Медпункт пах не кровью — антисептиком. Резким, сухим, выедающим запахом, который забивает всё остальное и превращает боль во что-то вроде технической неполадки. Если долго стоять у входа, можно почти забыть, что под белыми простынями — люди, а не списанные детали.

Пит остановился у порога, давая глазам привыкнуть к свету. Очередная операция закончилась не по плану – взяв на себя важную функцию отвлечения внимания, они собрали слишком много миротворцев на себе, пока Пит проворачивал диверсию. После серых коридоров и темноты улиц белизна казалась лишней — будто кто-то нарочно выкрутил яркость, чтобы проще было замечать пятна.

Койки стояли в два ряда. На ближней, у двери, лежал паренёк из тех, кого Лин сначала называет по номерам, пока не выучит имена. Бинт на лбу, волосы торчат в разные стороны, дыхание ровное, с хрипотцой. Дальше — знакомые лица.

Лин сидела на краю своей койки: ворот больничной рубахи застёгнут кое-как, левая рука перевязана, в локтевом сгибе — синяк от недавней капельницы. Планшет она всё равно держала в правой; большой палец время от времени нервно скользил по чёрному экрану — привычка движения.

— Тебе нужен отдых, — заметил Пит, подходя ближе.

— Я отдыхаю, — отозвалась Лин. — Планшет больше для моральной поддержки.

Голос хрипел: то ли от усталости, то ли от того, что она несколько часов подряд шептала в микрофон, не повышая тона.

— Пуля? — Пит кивнул на бинт.

— Осколок. — Лин пожала плечами. — Зашили. Сказали, через три дня снова смогу нажимать кнопки.

— Через два, — поправил он, глянув на шов. — Если не будешь героически таскать планшет по палате.

Она коротко усмехнулась и сунула планшет под подушку — не жест послушания, а уступка.

Следующий — Рейк. Он лежал, уставившись в потолок, и считал трещины в штукатурке. На груди — грелка, от неё поднимался едва заметный пар; под тонкой рубахой угадывались туго перемотанные бинты.

— Дышать можешь? — спросил Пит.

Рейк повернул голову так, будто только сейчас заметил его.

— Могу, — ответил он и демонстративно вдохнул. — Но рёбра считают, что это плохая идея.

— Имеют право, — сказал Пит. — Сколько их пострадало?

— По мнению врача или по моим ощущениям? — попытался пошутить тот. — Врач сказал — два. Я думаю — все.

— Я за врача, — Пит наклонился, проверяя, как лежит бинт. — Ещё один такой заход в лоб — и я выкину тебя из отряда не за ранения, а за отсутствие инстинкта самосохранения.

Рейк покраснел — на этот раз не от боли.

— Я хотел прикрыть Джоанну, — выдохнул он. — Она же…

— Она умеет прикрывать себя сама, — спокойно перебил Пит. — Твоя задача — оставаться живым, чтобы выполнять то, что я говорю. Остальное — бонус.

На следующей койке сидела Нова. Ноги поджаты, будто кровать могла исчезнуть в любой момент, и ей надо быть к этому готовой. На виске — тонкая полоска пластыря, на шее — свежий синяк от ключицы вверх. В руках она вертела пластиковый стакан с водой, не делая ни глотка.

— Тебя здесь быть не должно, — сказал Пит.

Нова чуть вскинула подбородок.

— Я не ранена, — ровно ответила она. — Они сказали «остаться на наблюдение».

— Они так говорят всем, кто дошёл сюда своим ходом, — заметил он. — Голова не кружится?

— Нет.

— Руки не дрожат?

Нова посмотрела на стакан. Пальцы были неподвижны.

— Нет.

— Тогда через час тебя здесь действительно не должно быть, — сказал Пит. — Но пока посиди. Привыкай к мысли, что ты все еще жива.

Она кивнула, не добавив ни слова. Это её «ничего» почти всегда означало «поняла».

В дальнем углу, за ширмой, кто-то стонал — тяжело, захлёбываясь. Кого-то привезли из другого сектора. Мир, который напрямую не касался «Феникса», но всё равно был частью той же войны.

Пит обошёл палату кругом — не спеша, но без остановок. Короткий вопрос, взгляд, иногда сухая шутка, нужная больше ему самому: так проще держать внутренний счёт. На кого можно опереться завтра. Кого придётся временно заменить. Кто не вернётся.

