения происходящих событий место продолжали снимать. Даже призраки не могли укрыться от их глаз.

— Это сложнее, чем «Снабжение», — сказал Пит тихо.

— Намного, — согласился Хэймитч. — Там была чистая работа. Войти, убить, сжечь. Простая арифметика насилия. Здесь — манипуляция. Психология. Игра с человеком, который умеет думать. Который, возможно, думает лучше тебя.

— Именно поэтому это поручается вам, Мелларк, — Коин смотрела на него тем своим взглядом, который ничего не обещал, но требовал всего. — Вы показали, что можете работать тихо. Быстро. Эффективно. Теперь покажите, что можете работать умно.

Пит выдержал её взгляд, не отводя глаз.

— Вопросы? — спросила она. Он посмотрел на схему ещё раз. Четыре уровня. Крейс. Данные. Два часа.

— Когда?

— Через семьдесят два часа. Детальный брифинг — завтра в восемнадцать ноль-ноль. Если на текущий момент вопросов нет, можете идти.

Пит кивнул. Повернулся к выходу.

— Мелларк, — голос Хэймитча остановил его у самой двери.

Пит обернулся.

— Крейс — не Бейн. Он не координатор, которого можно просто устранить как винтик в механизме. Он думает. Анализирует. Просчитывает варианты. Если почувствует угрозу — активирует тревогу быстрее, чем ты успеешь моргнуть.

— Понял.

— Надеюсь, — Хэймитч усмехнулся без тени радости. — Потому что если он поднимет тревогу там, в четырёх подземных уровнях, у тебя не будет шанса выбраться. Ни у тебя, ни у твоей команды.

Пит ничего не ответил. Просто вышел. Дверь закрылась за ним. Коридор встретил его привычной тишиной и мёртвым светом ламп. Четыреста двенадцать шагов обратно. Он шёл медленно, позволяя мыслям выстраиваться в порядок.

«Снабжение» было операцией силы. Точность, скорость, контроль. Он знал, что делать, когда нужно убить человека тихо и быстро. Знал, как двигаться, чтобы не оставлять следов. Как смотреть в глаза тому, кого собираешься убить, и не позволять этому взгляду проникнуть слишком глубоко.

Но «Наблюдение»... Это была операция слов. Убеждения. Манипуляции. Нужно было заставить человека предать всё, чему он посвятил жизнь, — не угрозой, а логикой. Не страхом, а выбором. Найти трещину в его броне и расширить её до пропасти.

Пит не был уверен, что умеет это делать. Не был уверен, что хочет уметь. Но времени на сомнения не осталось.

Семьдесят два часа. Он продолжил считать шаги.

***

Защищённая комната связи была размером с чулан — и такой же гостеприимной. Стены обшиты металлическими панелями, экранирующими любое излучение: ни один сигнал не проникал внутрь, ни один не выходил наружу без разрешения. Одна консоль, покрытая паутиной проводов и индикаторов. Один стул, жёсткий и неудобный. Один тусклый светильник, бросающий круг желтоватого света на клавиатуру. Никаких окон. Никаких посторонних звуков.

Комната была создана для секретов — и хранила их, как могила. Пит вошёл следом за Плутархом. Дверь закрылась с глухим щелчком — герметично, будто они спустились на дно океана и отсекли себя от всего остального мира.

— Сколько у нас времени? — спросил Пит.

— Пятнадцать минут, — Плутарх подошёл к консоли, пальцы забегали по клавишам с уверенностью человека, который делал это сотни раз.

— Больше не рекомендуется. Даже защищённые каналы оставляют следы, если держать линию открытой слишком долго. Как эхо в горах — чем дольше кричишь, тем больше шансов, что кто-то услышит.

На экране появились строчки кода, частотные диаграммы, пульсирующие индикаторы сигнала.

— Дариан, — сказал Пит. — Наш агент в их системе.

— Агент — громко сказано, — Плутарх не отрывал взгляда от экрана, продолжая настройку. — Он аналитик. Среднее звено. Обрабатывает данные по Дистриктам Десять, Одиннадцать и Двенадцать. Отмечает «подозрительных». Передаёт списки наверх. Невидимый винтик в огромной машине.

