В резиденцию принца Оранского Бертрана привёл полковник де ла Тур д’Овернь. Часовые в синем с серебром посмотрели на полковника, потом на Бертрана. Полковник назвал имя. Лестница была широкая, с дубовыми перилами. На стенах висели карты — Фландрия, Брабант, осаждённые города. Бертран шёл за полковником, стараясь не отставать.

Приёмная. Два секретаря за столом. Один поднял голову, посмотрел на Бертрана, отложил перо.

— Его Высочество вас примет.

Полковник остался. Бертран вошёл один. Кабинет. Высокий потолок, затянутый лепниной. Вдоль стен — шкафы с книгами в коже. На столе — карта, глобус, подсвечники. В камине горел огонь. Фредерик-Генрих Оранский сидел в кресле у камина, укрыв ноги пледом. На нём был тёмно-серый камзол, простой, без орденов. Рядом на полу лежала трость.

Он поднял глаза, когда Бертран вошёл. Секунду смотрел молча. Потом отложил бумагу, которую держал в руках.

— Подойдите.

Бертран подошёл. Поклонился. Принц оглядел его с головы до ног. Взгляд у него был цепкий, сухой. Потом он кивнул на кресло напротив.

— Садитесь.

Бертран сел. Кресло было низким и мягким. Он выпрямился, поставил руки на колени.

— Полковник рассказал мне, что вы сделали, — сказал принц. — Вы рисковали жизнью. Привезли документы, которые очень важны.

Он помолчал. В камине треснуло полено.

— Теперь вы завели себе врагов. Вы это знаете.

— Да, Ваше Высочество.

Принц смотрел на него ещё несколько секунд. Потом повернулся к секретарю, который стоял у двери.

— Принесите.

Секретарь вышел. Вернулся через минуту с пергаментом в руках. Принц взял его, развернул. Печать была большой, красной, с оттиском герба дома Оранских.

— Это охранная грамота, — сказал принц. — От моего имени. Любой, кто тронет вас, будет иметь дело со мной. Теперь вы можете рассчитывать на мою защиту.

Он протянул пергамент Бертрану. Пергамент был гладким, чуть тёплым от рук принца. Бертран не стал его разворачивать. Только прижал к груди и склонил голову.

— Благодарю, Ваше Высочество.

Принц кивнул. Разговор был окончен.

Бертран встал. Сделал шаг назад, поклонился и вышел.

В приёмной полковник ждал его, стоя у окна. Увидел пергамент в руке Бертрана, кивнул.

— Что же. Поздравляю. Едем.

Они вышли на улицу. Солнце висело низко — конец лета, вечер, скупой свет, плоские тени. Коней подали у крыльца. Бертран вскочил в седло, сунул грамоту за пазуху. Полковник ехал рядом. Они ехали молча. В казармы полка они вернулись, когда уже зажгли фонари.

Бертран отвёл коня в стойло. Конюх насыпал овса. Бертран снял седло, повесил на козлы. Потрепал коня по шее — тот фыркнул, ткнулся мордой в ладонь. Потом он поднялся в свою комнатку. В коридоре горела одна свеча в железном фонаре. Бертран вошёл, закрыл дверь. Он достал грамоту из-за пазухи, положил на стол. Свеча стояла на том же месте, где он её оставил. Он зажёг её от огня в коридоре. Сел на койку. Пергамент лежал на столе. Бертран не разворачивал его. Просто смотрел на красную печать, на оттиснутого льва.

Потом он встал, подошёл к окну. Внизу на плацу было темно. Фонарь у ворот качался на ветру, выхватывая из темноты кусок брусчатки. Часовой стоял неподвижно, опершись на пику. Где-то вдалеке залаяла собака. И снова стало тихо.

Бертран отошёл от окна. Пистолеты лежали на столе, рядом с грамотой. Он взял один, проверил кремень. Положил на место. Потом снял сапоги, поставил у двери. Лёг на койку, не раздеваясь. Грамота осталась на столе, придавленная пистолетом, чтобы не сдуло ветром из щели. За стеной кто-то кашлянул, прошёл по коридору. Шаги затихли. Бертран закрыл глаза. Он лежал так долго. Фонарь за окном покачивался, отбрасывая тени. Часовой сменился — шаги, тихий, вполголоса, разговор. Потом всё стихло.

* * *

Он постучал. Три раза, как всегда. За дверью послышались шаги. Быстрые, но осторожные — лестница в доме была крутая, ступени узкие, он помнил каждую. И помнил, как она спускается — левой рукой скользит по перилам, правой придерживает юбку. Ступени отзывались скриптом — одна, вторая, третья, пятая. Он стоял и слушал этот звук. В Льеже он постоянно вспоминал его. Не её лицо, не голос. Этот звук. Скрип ступеней.

