Кофейня «Герб Кёльна» помещалась в полуподвале на Дамраке, и в это утро народу там было немного. Я сидел в углу, прихлёбывая горький кофе, и просматривал сводку от Ламберта за вчерашний день. Восемнадцать контрактов за неделю. Тысяча двести гульденов прибыли. Темп рос.

Я отложил бумаги и потянулся к чашке.

— Разрешите?

Я поднял глаза. Вопрос был чистой формальностью. Возле моего стола возник человек, его тяжёлая ладонь уже легла на спинку свободного стула. Лет сорока, рыхлый, с красными прожилками на щеках — любитель выпить, и не только кофе. Одет ярко, даже слишком по здешним меркам — малиновый камзол, шитьё по вороту, пряжка на поясе с камушком, который пытался выглядеть драгоценным. Жёлтый сердолик или что-то подобное. На пальце — массивная золотая печатка, которой впору было гвозди заколачивать.

Я таких знал. Местные, из той редкой породы, что считают Амстердам своей кормушкой, а всех приезжих — нахлебниками, которым пора бы указать на их место.

— Садитесь, — сказал я.

Он хмыкнул и тяжело опустился на стул. Положив ладони на стол, он медленно осмотрел меня, мои бумаги и мою чашку кофе.

— Ван дер Берг, — представился он, не протягивая руки. — Корнелис ван дер Берг. Маклер.

— Бертран де Монферра.

— Я знаю, кто вы, — он откинулся на спинку, закинул ногу на ногу. Сапоги у него хорошие, заметил я. На сапоги он денег не пожалел.

Я промолчал, давая ему возможность выложить, с чем он пришёл.

— Занятная у вас схема, — продолжал он, поигрывая печаткой. — Вопрос только в том, как вы смогли так ловко устроиться, а?

— Мой основной бизнес — торговля зерном и тканями, — ответил я ровно. — Бываю в разных местах, если вижу дешёвые контракты, беру. Здесь переуступаю. Можете сами попробовать, дарю идею.

Он усмехнулся, обнажив крепкие прокуренные зубы.

— Даришь, говоришь, — протянул он. — Ну-ну. Только я, знаешь ли, не вчера родился. Двадцать лет в деле. Это как за своей тенью гоняться. Ну вот откуда ты знаешь где сейчас контракты дешевле, а где дороже, а? Я тебе вот что скажу. Если кто-то торгует дешевле всех и при этом не разоряется, значит, у него есть кормушка. Свой человек в гильдии, или нотариус. Я угадал? А может ты просто мелкая шестёрка, а, француз? Работаешь поди на какого-нибудь крупного спекулянта.

Он смотрел на меня в упор, с лёгкой ухмылкой, уверенный, что попал в точку.

Я позволил себе чуть заметно улыбнуться.

— Вам то какое дело, местер ван дер Берг? Просто завидуете или у вас ко мне что-то личное?

Ухмылка сползла с его лица. Он нахмурился, и красные прожилки стали заметнее.

— Не темни, француз. Я не для того пришёл, чтобы ты мне лапшу на уши вешал. Мне плевать, кто у тебя там в друзьях. Я пришёл сказать тебе одну простую вещь.

Он наклонился вперёд, упёрся локтями в стол.

— Здесь все друг друга знают, — сказал он вполголоса. — И здесь не всем по нраву, когда чужаки начинают слишком хорошо устраиваться. Понимаешь, о чём я?

— Пока нет.

— Сейчас поймёшь, — он ткнул пальцем в стол. — У меня друзья в магистрате. Им не нравится, когда приезжие французы обходят местных. Это плохо сказывается на торговле.

Я спокойно встретил его взгляд.

— Хорошо, я учту. Если моя работа кому-то мешает, я готов это обсудить. Но для начала мне хотелось бы понять, чего именно вы хотите.

Он откинулся назад и скрестил руки на груди.

— Хочу, чтобы ты знал, что мы за тобой присматриваем. Ты и твои люди, Ламберт, этот твой проныра ван Лун, и остальные, вы у нас на прицеле.

Он улыбнулся самой самодовольной улыбкой, которую только можно представить.

Я промолчал. Потом взял чашку, допил остывший кофе, поставил на блюдце. Поднялся, одёрнул камзол.

— Спасибо за беседу, местер ван дер Берг. Было очень познавательно.

Он не ожидал, что я встану. Растерялся на секунду и сразу разозлился.

— Ты куда? Я ещё не закончил.

