Я вошёл в кабинет ван Лоона и сразу понял, что они провели здесь всю ночь. Воздух был тяжёлый, прокуренный. Окна выходили на восток, и солнце било прямо в лицо, заставляя щуриться. В этом свете всё выглядело жёстким, нестерпимо ясным — морщины, пятна на стенах, пыль на бумагах.

Ван Лоон стоял у стола. Перебирал листы, раскладывая их по стопкам, сдвигая, снова перекладывая. Его руки двигались быстро, механически, но без суеты — так действует человек, который делает одно дело, а думает о другом. На столе громоздились какие-то счета, книги в кожаных переплётах, оловянная кружка с остатками пива. Край стола был залит сургучом — капали, когда запечатывали пакеты.

В углу на полу стояла сумка. Большая, кожаная, почти как рюкзак, с клапаном и широкими ремнями. Она была запечатана в трёх местах — тёмно-красные кругляши, оттиснутые печатью ван Лоона. Сумка была не новая, с потёртыми углами, царапинами на ремнях, следами долгой дороги. Я смотрел на неё и почему-то думал, что скоро всё закончится. Так или иначе.

Мейер сидел в углу на низком табурете, прямой, как аршин. Его лицо побелело, под глазами были синие круги. Он не спал, наверное, не одну ночь, но подобрался, постукивал пальцами по колену, быстро и нервно. Он смотрел на ван Лоона, ждал, когда тот заговорит.

Гроций стоял у окна, боком к свету. Один рукав камзола был расстегнут, рубашка выбилась. Он покусывал ноготь большого пальца, медленно, задумчиво, словно решал задачу, уже зная ответ. Иногда он бросал взгляд на сумку, потом на меня, потом смотрел в окно, где за деревьями виднелась замковая стена.

Кокк сидел за столом, подперев голову руками. Выглядел он хуже всех. Он поднял голову, когда я вошёл, посмотрел на меня тяжёлым, долгим взглядом. Кивнул один раз, коротко. И снова уставился в столешницу.

Хазебрука не было. Его место пустовало. Стул стоял отодвинутый, будто кто-то только что встал и вышел. Никто о нём не говорил, и я не спрашивал.

— Закройте дверь, — сказал ван Лоон, не оборачиваясь.

Я закрыл. Щеколда звякнула, и этот звук в тишине прозвучал как выстрел.

Ван Лоон развернулся ко мне. Он не спал всю ночь, это было видно по глазам, налитым кровью, по мешкам под ними. Но он не выглядел усталым. Он выглядел так, будто внутри у него работала машина, и он боялся её остановить.

— Садитесь, — сказал он.

Я сел на стул у двери. Он прошёлся по комнате. От стола к окну, от окна к столу.

Остановился напротив меня.

— Мне нужно отправить пакет в Амстердам, — сказал он. — Важный. Очень важный.

Он кивнул на сумку.

— Мои люди не могут. Я не могу рисковать. Возможно, их знают в лицо, и будут ждать. На всех переправах, на всех заставах. Им достаточно выехать, и через день их возьмут.

Он помолчал. Я ждал.

— Вы — другое дело. Вы не привлекали к себе внимания. Вы просто коммерсант, владелец почтовой конторы. Едете по делам в Амстердам. Никто не посмотрит в вашу сторону.

Он говорил быстро, отрывисто, но не сбивчиво. Слова падали как камни.

— В пакете документы, — продолжал он. — Не просто письма. То, что нельзя доверить мешку с овсом. В Амстердаме нужен человек, который соображает. Который не побежит назад с вопросом, а решит его на месте.

Он посмотрел на меня в упор. Взгляд у него был цепкий, как у хищника.

— Вы не дурак. Я это знаю.

Мейер за его спиной чуть заметно кивнул. Гроций отвернулся к окну, я видел только его профиль, скулы, твёрдую линию подбородка.

— Я вам доверяю, — сказал ван Лоон. — Не потому, что вы хороший человек. Я никому не доверяю. А потому, что вы в этом деле уже по уши. Если мы провалимся, вас возьмут вместе с нами. Вы не отсидитесь в конторе. Не делайте вид, что не понимаете.

Он замолчал. В комнате было слышно, как муха бьётся о стекло. Такая же, как в моей конторе.