— Сколько он уже работает на нас?

— Три года. — Плутарх нажал последнюю клавишу, откинулся на спинку стула. — Ни разу не использовался для активных операций. Слишком ценен. Мы берегли его для момента, когда без него не обойтись.

— И этот момент настал.

— Да.

На экране замигал индикатор. Зелёный свет — связь установлена. Плутарх взял микрофон, нажал кнопку передачи:

— Канал семнадцать, подтверждение «сокол». Дариан, ты на линии?

Помехи. Треск статики — как шорох осенних листьев под ногами. Потом голос. Молодой. Напряжённый, но контролируемый — так говорит человек, который приказал себе не дрожать.

— Подтверждаю. «Орёл». Слушаю.

Плутарх кивнул Питу, протянул гарнитуру. Пит надел наушники, взял микрофон.

— Дариан, это Мелларк. Командир операции.

Пауза. Короткая, но ощутимая — как задержанный вдох.

— Понял. Рад... рад слышать.

В голосе была осторожность. Не недоверие — скорее попытка удержать себя в руках. Голос человека, который три года ждал этого разговора и теперь, когда момент настал, не был уверен, готов ли к нему.

— У нас пятнадцать минут, — сказал Пит. — Буду задавать вопросы. Коротко, конкретно. Если не знаешь ответа — так и говори. Понял?

— Понял.

— Расписание смен охраны.

— Три смены по восемь часов. Первая — с восьми утра до четырёх дня. Вторая — до полуночи. Третья — ночная, самая малочисленная. Шесть человек на входах, двое на внутренних патрулях. Они ходят по одному и тому же маршруту каждый час. Как часы.

Пит кивнул, хотя Дариан не мог этого видеть. Голос был чётким, информация — точной, без лишних слов. Хороший знак.

— Расположение камер на уровне минус два.

— Коридоры — камера каждые десять метров. Кабинеты — над каждой дверью, направлены на вход. Слепые зоны... — небольшая пауза, словно он сверялся с картой в своей памяти, — есть одна. Служебный коридор, восточная секция. Там камеры старого образца, часто глючат. Никто не торопится чинить — считают, что туда всё равно никто не ходит.

— Биометрические точки доступа.

— Главный вход — сканер сетчатки и отпечатков, двойная проверка. Служебный вход — только отпечатки, но дверь бронированная. Серверная на минус третьем — снова двойная проверка: отпечатки плюс кодовое слово, которое меняется каждую неделю. Кабинет Крейса... — ещё одна пауза, — только его личная биометрия. Никто другой не имеет доступа.

Пит посмотрел на Плутарха. Тот молча кивнул — информация совпадала с тем, что они уже знали. Дариан говорил правду.

— Привычки Крейса. Когда он работает допоздна?

— Почти каждую ночь. Остаётся после всех — иногда до трёх, иногда до четырёх утра. В его кабинете всегда горит свет. Охрана давно перестала обращать внимание. Для них это как восход солнца — просто часть пейзажа.

— Он выходит из кабинета ночью?

— Редко. Раз в два-три часа — в туалет по коридору. Иногда — за кофе из автомата на минус первом. Но не всегда. Когда он глубоко в работе, может не выходить часами.

Пит мысленно анализировал все услышанное, выстраивая общую картину: где человек, когда он уязвим, как к нему подобраться. Крейс работал ночами. Привык к одиночеству. Охрана не обращала на него внимания. Это были хорошие условия — возможно, даже слишком хорошие.

— Что ты можешь сделать со своей стороны? — спросил он.

Голос Дариана стал тише. Не от страха — от предельной концентрации.

— Могу отключить биометрию на служебном входе. На девяносто секунд. Больше система не позволит — запустит автоматическую диагностику.

— Достаточно.

— Могу создать «слепую зону» в системе камер. Уровень минус два, участок вокруг кабинета Крейса. Но... — пауза, — только на двенадцать минут.

Пит нахмурился:

— Почему двенадцать?