— А я закончил. — Я взял со стола бумаги. — Всего хорошего. И вот ещё что. Иди ка ты на хер, ты и твои дружки из магистрата.

Я шагнул к выходу. Он что-то крикнул вдогонку, но слов я уже не расслышал.

На улице меня встретил туман, смешанный с дымом полыни. Полынь жгли на каждом углу, и это был такой же привычный запах Амстердама, как запах рыбы или смолы. Люди привыкли к чуме. Я тоже.

Чума была везде и всегда. О ней говорили, её описывали в памфлетах, ей пугали детей. Но люди, которые вели дела, платили налоги, торговались на бирже, они не думали о ней каждый день. Не потому что были храбрецами. А потому что если думать о чуме каждый день, нельзя будет думать ни о чём другом. А дела не ждут.

К тому же у чумы была привычка забирать в основном бедноту. Тех, кто ютился в трущобах в бедных кварталах, спал вповалку. Те, кто мог позволить себе жить в приличном доме на Кейзерсграхт и не пускать в дом крыс, рисковали умереть скорее от простуды или протухшей устрицы.

Я шагал по набережной. Туман плыл над каналом. Где-то кричали чайки, хотя моря отсюда не было видно. Я думал о ван дер Берге, о его друзьях в магистрате, о Жане из Роттердама, который слишком много болтает. О чуме я не думал вовсе. Потому что чума это просто ещё один риск. И если уж выбирать, то лучше думать о тех рисках, на которые можно повлиять.

Я свернул на Брейстрат. До конторы Жака оставалось всего ничего. И тут я услышал шаги. Слишком ровные и тяжёлые. Я хотел оглянуться, но не успел.

— Монферра, стоять.

Негромкий голос ударил в спину. Будничный, даже скучающий. Но от него мои ноги остановились сами собой, и внутри меня всё оборвалось. Я стоял, не двигаясь. Слышал, как шаги приближаются. Размеренные. Спокойные.

— Повернись.

Я повернулся.

Передо мной стояли три человека. Двое немного позади — плечистые угрюмые верзилы в военных кожаных куртках. Их лиц почти не было видно под низко надвинутыми шляпами. За спинами — короткие алебарды, на поясе — пистолеты.

А впереди, шагах в трёх от меня стоял тип, поразивший моё воображение своей пещерной монументальностью. Он не был ни особенно высок, ни широк в плечах, но в его фигуре было нечто, что делало его похожим на каменное изваяние. Я не знал, кто это, но понял сразу. Такое не объяснить словами, это просто чуешь нутром, как зверь чует более сильного хищника.

Лет сорока, сухое лицо, обветренное до состояния старой кожи. Шрам через левую бровь, глазницу и скулу, глубокая отметина. Светлые глаза, водянистые, почти прозрачные, и в них — пустота. Никакой злости, угрозы или презрения. Пустота. Так смотрят на вещи, которые нужно осмотреть, прежде чем решить, что с ними делать дальше.

Он стоял неподвижно. Руки в перчатках. Кожаный дублет под плащом. Плащ накинут на одно плечо, чтобы не мешал двигаться. Никаких излишеств, никаких украшений, только оружие и та спокойная уверенность, которая бывает у людей, убивающих часто и без сожаления.

— Бертран де Монферра, француз, проживающий в Амстердаме? — спросил он.

— Да, — ответил я.

Мой голос не дрожал. Но внутри всё дрогнуло, и я ничего не мог с этим поделать.

— Пройдёмте, — он не указал направление. Не сказал, куда. Просто зашагал к конторе Жака.

В контору мы вошли без стука. Жак сидел за столом, развалившись в кресле, и пил пиво. Увидел нас — и замер. Кружка застыла в дюйме от губ. Глаза полезли из орбит.

Этот тип со шрамом вошёл первым. Конвой остался снаружи. Тип остановился посередине комнаты. Огляделся — медленно, спокойно. Долго разглядывал карту на стене, стопки бумаг, стол, за которым сидел Жак. Сам Жак побелел как мел.

Тип шагнул к столу. Жак дёрнулся, попытался встать, но его ноги не слушались. Кружка выпала из рук, грохнулась об пол, пиво растеклось лужей. Жак смотрел на типа, и в этом взгляде было всё — от ужаса до полной неспособности пошевелиться.

