Мы вошли в северное крыло Стадхёйса через боковой вход, мимо стражника, который грыз яблоко и даже не взглянул на нас. Шаги Жака Левассёра гремели по каменным плитам, и я слышал, как этот звук летит вперёд, отражается от стен, возвращается эхом. Навстречу попался писарь с охапкой папок, перевязанных бечёвкой. Он посторонился, пропуская нас.

— Не отставай, — бросил Жак, не оборачиваясь.

Я прибавил шагу. Канцелярия городского секретаря оказалась в самом конце коридора. Дверь была обита тёмной кожей, с медной ручкой, отполированной до блеска тысячами ладоней. Жак постучал два раза, выдержал паузу и толкнул створку.

Холодное величие. Так в двух словах можно было описать интерьер канцелярии. Свет падал косыми столбами, в которых лениво кружилась пыль. Стекла слегка дребезжали под амстердамским дождём. Внутри всё было погружено в сизые сумерки, которые разгоняли лишь свечи на столах.

В центре за огромным дубовым столом сидел благородный господин городской секретарь. Его чёрный камзол почти сливался с тенью, и на этом фоне ослепительно белел жёсткий воротник, заставлявший его держать голову прямо и неподвижно.

На столе перед ним творился самый настоящий хаос. Связки пергаментов, перевязанные красными лентами. Массивная бронзовая чернильница, похожая на маленькую крепость. Песочница из полированного серебра. Стопки исписанных бумаг и какие-то книги.

В углу, за высокими конторками, трудились несколько писарей. Видно было только их согнутые спины и слышался скрип гусиных перьев, бесконечное скрип-скрип-скрип.

Городской секретарь поднял голову, когда мы вошли, и посмотрел на Жака с таким достоинством, что мне захотелось отвесить ему поклон.

— Местер Левассёр? — его голос был сух, как рассыпавшийся сургуч.

— К вашим услугам, ваше благородие, — Жак шагнул к столу и поклонился с изяществом носорога.

— Ваши бумаги готовы. Садитесь.

Жак уселся на неудобный громоздкий стул. Я остался за его спиной, заложив руки за спину. Секретарь кинул на меня быстрый взгляд, но ничего не сказал. Он перебрал бумаги, нашёл нужную.

— «Амстердамская коммерческая летучая почта», — прочитал он вслух. — Цель предприятия — способствование коммерции посредством быстрой пересылки частных сообщений между городами Республики. Учредитель — Жак Левассёр, купец, французской нации, имеющий права гражданства, принадлежащий к Валлонской общине, проживающий в Амстердаме.

— Всё верно, ваше благородие.

Секретарь поднял глаза. Теперь он смотрел на Жака в упор, не мигая.

— У меня один вопрос, местер Левассёр. И я попрошу ответить на него честно.

— Слушаю, ваше благородие.

— Позвольте полюбопытствовать, кому именно вы собираетесь пересылать сообщения?

Тишина повисла в комнате такая, что стало слышно, как скрипят перья.

Жак не обернулся ко мне. Даже не повёл головой. Он выдержал паузу ровно столько, сколько нужно, и слегка наклонился вперёд.

— Ваше благородие господин городской секретарь, — сказал он тихо, почти доверительно. — Я честный коммерсант. Если купцы захотят пересылать счета, я перепишу их самым мелким почерком и перешлю. Если молодые люди захотят писать своим невестам, я доставлю их письма тоже. Всё, что способно уместиться на лапке почтового голубя, ваше благородие. Это будет доступно любому достойному человеку, уплатившему стоимость услуг и подписавшему договор на их оказание у нотариуса.

Он помолчал. Секретарь молчал тоже. Потом его рука потянулась к большой книге в кожаном переплёте, он раскрыл её на нужной странице.

— Итак, местер Левассёр, при свидетеле, местере де Монферра, — он снова кинул взгляд на меня. — Оглашаю основные положения договора с городом, чтобы все могли убедиться, что в нем нет скрытых условий, противоречащих законам.

И он начал оглашать. Заняло это добрых минут пять.