— Дольше не получается. Система мониторинга проверяет сама себя каждые пятнадцать минут. Если камера молчит дольше — автоматическая тревога. Я могу подменить живую картинку старой записью, но это... сложно. Система сверяет данные: освещение, тени, случайные движения. Если несовпадение — она заметит. Двенадцать минут — это максимум, который я могу гарантировать.

— Двенадцать минут, — повторил Пит медленно. Двенадцать минут на то, чтобы войти в кабинет человека, убедить его предать всё, во что он верил, и выйти незамеченным. — Это мало.

— Знаю. — В голосе появилось что-то похожее на виноватое отчаяние. — Извините. Я... правда больше не могу. Это предел того, что система позволяет.

— Дариан, — голос Пита был ровным, без упрёка, — ты делаешь всё, что можешь. Двенадцать минут — это хорошо. Мы справимся.

Молчание. Потом — тихое:

— Спасибо.

— Что ещё можешь сделать?

— Обеспечу доступ в серверную через служебный коридор. Открою дверь дистанционно в нужный момент. Но охрану... охрану отключить не могу. Техники будут там. Двое, может трое. Ночная смена. Они обычно сидят за консолями, иногда дремлют. Но они там.

— Разберёмся.

— И... — голос снова стал тише, почти шёпот, — коды от кабинета Крейса у меня нет. Я не знаю, как туда попасть. Только его биометрия...

— Мне и не нужны коды, — сказал Пит. — Я войду через дверь.

Он не стал уточнять как. Дариану не нужно было знать всех деталей. Чем меньше он знал, тем меньше мог выдать, если что-то пойдёт не так. Это было жестоко, но это была правда — и Пит давно научился предпочитать жестокую правду утешительной лжи. Плутарх коснулся экрана — таймер показывал восемь минут. Половина отведенного времени уже прошла.

— Дариан, — Пит сделал паузу, подбирая слова, — последний вопрос. Почему ты это делаешь?

Вопрос повис в воздухе. Прямой. Личный. Не обязательный для оперативного брифинга, но важный. Потому что Пит знал: люди предают по разным причинам. Деньги. Страх. Идеология. Месть. И если не понять, что движет человеком, — не узнаешь, когда он сломается. Не узнаешь, где его предел.

Дариан молчал долго. Так долго, что Пит уже решил, что ответа не будет. Потом голос вернулся. Тихий. Ровный. Очищенный от эмоций — так рассказывают не о себе, а о ком-то постороннем, давно умершем.

— У меня была сестра. Лина. На три года младше. Жила в Дистрикте Шесть.

Пит слушал, не перебивая.

— Она помогала людям. Передавала еду тем, кто прятался от Миротворцев. Не думала, что это опасно. Думала, что просто делает доброе дело. Она... она была такой. Верила, что мир можно изменить по одному доброму поступку за раз.

В последних словах — небольшая пауза, для того, чтобы справиться с эмоциями. Едва заметная, но Пит услышал её.

— Я работал здесь. В Центре мониторинга. Обрабатывал данные. Лица, имена, координаты, маршруты передвижения. Помечал тех, кто выглядел «подозрительно». Передавал списки. Даже не задумывался... не задумывался, что это значит. Для меня это были просто цифры. Паттерны. Алгоритмы. Абстракции.

Пит понимал. Он видел то же самое в глазах Крейса на фотографии. Те же усталые глаза человека, который смотрит на людей через экраны и забывает, что они живые. Что они дышат, надеются, боятся, любят. Что у каждой точки данных есть имя.

— Однажды я отметил кого-то. Женщина. Дистрикт Шесть. Координаты совпали с известным укрытием повстанцев. Она проходила мимо три раза за неделю — слишком часто для случайности. Я поставил метку. «Подозрительная. Требует проверки». Отправил наверх. Как сотни других.

Молчание.

— Это была моя сестра. Я не знал. Не видел её лица на записи — только силуэт. Координаты. Статистику вероятности. Голос стал ещё тише — почти неслышный, будто он говорил сам с собой.

— Её арестовали через два дня. Я узнал лишь через полгода, думая, что она пропала без вести. Случайно узнал. Просматривал архив ликвидированных — искал данные для другого отчёта. И увидел её имя. Лина Морроу. Казнена за государственную измену. Дата смерти — через неделю после ареста.