Тип смотрел на Жака. Просто смотрел. Секунду. Две. Три. Потом перевёл взгляд на стул. Взял его, поставил ровно посередине комнаты, лицом к Жаку и ко мне. Сел так, чтобы мы оба были перед ним. Чтобы никому не пришло в голову, что он здесь гость.

— Значит так, — сказал он.

Тишина в комнате стала такой плотной, что в ней можно было утонуть. Слышно было только, как Жак мелко-мелко стучит зубами.

— Вы, — капитан кивнул на Жака. — Левассёр. Хозяин почты.

Жак дёрнул головой. Это означало «да».

— Вы, — кивок в мою сторону. — Де Монферра. Консультант.

Я молчал. Смотреть в эти пустые глаза было трудно, но я смотрел. Тип выдержал паузу. Длинную, тягучую, как патока. Потом заговорил.

— Я — капитан Йост Хагенхорн. Моя должность — полковой профос, подчиняюсь непосредственно генерал-профосу Соединённых провинций Яну ван дер Бургу. У меня мандат от статхаудера. Подписан лично. Что хочу — то и делаю. Вам всё ясно?

Он говорил тихо, без нажима, а в моей голове билось — профос. Полковой профос. Я слышал о таких. В армии они — закон. Следователи, судьи и палачи в одном лице. Они вешают дезертиров без суда. Пытают шпионов, чтобы те говорили. Их побаиваются даже генералы. У этого есть мандат, подписанный самим статхаудером, и перед этим мандатом городские власти бессильны.

Он оценил нашу реакцию, и кривая усмешка перерезала его лицо.

— Знаете, как меня называют в войсках? — он медленно перевёл взгляд с Жака на меня. — «Армейский палач», «собака ван дер Бурга», вот как. Моя задача — ломать военных. А уж любую штатскую гниду я просто раздавлю как… — он остановился, подыскивая метафору.

— Как гниду, — автоматически подсказал я.

Капитан вытаращился на меня и продолжил:

— Вот именно. Итак. Ваша почта. Ваши голуби. Ваши письма. С завтрашнего утра здесь будет сидеть мой человек. Лейтенант Восс. Он будет смотреть, читать, записывать. Вы будете делать то, что он скажет. Когда он скажет. Как он скажет. Без вопросов. Без задержек. Без «мы не успели».

Он помолчал.

— Если он заподозрит, что вы что-то скрываете, я приду снова.

Он не закончил фразу. Не сказал, что сделает. В этом не было необходимости.

Жак сидел, вцепившись в подлокотники кресла, и я видел, как под камзолом мелко дрожит его тело. Губы шевелились беззвучно — может, молитва, может, просто нервный тик.

Капитан поднялся. Медленно, не спеша направился к двери. У порога остановился.

— Местер де Монферра.

— Да? — голос сел, пришлось прочистить горло.

— Вы умный. Я таких насквозь вижу, — он говорил это так же буднично, как всё остальное. — Умные всегда думают, что могут обмануть.

Он посмотрел на меня. Водянистые глаза, пустота.

— Только попробуйте.

Дверь закрылась. Шаги затихли. Солдаты ушли.

В конторе было тихо. Жак сидел, уставившись в одну точку. Я сел на стул, который только что освободил капитан. Только сейчас заметил, что мои руки трясутся. Я завёл их за спину, чтобы Жак не видел. Хотя ему сейчас было не до моих рук.

— Господи, — прошептал Жак. — Господи Иисусе. Кто это? Какое-то чудовище.

— Профос, — ответил я. Голос всё ещё не пришёл в норму. — Полковой профос. Военная полиция. Они…

— Я понял, кто это, — перебил Жак. — Я не про то. Это ведь не человек. Ты видел его глаза? Он мог бы убить нас, прямо здесь. Просто так. И никто бы…

— Пока не убил, — сказал я. — Завтра в восемь встреть этого Восса. Не вздумай с ним хитрить, выкладывай все что ему взбредёт в голову.

Жак кивнул. В его глазах всё ещё плескался ужас. Я поднялся. Ноги вроде держали. Значит, надо было бежать дальше.

Я вышел на улицу и побрёл, куда глаза глядят. Ноги несли меня сами. Куда — я не выбирал. Просто шёл, потому что стоять было нельзя. Если бы я остановился, пришлось бы думать. А думать о том, что сейчас случилось, мне не хотелось совсем.