— Есть ещё одно, — сказал он тише. — Если вы откажетесь, вы нам больше не нужны. Ни как почтмейстер, ни как человек. Игры закончились, местер де Монферра.

Он не угрожал. Он сказал это просто, как говорят «завтра будет дождь». Я посмотрел на сумку. Потом на него.

— Если меня спросят на заставе?

— Скажете — везете торговые образцы. Или книги. Или что хотите. Но никто не спросит, если вы будете ехать спокойно, не привлекая к себе внимания.

Я уже всё решил, когда переступил порог и увидел эту сумку в углу. Это был мой шанс добраться до того, о чём я говорил полковнику. Доказательства. Документы с печатями. Я не знал, что в сумке, но если ван Лоон посылает меня в Амстердам с таким секретом, значит, момент настал.

— Куда это надо доставить? — спросил я.

Ван Лоон выдохнул. Я услышал этот выдох — шумный, сквозь зубы. Похоже на вздох облегчения.

— Ауде Сханс 12, контора «Ван ден Берг и сыновья». Там будут ждать. Всё.

Голос у него был хриплый, словно он курил всю ночь.

— Хорошо, постараюсь доставить, — сказал я.

— Не старайтесь, — перебил меня ван Лоон. — Просто делайте, что сказано.

Мейер встал. Я не слышал, как он поднялся — только увидел, что он уже не сидит, а стоит у стола. Руки у него дрожали, он взял со стола два пистолета — большие, кавальерские, с широкими ложами. Проверил кремни, взвёл курки, опустил. Подал мне. Молча.

Я взял. Один засунул за пояс спереди, другой сбоку. Тяжёлые. Мешают. Но да ладно.

— Конь у крыльца, — сказал ван Лоон.

Я поднял сумку. Тяжёлая. Килограммов десять, не меньше. Перекинул через плечо, поправил ремень. Кожа скрипнула.

— Бертран, — сказал ван Лоон, когда я взялся за дверь.

Я обернулся.

— Если вы не доедете, мы все погибли. Но вы — первый.

Я ничего не ответил. Открыл дверь и вышел. В коридоре было душно. Я прошёл мимо слуги, спустился по лестнице. Шаги гулко отдавались эхом от каменных ступеней. На крыльце солнце ударило в лицо.

Конь стоял у ворот. Гнедой, крупный, с широкой грудью. Оседлан, узда на месте. Он переступал с ноги на ногу, фыркал, косил глазом, словно рвался в дорогу. Я погладил его по шее, шерсть была горячая, потная. Отвязал повод, вскочил в седло. Сумка тяжело легла на бедро, пистолеты впились в поясницу. Я поправил камзол, чтобы они не терли. Тронул коня. Шагом проехал ворота, пост испанцев, повернул налево, к выезду. Торговцы открывали лавки, служанки несли воду из колодца, старик тащил телегу с сеном. Я не смотрел на них. Я смотрел вперёд, на дорогу. Проехал перекрёсток, ещё один. Лавка булочника, кузница, дом городского судьи с вывешенным флагом. Всё как обычно. Никто не обращал на меня внимания. Потом улица кончилась, пошли пустыри, огороды, заборы. Я пришпорил коня. Копыта загремели по сухой земле, выбивая пыль. Ветер засвистел в ушах. Камзол захлопал, шляпа чуть не слетела, я придержал её рукой. Сумка била по бедру в такт скачке. Ворота были открыты. Городская стража сидела в тени у стены, жевала хлеб с луком, не подняла головы. Я проскочил, не сбавляя скорости. Дорога пошла вверх, на плато. Конь дышал ровно, сил у него было много. Я чуть ослабил повод. Позади оставался Льеж. Дома становились мельче, потом превратились в серую полосу у реки, потом исчезли за холмом.

Я увидел большое тенистое дерево и осадил коня, спрыгнул на землю, не дожидаясь, пока он успокоится. Где-то слева журчал ручей.

Я стянул сумку с плеча, бросил на землю. Присел на корточки. Достал нож. Печати хрустнули. Сургуч раскрошился под лезвием. Я откинул клапан. Внутри были бумаги. Много бумаг. Я вытащил первую — счёт за муку. Вторую — список бочек с солониной. Третью — накладные на поставку соли. Четвёртую — какая-то квитанцию, залитая вином, с расплывшимися чернилами. Все остальные были такими же. Счета. Накладные. Списки провизии. Ни одной печати. Ни одного договора. Ни одного имени. Я проверил все бумаги. Мусор. На лице у меня не дрогнул ни один мускул.