Пит закрыл глаза. Картинка возникла сама собой: молодой человек за консолью. Экран, залитый холодным светом. Список имён, бесконечный, безликий. И одно имя, которое останавливает сердце.

— Я убил свою сестру, — сказал Дариан просто, без драматизма. — Я отметил её. Я нажал кнопку. Я... я это сделал.

— Ты не знал, — сказал Пит.

— Это не имеет значения. Результат тот же. Она мертва. Из-за меня.

Молчание растянулось, заполняя крошечную комнату. Плутарх смотрел на консоль, не вмешиваясь.

— С того дня, — продолжил Дариан, — я стал смотреть внимательнее. На имена. На лица. На списки «ликвидированных», которые проходят через мой терминал каждую неделю. Каждый день — десятки новых меток. Каждую неделю — сотни. Все эти люди... все они чьи-то сёстры. Чьи-то дети. Чьи-то родители. Люди, которых я пометил. Которых я убил, даже не зная их имён.

— И ты решил помочь нам.

— Я решил исправить хотя бы часть того, что натворил. Я не могу вернуть Лину. Не могу вернуть тысячи других. Но я могу... могу сделать так, чтобы эта система больше не работала. Чтобы эти камеры, эти алгоритмы, этот проклятый Центр перестали превращать живых людей в трупы.

В голосе появилась сталь. Не ярость — холодная, отточенная решимость человека, который всё уже решил и теперь просто ждёт возможности действовать.

— Понял, — сказал Пит. — Я справлюсь, — сказал Дариан. — Обещаю. Я не подведу.

— Знаю.

Плутарх показал на таймер. Три минуты.

— Последнее, — сказал Пит. — После операции. Точка эвакуации «Гамма-7». Юго-восточный сектор, пять кварталов от Центра вещания. Будь там в три пятьдесят утра. Мы заберем тебя на нашем ховеркрафте.

— Понял.

— Если что-то пойдёт не так — если не успеешь, если они начнут искать раньше, — не жди. Уходи. Двигайся. Меняй маршрут.

Пауза.

— А если не успею к точке?

Пит посмотрел на экран. На зелёный индикатор связи. На голос человека, который три года ждал этого момента и теперь стоял на краю пропасти.

— Тогда не останавливайся. Двигайся. Прячься. Выживай. Мы найдём тебя потом.

Он не добавил: если сможешь. Дариан и так это знал.

— Хорошо, — голос был ровным.

— Я буду там. В три пятьдесят. — Увидимся, Дариан.

— Увидимся, Мелларк.

Связь оборвалась. Зелёный индикатор погас, оставив экран пустым. Плутарх откинулся на спинку стула, снял очки, протёр переносицу. Усталый жест человека, который слишком много знает о том, как ломаются люди.

— Что думаешь? — спросил он. Пит снял гарнитуру, положил на консоль.

— Он мотивирован. Этого достаточно.

Плутарх посмотрел на него:

— А если нет?

Пит не ответил сразу. Встал, потянулся — шея затекла от неподвижности. Пошёл к двери, постоял секунду, и только потом обернулся.

— Мотивированные люди совершают ошибки, — сказал он тихо. — Они хотят слишком сильно. Пытаются сделать больше, чем могут. Рискуют там, где не нужно. Бросаются на амбразуру там, где можно было обойти.

— И что с этим делать?

— Надеяться, что он умнее, чем его мотивация. Что голова победит сердце в нужный момент.

Пит открыл дверь. Коридор за ней был залит ярким светом — резкий контраст с полумраком комнаты связи.

— Шестьдесят часов до операции, — сказал Плутарх ему в спину. — Дариан либо спасёт нас всех, либо похоронит.

— Знаю, — Пит переступил порог. — Именно поэтому я не сказал ему «спасибо».

Дверь закрылась. Защищённая комната снова стала просто металлическим чуланом, хранящим чужие секреты. Но где-то в Капитолии, в подземном центре мониторинга, молодой человек по имени Дариан Морроу сидел за консолью. Смотрел на экраны. Помечал «подозрительных». И считал часы до момента, когда сможет уничтожить систему, которая убила его сестру.

Шестьдесят часов. Время пошло.