Туман почти рассеялся, но небо оставалось серым, тяжёлым. Пахло полынью, каналом и ещё чем-то горелым — где-то жгли мусор. Обычный амстердамский день. Обычный запах. Обычные люди вокруг — торговки с корзинами, матросы в обнимку с девками, подмастерья с инструментами наперевес. Для них сегодня был просто день. Для меня — день, когда я встретил Хагенхорна.

Я засунул руки в карманы штанов. И только когда пальцы наткнулись на грубую ткань, сообразил, что делаю. Карманов в штанах семнадцатого века не было. Точнее, они были, но не такие. Не те глубокие карманы, в которые можно спрятать руки, когда на душе погано. Здесь карманы — это узкие прорези спереди на уровне пояса. Туда кладут монеты и ключи. А руки в них не суют.

Я представил себе, как выгляжу со стороны — как больной извращенец. Дёрнулся, вытащил руки. Оглянулся по сторонам — никто не смотрел. Но щёки всё равно вспыхнули. Глупо. Это отрезвило.

Я пошёл дальше. Руки теперь висели вдоль тела как две плети. Я чувствовал каждую их клетку — тяжёлые, чужие, дрожащие. Мне хотелось спрятать их куда-нибудь. Хотелось сжать в кулаки, только бы не чувствовать этой проклятой дрожи. Но руки должны были висеть. В семнадцатом веке руки висят. Или жестикулируют в разговоре. Или держат трость, шляпу, кошелёк, оружие. Но не прячутся в карманы. Карманов нет.

Я усмехнулся. Идиот. Только что встречался с человеком, от которого за версту разило смертью, который мог бы прикончить нас прямо там, не моргнув глазом, — и я переживаю из-за карманов.

Но это помогло. Дрожь потихоньку уходила. Мысли прояснялись. Хагенхорн. Профос. Собака ван дер Бурга. Мандат статхаудера. С завтрашнего дня у нас в конторе будет сидеть его человек. Лейтенант Восс. Без вариантов.

Я остановился у края канала, опёрся плечом о фонарный столб. Мимо проплыла баржа с сеном, мужик на корме курил трубку и смотрел на меня с ленивым любопытством.

Почту они теперь будут контролировать. Это хорошо, мы этого ждали. Мы к этому готовились. Жак будет улыбаться, кланяться, показывать всё, что попросят. Восс будет читать коммерческие письма, счета, любовные записки — и ничего не найдёт. Плохо было то, что вместо гипотетического папаши Мюллера за дело взялся людоед с внешностью троглодита.

Я оттолкнулся от столба и пошёл дальше. Ван дер Берг, не родственник ли ван дер Бурга? Да нет, чушь. Мелкий проходимец. Он знал про Ламберта, про ван Луна. Кто-то проговорился? Или просто он вёл наблюдение? Надо будет спросить у мадам Арманьяк, что она может накопать.

Я остановился. Достаточно. Слишком много вопросов. Если думать обо всех сразу — рехнёшься. Нужно идти по порядку.

Я посмотрел по сторонам и понял, что стою за сто шагов от дома Катарины. Львиная голова на двери издали смотрела на меня с обычной своей ухмылкой.

Сто шагов. Две минуты неспешным шагом. Можно подойти, постучать, услышать её голос. Сказать, что проходил мимо. Что вспомнил про книгу. Что захотел кофе. Любая ерунда, лишь бы её увидеть. Я шагнул вперёд.

«Просто проходил мимо», — сочинял я на ходу. — «Увидел свет в окне, дай, думаю, зайду». Глупость какая. Свет в окне среди бела дня.

Ещё шаги. «Забыл у вас книгу в прошлый раз». Какую книгу? Я ничего не забывал. И она это знает.

Можно про кофе. «Шёл мимо и вдруг захотелось именно вашего кофе». Звучит как слишком откровенное признание.

Ещё шаги. А если честно? Подойти и сказать: «Катарина, мне сейчас необходимо с кем-нибудь поговорить. Или помолчать».

«С кем-нибудь», звучит предельно тупо. Она, конечно, пустит. Она пустила бы даже с более дурацким предлогом. Но что она увидит? Человека, у которого трясутся руки. Который только что смотрел в глаза людоеда. Который принесёт в её дом этот холод и этот страх.

Ещё шаги. «У меня были неприятности с властями, всё уже улажено, но осадок остался». Почти правда. Она вдова капитана, она поймёт. Она кивнёт, нальёт кофе, и мы будем сидеть молча, и это молчание будет лучше любых слов.

А если она спросит, какие именно неприятности? Что я скажу? Про почту? Про контракты? Про Хагенхорна, который смотрел на меня пустыми глазами и говорил «только попробуйте»?