— Пошлина двадцать пять гульденов, — произнёс секретарь в конце своего монолога. — Ещё три за гербовую бумагу и внесение в реестр городских актов.

Жак полез за пазуху. Кошелёк у него был кожаный, тёмный, с медной застёжкой. Он открыл его, отсчитал монеты и выложил на стол ровной стопкой.

Секретарь пересчитал деньги кончиком канцелярского ножа и смахнул в коробку. Кивнул. Взял перо, макнул в чернильницу и вывел в книге несколько строк. Потом открыл ящик стола, достал лист гербовой бумаги с тиснёной печатью в углу и протянул Жаку.

— Читайте. Если всё верно ставьте подпись.

Жак взял лист. Я видел, как его глаза бегают по строчкам, читал он медленно, с трудом. Гугенот из Руана, бежавший от преследований пятнадцать лет назад. Торговец контрабандным жемчугом. Человек, располагавший конторой на фешенебельной Брейстрат, связкой ключей непонятно от чего, и безграничным доверием мадам Арманьяк. Сейчас он становился владельцем коммерческого предприятия.

— Всё верно, — сказал Жак и размашисто, с завитушками, расписался.

Секретарь посыпал лист песком, стряхнул, сложил и протянул Жаку.

— Поздравляю, местер Левассёр. Ваше предприятие зарегистрировано. Следующий налог — через полгода. Не забудьте.

Жак поднялся, свернув документ трубочкой, и расправил камзол. Ключи на его поясе звякнули.

— Благодарю, ваше благородие. Честь имею.

Он поклонился. Я тоже поклонился, и первым вышел в коридор.

На улице моросил дождь. Мелкий, противный, тот самый, который в Амстердаме идёт триста дней в году, а в остальные шестьдесят пять просто собирается.

Жак вышел на крыльцо, распахнул руки, подставил лицо небу. Дождь закапал ему на лоб, на щёки, потёк по шее за воротник.

— Свершилось! — гаркнул он на всю площадь. — Жак Левассёр, владелец почты, чтоб вы все!

Стражник у входа покосился на него, но ничего не сказал. Сумасшедших тут хватало.

Жак повернулся ко мне и хлопнул по плечу. Сильно, от души.

— Ну что, местер консультант? — оскалился он. — Дело сделано.

Я посмотрел на него. На его мокрое лицо, на ключи, на которых блестели капли дождя, на раздутое самодовольство, распирающее его изнутри. И ясно увидел — Жак переигрывает. Самую малость. Что же, очень интересно.

— Пойдём, — сказал я. — За это дело надо как следует выпить.

Мы пошли в сторону Брейстрат. Жак шагал, размахивая руками, и я слышал, как он бормотал что-то про своё величие и про то, что теперь он покажет всем этим голландцам, на что способен француз. Я шёл рядом и думал. Всё правильно. Всё ровно так, как я и планировал. Когда военные заинтересуются почтой, они придут к Жаку. Он будет улыбаться, кланяться и отдавать им всё, что они попросят. А я буду в стороне.

Жак обернулся на ходу, сияя мокрой физиономией:

— Ты чего такой хмурый? Всё же отлично!

— Отлично, — согласился я. — Просто не люблю дождь.

Жак рассмеялся во всю глотку:

— Ха-ха-ха! Тогда ты выбрал неправильный город!

Он хлопнул меня по плечу ещё раз и мы зашагали дальше, к его фешенебельной конторе. Дождь усиливался.

Через полторы недели Жак ворвался в свою контору на Брейстрат гремя ключами и с порога швырнул на стол мятый лист бумаги. Всё это время он был в разъездах.

— Держи, — сказал он, плюхаясь на стул, который жалобно скрипнул. — Все твои голубятники. Как ты заказывал.

Я развернул лист. Почерк у Жака был крупный, корявый, буквы прыгали, но читалось всё чётко. Список городов и имена. Харлем, Лейден, Утрехт, Роттердам, Делфт.

— Проверял сам? — спросил я, не поднимая глаз.