В конце ряда, у стены, он остановился.

На этой койке он сперва увидел не человека, а одеяло — слишком аккуратно расправленное, с ровно загнутым краем. Это не работа медиков: они двигаются быстрее. Это чьи-то внимательные руки.

Китнисс сидела на стуле, слегка наклонившись вперёд. Лук был прислонён к стене; футляр полуоткрыт, из-под края выглядывал тёмный древесный изгиб. На койке лежал парень, которого Пит видел в городе секунду — из соседней группы, тех, кто прикрывал отход. Теперь половину лица закрывала марлевая маска, грудь поднималась рывками.

Китнисс поправляла край одеяла, будто могла этим изменить ритм дыхания.

— Он вытащил нас, — тихо сказала она, не замечая, что Пит подошёл. Это было не признание и не отчёт — скорее шёпот в пустоту, для себя и для лежащего. — Когда они зашли справа, ты сам видел. Если бы он тогда не успел…

Она замолчала, подыскивая слова.

— Отвлек их на себя и подставился, — продолжила после паузы и криво усмехнулась. — Так что не смей теперь валяться долго. Нечестно.

Парень шевельнулся, но глаз не открыл. Неважно, услышал он или нет. Важно было, что она это сказала.

Пит стоял молча, не вмешиваясь. Она заметила его, обернулась, почувствовав взгляд. Подняла голову — без суеты. Просто посмотрела, будто проверяя: одобряет он её присутствие здесь или нет.

— Он был рядом с Джоанной, — сказала она вместо приветствия. — Когда на них заходили с трёх сторон. Я не успела бы снять всех. Он успел вытащить её из-под огня.

Китнисс опустила глаза на раненого.

— Знаешь, как это… неприятно — сидеть наверху и считать, кого ты не успеешь спасти?

Пит посмотрел на парня. Потом — на неё.

— Знаю, — ответил он. — Поэтому мы и тренируемся, чтобы смотреть на картину боя целиком.

— А я все равно вижу людей, — упрямо сказала она.

— Да, — согласился Пит. — Но, если думать только о людях — перестанешь считать дальше первого. Каждый человек ценен, но мы на войне.

Она кивнула. Видно было: ответ её не устраивает. Но спорить не стала. Вернулась к тому, что могла сделать здесь и сейчас: пригладила одеяло, поправила маску, чуть подтянула подушку.

— Долго он здесь будет? — спросила она.

— Если повезёт — неделя, — сказал Пит. — Если не очень, то две. Кости восстанавливаются медленнее, чем хотелось бы.

— Буду навещать, — сказала Китнисс просто.

Пит не ответил. Только отметил про себя: у него появляется новый фактор в планировании — люди, к чьим койкам будет приходить Китнисс. Они не должны превращаться в список потерь.

Дверь медпункта открылась без стука — как будто тут не режим тишины, а проходной двор. Внутрь ворвался чужой запах: не антисептика — чего-то сладкого, приторного.

— У кого день рождения, а? — раздался громкий шёпот, больше похожий на сценический выкрик.

Джоанна влетела, как тёплый сквозняк. На ходу доедала что-то в обёртке — конфету из тех, что умудряются тайком таскать с верхних уровней. Бумажку смяла и сунула в карман больничного халата, который сидел на ней так, будто она надела его для маскарада.

— Соблюдаем режим, — строго объявила она, оглядываясь по сторонам. — Режим нарушается только по особым случаям. Например, когда наш кексик снова вернулся целым.

Пара бойцов на дальних койках не сдержалась, хмыкнула. Рейк попытался приподняться и тут же поморщился — бинты напомнили о себе.

— Тише, — бросила ему Лин, но уголки губ у неё тоже дрогнули.

— Ты знаешь, — продолжила Джоанна, подходя к Питу, — я уже начинаю привыкать. Сначала думаю: «ну всё, в этот раз точно где-нибудь останется его красивый труп». Потом слышу шаги в коридоре — и каждый раз одно и то же разочарование. Живой. Целый. Даже без новых шрамов.

Она прищурилась, разглядывая его лицо.

— Хотя… дай проверю.

