Ночью арсенал жил по своим законам. Днём он был складом — всё на виду, всё пересчитано. Ночью превращался в мастерскую: вместо шестерёнок — металл и порох, вместо маятника — редкий глухой лязг затвора.

Камеры висели в углах, но свет был приглушен вполовину, и красные точки объективов казались слепыми. Главное всё равно не в железе. Главное — в том, кто его держит.

Пит сидел за длинным столом, где лампа падала сбоку, оставляя половину столешницы в тени. Перед ним — разобранные пистолеты, ножи, горсть патронов, два магазина ровными рядами, тряпка, пропитанная оружейным маслом. Запах въедался в пальцы, в рукава — потом его можно было узнать в общем воздухе Тринадцатого, как отдельную ноту.

Он двигался спокойно и скупо. Шомпол проходил по стволу; палец проверял упор; взгляд отмечал каждую царапину — как факт, не как беду. Завтра рано. Завтра опять будет время, которое не прощает ошибок. Здесь, ночью, можно было сделать всё правильно.

Ритуал. Единственный, который остался от прошлой жизни — той, где руки знали, что делать, без какого-либо мыслительного процесса.

— Люблю смотреть, как ты это делаешь, кексик, — сказала Джоанна.

Она полулежала на соседнем столе, закинув ногу на ногу. Перед ней тоже лежало оружие: укороченный карабин, два крючковатых ножа и чёрная рукоять топорика с выбитой отметиной.

— Так аккуратно, так нежно. Если бы ты с людьми обращался хотя бы вполовину также бережно, все бы давно были счастливы, живы и по домам.

Пит не поднял глаз.

— С людьми сложнее. Они ломаются в неожиданных местах.

— Да ну. А я-то думала, ты как раз мастер именно по этой части.

Она взяла нож и лениво повела по лезвию тряпкой. Движения резкие, короткие, но точные — ни один палец не задел кромку.

— Кстати, — уронила она после паузы, — у нас теперь два вида сверхоружия. Ты — и её лук.

Она сделала вид, что взвешивает мысль на ладони.

— Даже не знаю, что страшнее. Ты хотя бы иногда улыбаешься. Лук — никогда.

Пит едва заметно усмехнулся.

— Лук без человека не стреляет.

— Люди тоже не всегда стреляют. Зато лук не задаёт вопросов и не смотрит так, будто ты только что утопил его котёнка.

***

Из соседней комнаты донёсся смех. Сначала один — прерывистый, с хрипотцой, потом другой, выше. Следом — голос, почти возмущённый:

— Я не храплю. Это двигатель у вас дребезжит.

— Двигатель не кричит «мама» во сне, — уверенно возразил Рейк. — Это точно не он.

— Это не «мама», я просто… — и смех накрыл их снова.

Пит различил Лин: её смех был тише, но живее — она выдавала его порциями, экономно. Они спорили о том, кто громче всех храпит в ховеркрафте, и сам факт такого спора — ночью, под бетонным потолком — казался роскошью.

Они живые, — подумал он. Не функции. Не строчки в списке. Живые люди, которые завтра пойдут за мной в темноту.

— Слышишь? — кивнула Джоанна. — Это твоя стая. Выясняют, кто сильнее мешает тебе спать на вылетах.

Она прищурилась.

— И кто, кстати?

— Я всё равно не сплю.

— Ой, прости, забыла. Наше любимое оружие в отдыхе не нуждается.

Она откинулась назад и посмотрела на него снизу вверх.

— Знаешь, кексик, если тебя когда-нибудь выключат, мы, наверное, даже не сразу заметим, что до этого ты был живой.

Пит на секунду задержал палец на затворе. Не потому что попало по больному — к её уколам он привык. Потому что в этой фразе была слишком точная нота.

— Заметите, — спокойно сказал он. — Некому будет делать всё тихо и аккуратно.

— Ого. Это почти личное. — Она наклонилась вперёд. — А по поводу сверхоружия… ты же понимаешь: если выбирать, я за тебя. Лук хорош, но разговаривать не умеет.

— Зато стреляет далеко.

— Я тоже, если хорошенько раззадорить, — сказала она так, будто это шутка, а не обещание.