— Сам. — Жак откинулся на спинку, закинул ногу на ногу. — Четыре дня в седле, задница до сих пор деревянная. Но я же хозяин, мне и проверять. А ты консультант, тебе бумажки перекладывать.

Он хохотнул, довольный своей шуткой.

— Чуму там не подхватил? — поинтересовался я для поддержания разговора.

— Нет. Я даже, представь себе, венерическую заразу не смог подхватить. Всё некогда было, то дела, то пьянки, то дорога.

Я промолчал и принялся читать вслух, чтобы Жак слышал, что я вникаю.

— Харлем, Пьер. Что за Пьер?

— Француз, как мы с тобой. Молчаливый, как рыба, — Жак почесал живот. — Лет сорок ему, сам из нормандцев, в Голландии лет десять. Держит голубятню при таверне на выезде из города. Птицы у него сытые, чистые, клетки в порядке. Сказал, что работа ему нужна, дополнительные деньги в хозяйстве не помешают. Лишнего не спрашивал. Мне понравился.

— Надёжен?

— А кто тебе сейчас скажет, надёжен или нет? — Жак пожал плечами. — Как по мне, выглядит надёжно. Если мадам Арманьяк его рекомендовала, значит, не дурак и не стукач.

Я кивнул и перевёл палец ниже.

— Лейден, Андриес.

— Андриес, — Жак оживился. — Этот занятный. Лет тридцати, сам тощий, а клешни такие, что мог бы в кузне работать. А он с птицами возится. Разговаривать не любит, только на вопросы отвечает. Голубятня у него при небольшой пивоварне. Там тепло, сухо, птицы в порядке. Тоже нормально.

— Тоже нормально, — повторил я. — Утрехт, племянник Анри.

— Это отдельная история. — Жак даже подался вперёд. — Парню двадцать пять лет, зовут Клаас, отец голландец, мать — сестра Анри нашего Дюпона. Он его сам всему выучил, говорит что парень толковый. Держит голубятню при кожевенной мастерской, женат, двое детей. Анри за него ручается головой. Если Анри за кого-то ручается, я этому верю.

Я кивнул. Анри Дюпон с его узловатыми пальцами и обещанием переломать руки любому, кто тронет птиц, вызывал доверие.

— Роттердам, Жан.

Жак ухмыльнулся.

— Молодой, лет двадцати двух, весёлый, разговорчивый. Улыбается всем, шутит, языком молотит без остановки. Я у него пробыл часа два, так он мне всю свою жизнь рассказал. Откуда родом, как в Голландию попал, как голубей полюбил, как жену встретил, как она от него ушла к какому-то шкиперу, как он потом эту жену обратно отбивал. Я уже думал что усну от его болтовни.

Я поднял глаза от листа.

— Разговорчивый?

— Ага, — Жак развёл руками. — Но у него всё в идеальном порядке. Я проверял. Клетки вычищены, корм свежий, птицы ухоженные. И Анри его хвалил, кстати. Сказал, что парень талантливый, хоть и трепло.

— Анри его знает?

— Ну, не лично, но слышал. Голубятники все друг друга знают, это как цех.

Я снова опустил глаза к листу. Разговорчивый. Весёлый. Язык без костей. В нашем деле разговорчивые долго не задерживаются. Или их быстро покупают, или они сами продаются. А тайн у нас будет много. Слишком много для двадцатидвухлетнего болтуна, который рассказывает первому встречному историю своей неудавшейся женитьбы.

— Делфт, вдовец, — прочитал я последнюю строчку.

— Вот этот вообще молчун, — сказал Жак. — Лет пятьдесят, зовут Хендрик, два года назад похоронил жену, с тех пор почти не разговаривает. Я от него за час только «да» и «нет» услышал. И ещё «птицы готовы, зовите когда надо». Голубятня у него на окраине, при бывшей ферме, сейчас живёт один, стаю собак держит. Злые как черти. Птицы у него отличные, лучшие, наверное, из всех. Анри сказал, что Хендрик фанатик.