Львиная голова на двери уже в двадцати шагах. Я видел каждую деталь — выщербину на гриве, потёртость на носу, медный блеск на оскаленных зубах. Можно просто постучать. Не придумывать ничего. Просто поздороваться.

Я стоял перед дверью. Рука занесена для стука. И вдруг пришло простое и страшное осознание — а что, если я принесу в её дом это? Не чуму, а тот страх, который вдруг поселился во мне. Тот холод, который остался после взгляда Хагенхорна. Если я постучу, если она откроет, если увидит меня — я передам ей это. Не нарочно. Просто потому что такие вещи липнут к коже, как зараза.

Моя рука опустилась. Я стоял перед её дверью, мои предлоги кончились. Остался только один — правда. А правду я не мог ей сказать.

Дверь открылась сама по себе. Просто медная ручка повернулась, створка пошла внутрь, и я увидел Катарину в тёмно-зелёном платье, со светлыми прядями, выбившимися из-под чепца, и с выражением на лице, которое я не сразу смог прочитать.

Она смотрела на меня не удивлённо и не вопросительно. Просто смотрела, как смотрят на человека, которого ждали.

— Я видела в окно, как вы идёте, — сказала она. — Вы шли так, будто решали сложную задачу.

Я открыл рот, чтобы выдать один из заготовленных предлогов, но она останавливая меня.

— Не надо, — сказала она. — Я только что приготовила оладьи с корицей. Запах чувствуете?

Я только сейчас заметил. Тёплый, густой запах плыл из открытой двери, смешиваясь с полынным дымом с улицы.

— Заходите, — сказала Катарина. — Кофе с горячей выпечкой — лучший предлог из всех, что вы могли бы придумать. Даже лучше, чем забытая книга.

Она чуть усмехнулась уголками губ, и я понял, что она знала про все мои шаги, все мои остановки, все мои мысленные диалоги с самой собой. Женщины всегда знают.

Я шагнул через порог. Катарина прошла вперёд, не оборачиваясь, уверенная, что я иду за ней.

— Садитесь, — она кивнула на кресло у окна. — Я сейчас.

Я сел. Провёл рукой по подлокотнику — дерево было гладким, тёплым от солнца, которое всё-таки пробилось сквозь туман. В гостиной тикали часы. На столе лежала раскрытая книга — карандашные пометки на полях, её аккуратный почерк.

Зазвенела посуда. Зашипела вода, которую поставили на огонь. Запах оладьев становился сильнее, и я вдруг понял, что не помню, когда в последний раз ел что-то, кроме супа из солонины и овощей.

Катарина появилась в дверях кухни с подносом. Чашки, фарфор с золотым ободком, кофейник, тарелка с оладьями, блюдце с сахарной пудрой, масло в маленькой маслёнке. Она поставила всё на низкий столик между нами, села в кресло напротив, забравшись в него с ногами — по-домашнему, не по-светски.

— Наливайте сами, — сказала она. — Я уже пила свой, пока вы там ходили и придумывали, что сказать.

Я налил. Кофе был горячий, крепкий, горький. Оладьи — тёплые, с хрустящей корочкой. Я ел и пил молча, и Катарина молчала, глядя в окно на канал, где туман почти рассеялся и баржи плыли по солнечной воде.

И вдруг я понял, чего мне хотелось на самом деле — простой, обычной, человеческой жизни. Сидеть в кресле, есть хлеб с маслом, пить кофе, смотреть, как женщина задумчиво глядит в окно. Чтобы не нужно было ничего просчитывать. Не ждать удара в спину. Чтобы Хагенхорн, ван дер Берг, Жан из Роттердама, мадам Арманьяк — все они остались за этой дверью, на улице, в другом мире.

Я посмотрел на Катарину. Она перехватила мой взгляд и чуть приподняла бровь.

— Что? — спросила она.

— Ничего, — ответил я. — Просто спасибо.

Она кивнула, принимая благодарность, и снова отвернулась к окну. Иногда молчание лучше любых слов. Особенно когда слова могут всё испортить.

Жизнь шла своим чередом. Я сидел в кресле, пил кофе, ел оладьи с маслом и сахарной пудрой и чувствовал, как холод потихоньку уходит. Не до конца, такие вещи не проходят за один раз. Но достаточно, чтобы вспомнить, что я вообще-то живой человек, а не пешка в шпионской мелодраме.