— Отлично, — сказал я вслух. Конь фыркнул, посмотрел на меня, потом отвернулся.

Я запихнул бумаги обратно. Небрежно, как попало. Встал, размахнулся и швырнул сумку в кусты. Она пролетела метра три, ударилась о ствол ольхи и упала в крапиву.

Потом я достал фляжку. Открутил крышку, сделал большой глоток. Пиво было тёплое, горьковатое, с осадком. Я вытер рот рукавом. Конь стоял, опустив голову, жевал траву. Я подошёл к нему, потрепал по шее.

— Ну что, — сказал я. — Всё идет по заранее намеченному плану. Но времени у нас мало.

Я вскочил в седло. Всё это было игрой. С самого начала. Хазебрук. Я вспомнил, как он выглядел вечером — спокойный, даже весёлый. Он сидел в углу, пил вино, шутил с Кокком. Но я заметил, что он был одет не так, как обычно. Не старый потёртый камзол, а новый, из хорошего сукна. Сапоги с шипами для стремян — дорогие, с мягким голенищем. На поясе — тяжёлый палаш, какой берут в дальнюю дорогу.

У него появился новый конь. Чёрный, с длинной шеей, тонконогий. Такой конь стоит целое состояние.

Последние три дня Хазебрук пропадал с компанией, которую я раньше не видел. Голландцы. Крупные, сытые, с обветренными лицами. Они не говорили о делах. Они говорили об оружии. Какие ружья лучше, какие пистолеты надёжнее, где в Льеже можно купить хороший мушкет. Потом — о вине. Какое бургундское кислит, а какое играет на языке. Потом — о женщинах. В таком порядке. Это были не торговцы, не политики. Хазебрук не объяснял, кто это. И никто не спрашивал.

Сегодня утром в кабинете ван Лоона его не было. Никто не сказал ни слова. Будто его и не существовало.

Если меня послали с сумкой мусора, чтобы отвлечь тех, кто может следить, значит, настоящий курьер должен выехать следом. Через полчаса. Через час. Не больше. И Хазебрук — лучший кандидат. Меня выпустили как зайца, чтобы гончие бросились за мной. А настоящий пакет уйдёт в другую сторону.

Я погнал коня на восток, к холмам, туда, где над Льежем поднималось плато Эрв. Ветер хлестал в лицо. Копыта выбивали дробь по сухой земле, мимо мелькали изгороди, некошеные луга, редкие деревья. Я не жалел коня — он был сильным, широкогрудым, и выносливым. Пот стекал по его шее, смешиваясь с пылью в серую кашицу. Я убрал повод, дал ему полную волю, и сам припал к гриве, чтобы не слететь. Я спешил в Болланд, в дом вдовы Фаберт.

Дорога петляла, набирала высоту. Лес кончился, потянулись открытые поля, разделённые живыми изгородями из боярышника. Плато Эрв встретило меня сильным, ровным ветром. Я осадил коня, перешёл на шаг.

Домик стоял на отшибе. Я спешился, привязал коня, кинул ему охапку сена и налил воды в корыто. В доме всё было по-прежнему. Подзорная труба лежала в сундуке, там, где я её оставил. Я взял ее и вытащил длинный сверток, который спрятал на самом дне. Сверток я прислонил к стене дома и вышел за ограду. Там, метрах в пятнадцати, за плотными высокими кустами, открывался невероятный вид. Долина резко обрывалась вниз и тянулась на многие километры во все стороны.

Далеко внизу лежала долина Весдра. Река блестела на солнце узкой серебряной лентой, извиваясь между лугами и рощами. Дороги расходились от Льежа, как нити паутины. Одна шла на запад, к Маастрихту и дальше, к морю. Другая — на северо-восток, через Вервье, к Юлиху. Третья — на восток, через Эйпен, к Клеве, а оттуда в Голландию, в обход всех застав.

Я поднёс трубу к глазу. Плато Эрв возвышалось над долиной почти на триста метров. Я видел каждый поворот, каждую рощу, каждый мост через бесчисленные речушки и ручьи, которые пересекали эту землю — Бервинну, Весдр, Болланд, чёрт знает сколько ещё.