Я отложил лист и посмотрел на Жака. Тот сиял, довольный проделанной работой.

— Ну, что скажешь? — спросил он. — Как я справился?

— Отлично, — сказал я.

Жак поднялся, хлопнул себя по ляжкам.

— Да я вообще способный. Пойду домой спать, глаза слипаются.

— Давай, — ответил я. — А я тут подумаю.

— Ну-ну, — Жак подмигнул и направился к двери. — Думай. За то тебе и платят.

Дверь захлопнулась, ключи звякнули в последний раз, и его шаги застучали по ступенькам.

Я снова остался один. С минуту сидел неподвижно, глядя на лист. Потом взял перо и обвёл кружком Роттердам. Жан. Двадцать два года. Разговорчивый. Я бросил перо и откинулся на спинку стула. За окном моросил дождь, по стеклу сбегали капли, и сквозь них дома на другой стороне канала казались размытыми, нереальными.

Надо было ехать в Роттердам самому. Посмотреть этому Жану в глаза. Послушать, как он говорит. Но времени не было. Через две недели мы запускались. Анри уже перевозил птиц в Харлем и Лейден. Ван Остендейк подбирал первых клиентов. Ван Лун ходил по цветочным коллегиям и примерялся, как хищник.

А я сидел в конторе и смотрел на кружок вокруг слова «Роттердам». В конце концов я сложил лист и убрал его в ящик стола. Дождь за окном усилился.

Прошло ещё две недели, которые я провёл в компании Левассёра, налаживая механизм почты. И что-то там стало получаться. У нас даже появились постоянные клиенты — газетчик из Роттердама и несколько странных, но весьма достопочтенных типов из Утрехта. Жак говорил, что они работают на оружейников и лучше в их дела не лезть.

Новую контору на Принсенграхт, зарегистрированную на моё имя, я пустил на самотёк. Вернее, всецело положился на Ламберта ван Остендейка. Если он запорет дело, решил я, то я сделаю с ним что-нибудь не очень хорошее, и попрошу мадам Арманьяк подыскать более подходящего кандидата на такую ответственную должность. За восемьсот гульденов в год он должен был творить чудеса.

Я спустился в полуподвал на Принсенграхт около трёх пополудни. Дождь к тому времени кончился, но с крыш ещё капало, и вода сбегала по водосточным трубам с тихим, убаюкивающим журчанием. Над каналом поднимался лёгкий туман, и баржи скользили в нём как призраки.

Дверь в контору была не заперта. Уже хорошо. Я толкнул её и шагнул внутрь.

За прошедшие две недели каморка неузнаваемо изменилась. Исчез запах сырости и запустения. В углу теперь высился шкаф с аккуратно разложенным архивом. На стене появилась карта Семи провинций с булавками и цветными нитями. Вместо одного стола их стало три. И за каждым кто-то сидел.

Ламберт ван Остендейк поднял голову от своей ведомости, и его лицо, обычно бесстрастное, немного оживилось.

— Местер де Монферра, — приветствовал он меня, поднимаясь.

Я окинул взглядом комнату. За ближним столом молодой писец с веснушчатым лицом выводил какие-то цифры, макая перо в чернильницу с пугающей частотой. За дальним — ещё двое, постарше, сидели друг напротив друга и разбирали стопку контрактов, переговариваясь вполголоса.

— Расширяемся, — заметил я.

— Приходится, — Ламберт обошёл стол и жестом пригласил меня сесть, сверкнув своим перстнем. — Объём бумаг растёт быстрее, чем я ожидал.

Я опустился на стул. Ламберт сел напротив, развернул передо мной толстую тетрадь в кожаном переплёте и положил поверх неё отдельный лист — ведомость, выписанную его аккуратным, каллиграфическим почерком.

— Итак, мы начали неделю назад. Вот итоги за это время, — сказал он. — Двадцать контрактов. Шесть в Харлеме, девять в Амстердаме, пять в Утрехте. Чистая прибыль — четыреста двадцать гульденов.