***

Дверь шевельнулась почти неслышно.

Пит заметил тень под порогом раньше, чем повернулась ручка. Движение было аккуратным: человек, который не любит привлекать внимание.

Китнисс появилась в проёме с футляром для лука на плече. Волосы собраны в небрежный хвост; кончик выбился и цеплялся за воротник. В руках — коробка с отметками Бити.

— Хоть бы дверью хлопнула, — беззлобно бросила Джоанна. — А то подумают, что сюда заходят приличные люди.

— Ты просто начни выходить через другую дверь, — спокойно ответила Китнисс. — Тогда и подумают.

Она вошла, поймала взгляд Пита и на секунду задержалась на нём — проверяя: всё ли на месте. Он коротко кивнул. За последние дни это стало их немым ритуалом.

— Бити просил принести использованные наконечники, — сказала она, ставя коробку на стол. — Те, что он дал перед госпиталем, и те, что после. Хочет посмотреть, что с ними стало.

Джоанна приподняла бровь.

— Так вы пришли к нему не потому, что захотелось поиграть в оружейный кружок?

Китнисс не отвела взгляд.

— Мы пришли, потому что его стрелы пригодились. Очень. И если мы всё равно летаем туда, где над нами висят бомбы, мне бы хотелось иметь в запасе не только злость и обычный стальной наконечник.

Пит продолжал держать пистолет, но движения на миг замедлились — не из-за слов, из-за того, как она их выговорила. Без героики. Как сухую необходимость.

— Он дал тебе лишние секунды жизни, — коротко сказал Пит. — Тогда, на крыше. Эти секунды мы и покупаем.

— «Покупаем секунды», — Джоанна усмехнулась мягче обычного. — Сколько стоит секунда? Пачка крупы? Новый бинт?

Китнисс открыла коробку. Внутри лежали наконечники: один с насечками, другой потемневший, третий со следами перегрева; тросовой — с содранной кромкой. Она перекладывала их осторожно.

— Две шумовые. Одна ослепляющая, тренировочная. И тросовая. Трос, кстати, цел. Руки после него… — она посмотрела на свои пальцы, — терпимо.

— Скажи Бити, что его трос мягче, чем выглядит, — хмыкнул Пит. — Ему понравится.

— Скажу. — И добавила, не поднимая глаз: — И что его стрелы не подводят.

Джоанна театрально прикрыла сердце ладонью.

— О, огонёк, ты сейчас почти сказала «спасибо». Ещё чуть-чуть — и я разрыдаюсь от счастья.

***

Китнисс закрыла коробку и машинально коснулась значка пересмешницы на груди — холодный, настоящий.

— Если кто и должен быть на плакатах, — сказала она, — так это те, кто шьёт нам жилеты и чинит связь. Или те, кто вытаскивает раненых. А не мой профиль и дикая птица.

— Птица, значит, — Джоанна медленно повернула голову. — Забавно.

— Этот символ поднимает их на бунт, но не только он. Плакаты не согреют и не накормят, и не дадут лучшей жизни, пока сам не возьмешься.

В голосе не было истерики. Было ровное, усталое знание. Джоанна хмыкнула — и на секунду стала казаться старше, чем обычно кажется тем, кто слышит ее шутки.

— Из трибун мир виден лучше, чем из клетки, огонёк. Но ты права в одном: дым одинаковый и там, и там. Просто на трибунах его показывают красиво.

Она ткнула тряпкой в плечо Пита.

— Скажи что-нибудь умное, кексик. А то я сейчас начну читать мораль.

Пит отложил пистолет и выстроил детали в ряд. Чётко. Тихо.

— Плакаты — не наша работа, — сказал он. — Наша — чтобы мы возвращались живыми.

Он посмотрел на Китнисс.

— Ты наверху, когда надо. Прикрываешь меня. Не споришь с планом.

Потом — на Джоанну.

— Ты рядом, когда надо – и когда не надо, тоже рядом. Не даёшь нам забыть, что мы ещё люди.

Из соседней комнаты донёсся протяжный, нарочито громкий храп — кто-то из троицы изображал «главную угрозу». За ним — дружный рёв «заткнись!» и тихое «это не я».