Я сел на траву, прислонившись спиной к нагретому камню. Ветер шевелил стебли травы, доносил снизу запах сена. Солнце стояло высоко, но не жгло, согревало приятным теплом. Я положил трубу на колено и стал ждать.

Вокруг было тихо. Тихонько шумел ветер, изредка чирикали какие-то птицы, из деревни слышался далёкий лай собаки. Воздух слегка дрожал над полями. Где-то далеко внизу гремела телега, звук поднимался вверх и терялся в траве.

Я смотрел на дороги. Куда бы не отправился Хазебрук из Льежа, я увижу его отсюда. Но я был уверен, что он выберет восточный обход. Через Юлих, Клеве. Дороги там хуже, но застав меньше. Там можно проскочить незамеченным.

Я прищурился, вглядываясь в дымку над Вервье. Дорога на восток уходила в холмы, терялась за рощами, появлялась снова — серая нитка, петляющая между зелёных пятен. Никакого движения. Только ветер гнал по полю тени облаков, и они медленно скользили по склонам.

Прошёл час. Может, больше. Я потерял счёт времени. Солнце сдвинулось, тени стали длиннее, трава заиграла золотом. Я почти задремал — тепло, ветер, тишина. Рука с трубой опустилась на колено.

А потом я увидел пыль. Маленькое облачко, светлое, почти незаметное на фоне зелени. Оно двигалось с запада, от Льежа, по дороге на Вервье. Я поднёс трубу к глазу, поймал фокус, навёл резкость. Четыре всадника. Они ехали плотной группой, быстро, без остановок. Первым я различил коня — чёрного, длинношеего, тонконогого. Это был конь Хазебрука. Затем я узнал его самого.

Я опустил трубу. Сердце билось ровно и спокойно. Ветер трепал волосы, нёс снизу запах цветущего клевера. Где-то внизу, далеко-далеко, звенел ручей.

— Ну что ж, — сказал я тихо. — Вот и они.

Я смотрел, как четыре всадника приближаются с запада по дороге на Юлих. В трубу я видел каждое их движение — как они сворачивают в лес, как снова выходят на открытое место. У меня было примерно полчаса, чтобы перехватить их. Я встал, отряхнул штаны от сухой травы.

Я вернулся к дому бегом. Конь покосился на меня, я слегка хлопнул его по крупу, чтобы он отошел в тень. Сверток был там где я его оставил — у стены.

Я развернул холст. Мушкет системы Кальтхоффа блеснул вороненой сталью. Невероятно сложная штука для семнадцатого века — магазин на тридцать зарядов, скрытый в прикладе и цевье, механизм подачи пороха и пуль. Тяжелый, неудобный, но в засаде — смертоносный. Я проверил курок. Кремень был новый, остро заточенный. Я упражнялся с этим оружием всё последнее время. Уезжал подальше в долину, там где начинались ручьи и перелески, и стрелял в овраге. Я знал, сколько усилий нужно для взвода, знал ритм, знал как правильно досылать заряд. Из этой штуки можно было делать выстрел в две секунды.

Я перекинул мушкет через плечо за спину, отвязал коня и вскочил в седло. До дороги было минут пять быстрой рысью. Места для засад я выбрал давно, когда осматривал окрестности. Дорога там ныряла в лощину, с обеих сторон закрытую высокими насыпями, поросшими кустарником. Проехать можно было только по одному. Идеальное бутылочное горлышко.

На месте я привязал коня к дереву подальше от дороги, спустился в лощину и залег за камнем. Справа был отвесный склон, слева — густой терновник. Отступать им было некуда.

Ветер стих. Тишина стала плотной, словно уши заложило ватой. Я слышал только собственное дыхание и стук крови в висках. Я положил ствол на камень, приклад плотно упер в плечо. Палец лег на спуск. Прошло десять минут. Пятнадцать.

Сначала я услышал звук. Не звонкий стук копыт, а скорее шелест — лошади шли по сухой траве обочины, чтобы не греметь на камнях. Потом показалась тень. Первая лошадь вышла из поворота. Черный конь Хазебрука. Он нервничал, прядал ушами, словно почуял опасность.