Я пробежал глазами столбцы цифр. Всё сходилось. Оформление, переуступка, накладные расходы. Примерно то, на что я рассчитывал.

— Амстердамские контракты, — Ламберт ткнул пальцем в нужную строку, — мы переуступали с дисконтом в пятнадцать процентов от рыночной цены.

— Кто покупатели?

— Трое купцов из Ост-Индийской компании, один суконщик из Лейдена, проезжал через Амстердам, и вот ещё, — Ламберт чуть замялся, — Один член магистрата. Не самая главная шишка, но с именем. Он просил его не разглашать.

Я поднял бровь.

— Член магистрата покупает у нас контракты?

— Покупает, — Ламберт позволил себе лёгкую усмешку. — Сказал, что хочет приумножить состояние к старости. С ним беседовал Ван Лун. Говорит, клиент надёжный.

Я откинулся на спинку стула. Член магистрата. Это было одновременно и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что деньги не пахнут. Плохо — потому что такие люди имеют привычку мстить, когда что-то идёт не так.

— Магистрат, — повторил я. — Надеюсь не бургомистр Биккер?

Ламберт отрицательно покачал головой.

— Нет, что вы. Гораздо, гораздо менее значительная фигура.

Я помолчал. В комнате скрипели перья, кто-то перекладывал бумаги, и эти звуки уже не казались случайными, они сливались в ритм работающего механизма.

— Ну хорошо. Всё это просто замечательно. Что у нас с курьерами и охраной? — спросил я.

Ламберт кивнул и подвинул мне ещё один лист.

— У нас три курьера. Два в Амстердаме, один в Роттердаме. Мы договорились с конюшнями, для нас постоянно держат лошадей. Охрана — четыре человека, по одному в каждом городе. Бывшие солдаты.

Я прочитал имена, суммы жалованья, условия найма. Всё было выписано с той же педантичной аккуратностью, с какой Ламберт вёл счета.

— И сколько мы потратили на организацию всего этого?

— Сто двадцать гульденов. Задатки курьерам и охранникам, аренда лошадей, нотариусы, — он перечислил, не заглядывая в ведомость. — К концу месяца выйдем на чистую прибыль около двух тысяч. Если темп сохранится.

Я посмотрел на него. Ламберт сидел с прямой спиной, его манжеты были безупречны, на лице — ни тени усталости. Двадцать лет работы маклером не прошли даром. Он умел считать и к тому же оказался хорошим организатором.

— Вы довольны? — спросил я.

Он чуть наклонил голову, и перстень снова поймал свет.

— Я доволен, местер де Монферра. Но я хотел бы знать, как долго это продлится.

Это был прямой вопрос. Я оценил.

— До конца следующего года, — сказал я так же прямо. — Может быть, чуть дольше. Потом рынок рухнет.

Ламберт не дрогнул. Только положил руки на стол и сцепил пальцы в замок.

— И вы знаете, когда именно?

— Нет, разумеется.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Я выдержал его.

— В любом случае у нас есть время, — сказал он наконец. — Достаточно, чтобы заработать и уйти.

— Именно.

В этот момент дверь отворилась, и вошёл ван Лун. На нём был тот же отлично подогнанный камзол, та же трость с набалдашником из слоновой кости. Очки в тонкой оправе чуть сползли на нос, и он поправил их привычным жестом.

— Местер де Монферра, я узнал что вы здесь. Рад вас видеть.

— Взаимно, местер ван Лун. Ну и как у вас идут дела?

— Неплохо, — он подошёл к столу, поздоровался с Ламбертом коротким кивком и опустился на соседний стул. — Хочу подтвердить — спрос есть. И будет расти.

Я повернулся к нему.

— Насколько быстро?

— Наши контракты, — ван Лун позволил себе улыбку, — выглядят как подарок судьбы. Дешевле рынка, оформлены у нотариуса, переуступка на месте.

Ван Лун снял очки, протёр их платком и снова водрузил на нос. Этот жест, как я уже заметил, он использовал, когда собирался с мыслями.