— Вот видишь, — удовлетворённо кивнула Джоанна. — Все на местах. Ты чистишь оружие, молодёжь выясняет, кто громче, а мы с огоньком тебя делим.

— Я ни с кем его не делю, — спокойно сказала Китнисс. — Я делю с ним вылеты. Остальное — пусть делает, как хочет.

Фраза прозвучала просто — и от этого более весомо.

Джоанна вгляделась пристальнее.

— Ого. Это уже заявка.

Потом усмехнулась и отступила, словно отметила границу.

— Ладно. На сегодня хватит. Не хочу, чтобы наш кексик окончательно зачерствел.

— Почему ты говоришь о нём, как о выпечке? — не удержалась Китнисс.

— Всё лучше, чем как о святыне, — бросила через плечо Джоанна и у двери добавила: — Не засиживайтесь.

Дверь закрылась, оставив запах апельсина и оружейного масла.

***

Голоса в соседней комнате потекли дальше: спор о храпе перетёк в обсуждение того, кто дольше выдержит в ховеркрафте и не заноет. Они смеялись тихо, с оглядкой — будто сама база могла сделать замечание за лишнюю человечность.

Китнисс складывала наконечники обратно. Пальцы двигались уверенно, но медленнее обычного. Закрыв крышку, она постояла секунду, не убирая рук.

— Она правда думает, что… — начала Китнисс негромко, не глядя на Пита. — Что тебя нужно делить?

Пит посмотрел на её профиль — линия скулы, чуть сжатые губы.

— Думаю, она просто переводит всё в шутку. Иначе будет слишком больно.

— Ей?

Пит чуть выдохнул.

— Всем. Включая тебя.

Он вытер руки чистой тряпкой.

— У нас нет времени, чтобы делить друг друга. Его едва хватает, чтобы делить задачи.

Китнисс подняла взгляд. В нём не было обиды — скорее проверка: «ты опять прячешься за рациональным?»

— Тогда не распадайся, — сказала она тихо. — Мы привыкли, что ты один. Но теперь ты не один.

Она коснулась пальцами рукава его куртки — еле-еле, как проверяют ткань на прочность, — и тут же убрала руку.

— Я отнесу это Бити. Пусть порадуется: его работа пережила ещё один день.

— Пусть сделает ещё, — сказал Пит.

Китнисс кивнула, забрала коробку и лук, и вышла. Её шаги отсчитывали расстояние по коридору, пока не растворились в общем шуме базы.

***

Каюта встретила его знакомым полумраком: узкая койка, металлический шкаф, стол, который упорно не становился «письменным».

На столе лежали три предмета.

Чёрный коммуникатор — ближе к краю, напоминание: даже сон теперь по расписанию. Рядом — значок пересмешницы, снятый и положенный лицом вверх. Свет цеплялся за золотые контуры, превращая птицу то в огонь, то в кусок металла.

А между ними — мелочь, которую он не оставлял сам. Апельсиновая корка, свёрнутая в тугую спираль. Она лежала небрежно, но не случайно — ровно посередине, как знак препинания.

Пит на секунду задержал взгляд.

Джоанна, конечно.

В Тринадцатом двери закрывались, но никогда по-настоящему не запирались. Всегда оставалась возможность просочиться — для воздуха, для приказов, для чужих рук. Для шуток, которые проще оставить на столе, чем сказать вслух.

Он взял корку, повертел между пальцами. Запах ударил резко, кисло-сладкий — живой. На одном краю остался след зуба — слишком аккуратный, чтобы быть случайным.

Её способ сказать: «Я была здесь. Я думала о тебе. Не благодари.»

Пит положил корку обратно — чуть ближе к краю, но всё равно между коммуникатором и значком. Пусть лежит.

Он сел на край койки, упёрся локтями в колени и на миг позволил себе просто посидеть.

Тишина здесь была не пустой. В ней держались гул вентиляции, отдалённый смех, запах оружейного масла на пальцах и память о том, как щёлкает тетива — где-то наверху, в руках, которые учились быть не только символом.

Коммуникатор молчал. Птица на значке блестела холодно. Апельсиновая корка лежала между ними — напоминание: кто-то рядом всё ещё смеётся и ест апельсины.