Не дожидаясь разрешения, Джоанна осторожно взяла его за подбородок и повернула голову в сторону, будто оценивала витрину. Пальцы были прохладными, пахли яблоком и металлом.

— Нет, — заключила она. — Ни одного драматичного пореза. Даже синяк не завёлся. Как нам тут, спрашивается, играть в трагедию, если главный герой не желает сотрудничать?

— Я не подхожу на главную роль, — сухо отозвался Пит. — Я — технический персонал.

— Вот именно. Технический персонал войны, — согласилась Джоанна. — Нажал кнопку — и где-то в Шестом перестали ездить грузовики. Романтика.

Она отпустила его, но осталась достаточно близко, чтобы видеть, как на щеке у него дёрнулась едва заметная мышца — единственный признак того, что слова попали.

— Ты перекрыла им кислород в городе, — сказал он.

— Я спасла наш отряд от окружения, — парировала Джоанна. — И вообще удивляюсь, как ты жил до меня. Наверное, скучно.

— Скучно не было, — ответил он. — Но беднее на комментарии.

— Слышали? — Джоанна повернулась к палате, приподнимая бровь. — Это был комплимент. В устах нашего кексика — почти признание в любви. Запишите кто-нибудь, а то он потом скажет, что этого не было.

— Кто тут кексик, ещё предстоит решить, — тихо заметила с койки Лин.

— Ты — моя совесть, — отмахнулась Джоанна. — А он — наш штатный призрак.

Она снова посмотрела на Пита — уже без показной лёгкости.

— Ладно. Шуточки шуточками, а я каждый раз, когда ты уходишь в своё «никуда», дышу через раз. И это чертовски раздражает. Так что договоримся: если уж тебе взбредёт не вернуться, хотя бы пошли мне знак. Я приду и лично вытащу тебя за шкирку оттуда, куда ты собрался.

— Туда, откуда я соберусь не возвращаться, тебя не пустят, — сказал Пит. — Слишком шумная.

— Значит, ты там заскучаешь, — усмехнулась она. — И сам прибежишь обратно. Что, собственно, и происходит.

Она бросила на тумбочку рядом с его коленом половину конфеты — уже без обёртки.

— Ты всё равно не признаешься, что хочешь сладкого, — сказала Джоанна. — Так что я буду делать вид, что верю в твою железную мужественность, а ты — что это тебе на самом не нужно. Договорились?

Пит посмотрел на конфету, потом — на её лицо, где усталость пряталась за ухмылкой, как за щитом.

— Договорились, — коротко сказал он.

Джоанна, довольная, пошла вдоль коек — как между рядами зрительного зала, раздавая реплики, подшучивая над бинтами и предписаниями. И только когда думала, что на неё не смотрят, бросала на Пита один быстрый, проверочный взгляд.

Китнисс всё это время молчала. Смотрела то на раненого, то на их перепалку, будто пыталась совместить внутри два мира: войну, которую делают приказами и шутками, и ту, что лежит под белым одеялом с трубками.

Когда Джоанна прошла мимо, Китнисс на секунду прищурилась.

— Обычай у вас такой? — спросила она, не без колкости. — На каждой операции — конфета главному призраку?

— Нет, — оскалилась Джоанна. — На каждой операции — проверка, что он ещё может есть. Если перестанет — будем бить тревогу.

Она наклонилась ближе и добавила тише:

— И не смотри так мрачно. Нужно добавлять ему красок в жизнь, ему и так тяжело.

Китнисс фыркнула, но взгляд на миг стал мягче.

***

В коридоре было прохладнее, чем в палате. Тот же серый бетон, та же строгая геометрия линий, тот же приглушённый гул вентиляции — фон Тринадцатого, который перестаёшь замечать, пока не вернёшься снаружи.

После горящего асфальта и криков в узком дворе этот коридор казался почти домашним.

Пит вышел, придерживая Лин за локоть — больше затем, чтобы она не вздумала сорваться обратно за планшетом. Оставив её у поворота, где начиналась «тихая зона», он собрался идти дальше — к себе, к отчёту, к сухим строкам, в которых всё сегодняшнее уложится в три абзаца.

— Пит.

Он остановился.

Китнисс стояла у стены, полутенью. Лук — за спиной; ремень диагональю перетягивал плечо. Волосы собраны в простой хвост, несколько прядей выбились и прилипли к вискам от усталости.