Щёлкнул засов. Дверь распахнулась. Она стояла на пороге. Передник в муке, волосы растрёпаны, на щеке белое пятно. Грудь тяжело поднималась. Увидела его — и замерла.

— Бертран, — сказала она.

Он не успел ответить. Она шагнула к нему, обняла, вцепилась в камзол, уткнулась лицом в плечо. Он обнял её. Он стоял, чувствовал, как её пальцы сжимаются на его спине, и думал о том, что вернулся домой. Она отстранилась, взяла его за подбородок, повернула к свету. Провела ладонью по щеке, по щетине. Всмотрелась в глаза.

— Как ты зарос, — сказала она.

— Некогда было бриться.

Она улыбнулась той улыбкой, от которой у него всегда ёкало внутри. Она смотрела на него, и он видел, как она ищет то, что было в нём раньше, и не находит.

— Проходи, — сказала она.

В прихожей было сумеречно. Он повесил шляпу на крючок, снял камзол. Она закрыла дверь, задвинула засов.

В гостиной он остановился возле стола. На нём лежала раскрытая книга, рядом чашка с недопитым кофе. На подоконнике — банка с сушёной лавандой. Всё как прежде. Он подошёл к окну. Канал блестел, баржа тянулась к мосту, кричали чайки. Он смотрел на воду, и она казалась ему чужой. Слишком светлой. Слишком спокойной.

Он обернулся. Она стояла в дверях кухни и смотрела на него.

— Ты голодный? — спросила она.

— Да.

Она налила суп, поставила передо ним. Села напротив.

Бертран взял ложку. Она сидела, смотрела. Он ел, чувствовал её взгляд, и ему хотелось сказать ей что-то, объяснить, почему он такой. Но слов не было. Он поднял глаза, она отвела взгляд, посмотрела в окно. Он смотрел на её профиль, на руки, сложенные на столе. Доел, отодвинул тарелку. Она убрала посуду, поставила чайник. Вернулась, села рядом. Они сидели молча. Он смотрел на свои руки. Грязные ногти, потрескавшаяся кожа, шрам у большого пальца. Руки чужого человека. Она взяла его руку, положила себе на колено. Не говорила ничего. Чайник закипел. Она не двинулась. Потом встала, заварила кофе, принесла две кружки.

— Часы сегодня заводила? — спросил он.

— Забыла.

— Раньше не забывала.

— Раньше ты не возвращался через полгода.

Она встала, подошла к часам, завела их. Часы затикали. Она повернулась ко нему, но он смотрел в окно. Солнце садилось, вода темнела, фонари ещё не зажгли. Бертран смотрел на чёрную воду и думал о том, что не будет говорить ей ничего. Что он вернулся, но часть его осталась там. Что он не знает, пройдёт это или нет. Что он боится, что она ждала полгода, а вернулся чужой человек. Она села рядом, прижалась плечом. Он чувствовал тепло её тела. Так они сидели в темноте.

— Ты изменился, — сказала она.

— Знаю.

— Это пройдёт?

Бертран не ответил. Смотрел в окно, где зажигались фонари. Жёлтые огни отражались в чёрной воде.

— Я не знаю, — сказал он.

Она положила голову ему на плечо. Часы тикали. Он смотрел на канал и думал о том, что, это останется между ними навсегда, то, о чём он не может говорить.

* * *

Их новый дом стоял на Херенграхт, между мостами, с фасадом из тёмного кирпича. Шесть окон в ряд, высокая дверь, обитая железными полосами. Внутри — мраморный пол в прихожей, дубовая лестница с резными балясинами, камин из чёрного мрамора в гостиной. Бертран купил этот дом за двадцать три тысячи. Ремонт обошёлся ещё в семь. Теперь дом стоил все пятьдесят — подорожал, как и всё в Амстердаме, что не прибито гвоздями.

В спальне на втором этаже у стены стоял сундук. Дуб, окованный железом, два замка с немецкими клеймами. Ключи лежали в письменном столе. Бертран открывал сундук раз в месяц. Вставлял первый ключ — поворот, сухой щелчок. Второй — ещё один. Поднимал крышку. Внутри лежали семь кожаных мешков — три с серебром, четыре с золотом. Сверху, на самом верху, — два кошеля поменьше с дукатами, которые он не пересчитывал уже год. Он не трогал мешки. Только смотрел. Потом закрывал крышку, поворачивал ключи, убирал их обратно в ящик.