— Вчера я говорил с одним купцом из Харлема, — начал он. — Он приобрёл контракт на «Семпер Августус» за две тысячи двести. На рынке такие бумаги уже идут по две четыреста. Он хочет ещё. Спрашивал, можем ли мы поставлять ему по два-три контракта в неделю.

— Что вы ответили?

— Сказал, что посмотрим. Спросил, сколько он готов брать. Он сказал — сколько дадите. — Ван Лун чуть усмехнулся.

— Да ведь он их переуступает, не иначе.

Ван Лун кивнул.

— Я обошёл три цветочные коллегии за эту неделю. Везде одно и то же. Новые игроки, новые деньги. Нотариусы не успевают оформлять контракты. В тавернах уже торгуют не пивом, а слухами о том, какой сорт вырастет в цене к осени. И вокруг всего этого крутится уже много всякого народа, вроде нас с вами, только немного попроще.

Он выдержал паузу и добавил:

— Вот я и хочу спросить, местер де Монферра. Вы уверены, что мы не создаём себе конкурентов? Чем больше людей знают о нашей схеме, тем выше риск, что кто-то начнёт копировать.

Я покачал головой.

— Пусть копируют. А мы будем на них наживаться. Сколько вы получили от того купца из Харлема?

Ван Лун поднял бровь.

— Чуть больше восьми процентов. Сто восемьдесят гульденов. Он схватился за этот контракт прямо как акула, мне даже не потребовалось сочинять историю.

— Давайте сделаем так. Держите эту акулу на прицеле. Главное — не перекормите. Хорошая акула должна быть голодной и жадной.

— Хорошо, — ответил ван Лун. — Значит я продолжаю.

— Да, не сбавляйте темп.

— Тогда, господа, я откланиваюсь.

Он поднялся, поклонился Ламберту, мне и вышел. Дверь закрылась мягко, без стука.

Я повернулся к ван Остендейку.

— Что вы о нём думаете? — спросил я, кивнув на дверь.

Ламберт помолчал, поглаживая перстень большим пальцем.

— Он хорош, — сказал ван Остендейк наконец. — Очень хорош. Клиенты его любят. Он умеет слушать и умеет убеждать. Но…

— Но?

— Он слишком любит свою работу, — Ламберт посмотрел мне в глаза. — Для него это не просто заработок. Это игра. Он наслаждается процессом. Такие люди опасны тем, что могут забыть об осторожности.

Я кивнул. Ламберт был прав. Ван Лун действительно наслаждался. И это могло стать проблемой.

— Присматривайте за ним, — сказал я. — По отечески. Не мешайте. Пока он приносит прибыль, пусть играет.

Ламберт склонил голову.

— Как скажете.

Я поднялся, одёрнул камзол. В комнате по-прежнему скрипели перья, шуршали бумаги, кто-то негромко переговаривался в углу. Механизм работал.

— Я зайду через несколько дней, — сказал я на прощание. — Если будут проблемы — сообщайте немедленно.

— Разумеется.

Я вышел на улицу. Туман над каналом сгустился, и фонари на мосту горели желтоватыми размытыми пятнами. Где-то вдалеке кричали чайки, хотя моря отсюда не было видно. Я шёл по набережной, и в голове крутилась одна мысль — слишком гладко. Слишком правильно. Когда всё идёт по плану, значит, где-то тикает бомба, которая взорвётся в самый неподходящий момент.

Я остановился у перил, посмотрел на тёмную воду канала. В ней отражались огни домов, дрожащие и неверные. Роттердам. Жан. Двадцать два года. Разговорчивый. Надо было съездить. Но времени не было.

Я оттолкнулся от перил и пошёл дальше, к своему дому на Кейзерсграхт. И оказался у дома с львиной головой на двери. Я постоял с минуту, глядя на эту голову. За дверью было темно. Катарина, наверное, уже спала. Или сидела с книгой, разбирая пометки покойного мужа на полях лоций.

Я развернулся и пошёл к себе. Дождь так и не начался, но воздух был сырым и тяжёлым, как перед грозой.