— Ты поймала меня между отчётом и койкой, — сказал он. — Обычно в это время я опаснее всего.

— Ты всегда опаснее всего, — ответила она. — В этом и проблема.

Она шагнула вперёд, но не до конца вошла в свет. Лицо было серьёзным — не закрытым.

— Там, — она кивнула в сторону, где остался город, — когда всё началось…

Китнисс поискала слова и стянула ладонью ремень лука, будто проверяя, на месте ли он.

— Я поймала себя на том, что дышу только тогда, когда ты говоришь в канал связи. Между твоими фразами у меня… — она криво усмехнулась, — паузы с задержкой дыхания.

Пит молчал, не помогая ей закончить. Пусть сама дойдёт до того, что хочет сказать.

— Я понимаю, что это звучит глупо, — продолжила она. — Я привыкла рассчитывать только на себя. На руки, на лук. А тут — сижу на крыше, смотрю вниз и жду… не сигнала даже, не выстрела. Жду твой голос. И только тогда понимаю, что ещё жива.

Она подняла взгляд.

— Мне это не нравится. Но поделать с этим ничего не могу.

Пит посмотрел на её браслет связи — тонкий, поцарапанный, с зелёным огоньком индикатора. Потом — на свой. Такой же. Одна частота, один короткий язык.

— Это не глупость, — сказал он. — Просто это твой ориентир по задаче.

Китнисс подошла ближе — теперь между ними было меньше метра.

— А твой способ? — спросила она. — Ты на что ориентируешься?

— На саму задачу, — ответил он автоматически. Потом, почти незаметно смягчив голос, добавил: — И на тех, кто со мной в канале.

Он редко позволял себе расширять формулу. Сейчас — позволил.

— Я держу канал открытым, — сказал он и показал браслет. — Пока ты в деле — ты меня услышишь. Даже если я буду в трёх кварталах под землёй или на другой крыше.

Китнисс посмотрела на его руку, на тонкую старую нитку шрама на запястье. Потом снова поймала взгляд.

— Это ты сейчас… что сказал? Приказ? Гарантию? Или… что-то ещё?

— Инструкцию, — ответил он. — Только для тебя.

Она улыбнулась — устало и чуть криво, как человек, который нашёл точку опоры, но ещё не успел поверить в неё по-настоящему.

— Этого достаточно, — сказала она.

Мимо прошёл санитар с пустой каталкой. Колёса на секунду заполнили коридор чужим шумом — и снова стихли.

Пит едва заметно сменил опору с одной ноги на другую. В этом движении было и приглашение, и отказ: он не отступал, но и не приближал её дальше, чем позволяла новая, хрупкая договорённость.

Китнисс подошла ещё на полшага — так, что если бы протянула руку, коснулась бы его рукава. Но не протянула. Хватало того, что пустоты между ними стало меньше.

— Тогда я тоже буду держать канал открытым, — тихо сказала она и кивнула на свой браслет. — И если ты вдруг решишь отключиться — я буду считать это не сигналом, а поломкой. Которую надо исправить.

— Ты и Бити найдёте общий язык, — заметил Пит. — У него такой же подход к технике.

— Техника проще людей, — ответила она.

— Не всегда, — сказал он. — Но да. Иногда.

Они постояли ещё несколько секунд, слушая гул вентиляции, стук труб, чужие шаги и двери — другие люди возвращались, уходили, жили своей войной.

Потом Китнисс первой отступила.

— Иди писать свои сухие отчёты, — сказала она. — Если ты не опишешь это тремя абзацами, оно, считай, вообще не случилось.

— А ты? — спросил он.

— А я… — она посмотрела в сторону медпункта. — Пойду ещё раз поправлю одеяло.

Китнисс усмехнулась. Пит коротко кивнул.

Она прошла мимо — близко, так что их плечи почти коснулись. Шаги стихли за дверью медпункта.

Пит ещё раз глянул на браслет — ровный свет индикатора. Потом — на чёрный коммуникатор в кармане. Там ждала следующая цель, следующий узел, следующая операция.

Между ними — такие коридоры, белые койки и признания, замаскированные под технические инструкции.

То, что остаётся по ту сторону, тоже требовало учёта.

Он повернулся и пошёл к командному сектору. Канал был открыт.