Сто двадцать тысяч гульденов лежали на счету в Амстердамском Виссельбанке. Сумма была прописана прописью в квартальных сводках — сто двадцать тысяч и триста сорок два гульдена восемь стюйверов.

Он мог купить дворец. На любой улице Амстердама — на Херенграхт, на Кейзерсграхт, на Принсенграхт. С колоннадой, с конюшней на двадцать лошадей, с французским садом и прудом. Мог купить загородную виллу в Вейке, с лесом и правом охоты. Мог нанять экипаж с шестёркой лошадей и лакеями в ливреях с позументом. Мог купить остров — какой-нибудь маленький островок в Зейдерзее. Или два. Или зоопарк — за десять тысяч можно было привезти из Ост-Индии обезьян, попугаев, даже тигра.

Ничего этого он не сделал.

Дом с широким фасадом его устраивал. Прислуги было немного — кухарка, горничная, садовник. Жена выходила в свет раз в неделю и проводила остальное время за вышиванием и чтением книг. Двое сыновей бегали по коридорам, кричали, играли с собакой.

Память к нему не вернулась. Ни лица матери, ни голоса отца. Ни той улицы, по которой он бегал мальчишкой. Ни причины, почему он оказался здесь, в этом городе, на этой плоской земле, среди каналов и ветряных мельниц. Иногда, засыпая, он видел вспышку. Но просыпался — и вспышка гасла, как догоревшая свеча. Он не пытался вернуть её. Он вообще не интересовался прошлым.

Вместо этого он построил настоящее. Дом, семью, состояние. Долю в Почтовой компании, которая приносила ровный, предсказуемый доход. Связи с влиятельными людьми республики — с теми, кто заседал теперь в Генеральных Штатах, с теми, кто держал в руках акции Ост-Индской компании. Его знали в Амстердаме. На улице ему кланялись первыми. В Виссельбанке для него открывали дверь без стука. Даже статхаудер кивнул ему однажды на приёме.

Он шёл по коридору второго этажа. На стенах висели картины — Рембрандт ван Рейн, Франс Халс и все четыре Брейгеля, всё что он смог найти на аукционах. Он не смотрел на них никогда. В конце коридора, в простенке между двух дверей, висело зеркало. Венецианское, в тяжёлой раме, с чуть мутноватым стеклом.

Бертран остановился перед зеркалом. Из стекла глядел человек в тёмно-синем камзоле, с аккуратно подстриженной бородкой, с чистым белым воротником, заколотым серебряной булавкой. Глаза — серые, спокойные, с морщинками в уголках. Он долго смотрел на своё отражение. Потом спросил тихо — одними губами, почти без звука:

— Кто ты теперь?

Зеркало молчало. В комнате было тихо. Только часы внизу отбивали секунды. Где-то за стеной хлопнула дверь, горничная вышла на кухню. Потом снова стало тихо.

Бертран отвернулся от зеркала. Он пошёл к лестнице. Шаги отдавались эхом в пустом коридоре, возвращались от стен и гасли где-то под потолком. На лестнице он остановился. На стене, на площадке между первым и вторым этажом, висела карта — старая, пожелтевшая, в деревянной рамке. Фландрия, Брабант, Льеж. Дороги, реки, крепости. Красные линии, проведённые чьей-то рукой. Бертран смотрел на карту. Он не помнил, зачем купил её. Не помнил, когда повесил. Только знал, что смотрит на неё каждый раз, когда идёт спать, и каждый раз не может отвести взгляд.

Он пошёл вниз. В гостиной жена раскладывала на столе вышивку — белую ткань, голубые нитки, рисунок, который она вышивала уже три месяца. Она подняла голову, посмотрела на него.

— Ты сегодня рано.

— Сделал все дела.

Бертран прошёл в кабинет. Сел в кресло у камина. Камин был холодным — лето. Он сидел, смотрел на пустую решётку, на серый пепел на дне. На стене, над камином, висел портрет — его, Бертрана, писанный маслом два года назад. Аккуратная бородка, дорогой камзол, спокойные глаза. Он сидел так долго. Солнце за окном опускалось, тени вытягивались, ложились на пол чёрными полосами. Где-то на канале закричала чайка. Потом другая. Потом стихло.

* * *

Осенью на Херенграхт было тихо. Канал лежал тёмный, неподвижный, в воде отражались узкие дома с треугольными фронтонами, и отражения казались более реальными, чем сами дома. Деревья вдоль набережной уже облетели, голые ветви скребли низкое небо. Ветер тянул с запада, с моря — сырой, холодный, но без дождя.