Хазебрук сидел в седле прямо, держал поводья одной рукой, вторая лежала бедре. Трое остальных ехали следом, тоже расслабленно. Они не ждали опасности так близко от дома. За спинами виднелись ружья, у всех были пистолеты — у кого за голенищем, у кого на поясных крюках.

Когда голова черной лошади поравнялась с деревом метрах в тридцати от меня, я выдохнул. Первый выстрел грохнул неожиданно громко в узкой лощине. Пуля ударила Хазебруку в грудь, чуть выше сердца. Он даже не вскрикнул — просто сложился пополам и повалился влево, вылетев из седла. Конь шарахнулся в сторону, заржал. Облако пороховых газов скрыло от меня дорогу.

Две секунды, я повернулся, сидя за камнем, упер мушкет прикладом в землю и повернул рычаг. Клац-клац. Высунулся из-за камня, успел увидеть, что один мчит прямо на меня, двое других замешкались и пытаются удержать коней.

Второй выстрел. Всадника словно выбило из седла. Тридцатиграмовая пуля буквально вскрыла ему грудную клетку, обезумевшая лошадь, уворачиваясь от облака сгоревшего пороха, заржала, шарахнулась в сторону и пролетела мимо моего камня, словно серая тень.

Клац-клац, две секунды. Я увидел, что двое спешились, один из них бежит к дереву и не целясь стреляет в меня из пистолета. Грохот выстрела, вспышка, облако, пуля, жужжа словно рассерженный шмель, пролетела где-то рядом.

Я сделал третий выстрел. В грудь тому, кто остался на дороге, попытался укрыться за кустом, встал на одно колено и почти прицелился в меня из своего ружья. Пуля попала ему в плечо, его развернуло и впечатало в землю, как тряпичную куклу. Он был еще жив и шевелился.

Клац-клац, две секунды. Четвертый укрылся за деревом. Это плохо.

Четвертый выстрел. В того, что шевелился посреди дороги. Судя по тому как его дернуло, пуля попала в туловище.

Последний оставшийся всадник сидел за деревом. Оно росло прямо на краю каменной насыпи, практически стены известняка, высотой в пару метров. Так что деваться ему было некуда.

Я перезарядил мушкет и осторожно выглянул из-за камня. Четвертый не показывался. Я прицелился в то место, откуда он мог бы высунуться и начал медленно обходить против часовой стрелки. Через пару шагов, он довольно ловко попытался наставить на меня свое ружье, но прицелиться и выстрелить я ему не дал, нажав на спусковой крючок. Моя пуля попала в дерево, выбив кусок коры, а я сразу же отскочил за следующий камень на пути и перезарядил мушкет. Тут же раздался выстрел, четвертый всадник выстрелил неизвестно куда, понял что ошибся и громко выругался по-голландски.

Я вышел из-за камня, навел мушкет и продолжил обходить. Тот, что укрылся за деревом, должно быть сейчас лихорадочно пытался зарядить свое ружье. Сначала я увидел его колено, потом все бедро, замер, прицелился и выстрелил. Сразу же метнулся к следующему камню перезаряжаться. Судя по тому как вскрикнул четвертый, я в него попал.

Я снова навел мушкет, высунулся из-за камня и увидел что он лежит за деревом, нога у него неестественно вывернута, почти оторвана. Он попытался повернуться ко мне лицом и что-то сказать, но я не стал слушать и выстрелил ему в голову. Она разлетелась, как спелый арбуз, забрызгав все вокруг кровью и ошметками.

Прошло чуть больше минуты. Четверо мертвецов. Тишина. Запах сгоревшего пороха. Я не стал тратить время. Мне нужна была сумка Хазебрука. Он лежал лицом в пыли, его новый камзол быстро темнел от крови. Я нагнулся, и стащил с него сумку. Она была тяжелая, кожаная такая же, как та, что я выбросил в кусты. Я вытащил нож, вскрыл печати, откинул полог. Внутри были запечатанные конверты. Я вскрыл один. Меморандум. Подписи, печати, договаривающиеся стороны. Еще один. Снова какая-то бумага с печатями и подписями.

Я повесил сумку на плечо, мушкет за спину. Осмотрел дорогу. Здесь, в лощине, звуки гаснут в складках местности. Но времени у меня всё равно почти не было. Я не стал возиться с телами. Всё равно их найдут.

Солнце было в самом зените. Тени стали короткими, почти прозрачными.