Бертран шёл пешком. Три квартала до банка, потом ещё два до таверны, где обедал с человеком из Ост-Индской компании. Дела. Деньги. Контракты. Ничего особенного. Он не спешил.

На углу, у моста, он заметил фигуру в тёмно-синем плаще. Человек стоял, опершись на парапет, смотрел на воду. Воротник поднят, шляпа надвинута на глаза. Обычный прохожий — таких десятки на набережной. Бертран почти прошёл мимо. Но что-то заставило его замедлить шаг.

Человек повернулся. Это был Соломон де Мескита. Он улыбнулся — одними уголками губ, как всегда. Глаза у него были такими же, как запомнил Бертран — тёмные, живые, с небольшим прищуром. На висках ранняя седина. Прошло уже много лет. Он выглядел старше, но не старым. Он выглядел довольным.

— Местер де Монферра, — сказал он. Голос у него был низкий, с тем же мягким акцентом, где «г» превращается в выдох. — Какая встреча. Я как раз думал о вас.

Бертран остановился. Внутри у него всё сжалось. Он вычеркнул этого человека из памяти, и человек, судя по тому, что не появился в его жизни ни разу, не возражал. Был ли Бертран виноват перед ним в чём-то? Он этого не знал и не хотел думать об этом.

— Местер де Мескита, — сказал Бертран ровно. — Похоже, вы меня ждали. Даже не знаю, как к вам теперь обращаться.

— Зовите меня полковник. Да, я вас ждал, — согласился де Мескита без тени смущения. — Но это не отменяет того, что встреча наша случайна. Я мог ждать вас вчера, мог ждать через год. Сегодня просто совпало.

— Пройдёмся? — предложил он. — Здесь хороший вид на канал.

Бертран кивнул. Они пошли рядом.

— Вы хорошо выглядите, — сказал де Мескита. — Деньги идут вам впрок.

— Я умею их зарабатывать, — ответил Бертран.

Какое-то время они шли молча.

— Вы, наверное, думаете, — продолжал де Мескита, глядя на воду, — что я пришёл мстить, или что я зол на вас, или что-то в этом роде.

— Я думал об этом раньше, давно, — сказал Бертран.

— Я не зол, местер де Монферра, — де Мескита остановился, повернулся к нему лицом. — И никогда не был. Я пришёл, чтобы сказать вам… Знаете, люди иногда фантазируют, накручивают себя. Создают врагов там, где их нет. Так вот, я пришёл сказать, что я вам благодарен за всё, что вы сделали. И я вам не враг.

Бертран остановился и посмотрел де Мескиту прямо в глаза.

— Постойте. Вы хотите сказать, что были не против того, что я доставил те документы статхаудеру?

— Разумеется я был не против. Скорее наоборот. Вы — герой, спаситель нации. Я — скромная фигура в тени. В тени мне спокойнее.

Бертран смотрел на него. Ветер шевелил край плаща. Где-то за спиной хлопнула дверь, но он не обернулся.

— Так вы всё это спланировали, от начала и до конца? — спросил он.

— Вы ведь понимаете, что такие вещи спланировать нельзя. Слишком много неопределенности. Я, скажем так, всё это предусмотрел. И немного вам помог.

Бертран замолчал, затем, через минуту, спросил:

— Выходит, я вам ничего больше не должен?

— Вы никогда и не были. Вы абсолютно свободны от всяких обязательств по отношению ко мне, уверяю вас.

— Свободен? — переспросил Бертран. — У вас в столе лежит мой смертный приговор, полковник. Какая же это свобода?

— Это лучшая свобода, какая только бывает, — ответил де Мескита. — Свобода знать, что твоя судьба в надежных руках. Это отрезвляет.

Де Мескита улыбнулся и вытащил из-под плаща свернутую пожелтевшую бумагу. Протянул её Бертрану.

— Держите, это ваш приговор. Мне он давно ни к чему. Можете его сжечь, а можете повесить на стену. Я бы повесил на стену, но дело ваше.

Он протянул руку. Бертран посмотрел на неё — смуглую, с длинными пальцами, без перстней. Потом пожал.

— Я не прощаюсь, — сказал де Мескита. — Вдруг ещё увидимся.

Он повернулся и пошёл вверх по набережной, к мосту. Плащ развевался на ветру. Через минуту фигура растворилась в сером свете, только тень мелькнула у углового дома и пропала.

Бертран остался стоять у парапета. Ветер дул в лицо, холодный, с запахом речной воды. Где-то за спиной кричали чайки. Жизнь шла своим чередом. Он поправил шляпу и пошёл дальше — в банк, потом в таверну. Дела. Деньги. Контракты. Ничего особенного.