Интерлюдия III.

Кабинет ректора Санкт-Петербургской Магической Академии Родиона Николаевича Ослябя.

Воздух в кабинете был густ от запаха старого дерева, вощёного паркета и скрытого напряжения. Дверь за только что вошедшим Гордеевым закрылась с тихим, отчётливым щелчком.

— Родион Николаевич, что случилось? — начальник госпиталя говорил торопливо, в его голосе прорывалось сдержанное раздражение. — Сказали, срочно. А у меня там госпиталь забит курсантами после Игр. У одной из участниц — потеря сознания. Не могу просто так уйти!

— Надолго не задержу, — отрезал Ослябя. Его голос, обычно размеренный и глубокий, сейчас был резким и громким. — Кто именно потерял сознание?

— Валевская, — ответил Гордеев.

— Что-то серьёзное?

— Нет. Переутомление, стресс, всплеск гормонов после победы. Очнётся. Но, я должен быть там!

— Прямо сейчас в Академию прибыла группа людей, — после короткой, тягостной паузы, взвешивая каждое слово, произнёс ректор. — Ищут Романова. Утверждают, что его срочно вызывает к себе Её Величество.

Булгаков, стоявший у окна спиной к свету, не шелохнулся. Гордеев тоже притих. Они ждали продолжения, которое не следовало.

Ослябя молчал, его пальцы медленно барабанили по полированной столешнице.

— Это те, что сидят в приёмной? — наконец нарушил тишину Булгаков, кивнув на дверь. Голос его был низким, спокойным, без эмоций. — Если честно, типы подозрительные. Даром что один из них — полновесный магистр.

И правда. В приёмной, за дубовой дверью, сидели семеро. Двое в дорогих, камзолах с жетонами магистра и младшего магистра на лацканах. Пятеро солдат — в камуфляже без опознавательных знаков, вооружённые до зубов. Они пытались бесцеремонно прорваться прямо в кабинет ректора, ссылаясь на «высочайшее поручение». Тыкали в нос ректору разрешительные бумаги.

Ослябя на бумаги даже не взглянул, спокойно, не повышая голоса приказал ждать, категорически запретив заходить к себе. Магистр сжал зубы, поиграл желваками, но нехотя подчинился.

— Они, — подтвердил ректор. — И не только. Их прибыло почти сто человек. Пятнадцать групп. Два десятка младших магистров. Трое магистров. Рассредоточились по корпусам. Ищут Романова.

— А зачем их пропустили? — ошарашено прошептал Гордеев.

— А что было делать? Документы у них в порядке. Я задержал их как мог. На КПП у них досконально проверили всё, что только возможно, соблюли все возможные формальности. Больше ничего не сделать. Или прикажете мне активировать внешнюю защиту Академии и вступить в схватку, даже не разобравшись в происходящем?

Гордеев покраснел и отрицательно махнул головой.

— Не похоже на почётный эскорт, — заметил Булгаков, и в его словах прозвучал холодный, профессиональный интерес охотника, оценивающего угрозу.

— Верно, — кивнул Ослябя. — Скорее, на группу захвата.

— То-то Романов просился у меня покинуть госпиталь, — вспомнил вдруг Гордеев, и его лицо потемнело. — Говорил, срочно надо в жилой блок. Прям рвался. Что-то чуял похоже!

— Ты его отпустил? — голос Осляби стал ещё тише.

— Нет, — Гордеев резко качнул головой. — Велел оставаться на месте.

— А он?

— Мне показалось, он был в ярости. Но спорить не стал. Вернулся в палату.

— Плохо.

— Я Романова знаю недолго, — вступил Булгаков, не меняя позы. — Но судя по тому, что видел… если он захочет уйти, он уйдёт.

Внезапно тишину разрезал негромкий, но пронзительный звон. На столе ректора, завибрировал кристалл связи для переговоров по магическому каналу закрытого типа. Подобный артефакт был настроен ровно на одного абонента, обладающего точно таким же кристаллом. Прослушать его — невозможно. Ну или, по крайней мере, было невероятно сложно.

Ректор перевёл взгляд с Булгакова на Гордеева. Затем коснулся артефакта.

Над столом вспыхнула голографическая проекция. В ней проступило лицо князя Мещерского. Обычно безупречное и ироничное, сейчас оно было бледным, с серыми тенями под глазами. В уголках губ застыла усталость, смешанная с немой, но яростной злобой.

— Аркадий Львович, — кивнул Ослябя.

— Князь. — поклонились Булгаков с Гордеевым.

— Родион Николаевич, — склонил голову в ответ Мещерский. Его взгляд скользнул по фигурам Булгакова и Гордеева, оценивающе и быстро. — Можем поговорить наедине?

— Можете говорить свободно. Эти люди… в курсе наших дел.

— Хорошо, — чуть прищурился Мещерский. — Вы уже знаете о происходящих событий, как я понимаю? По этому поводу совещание?

— Не совсем, — голос Осляби стал звонким, как натянутая тетива. — О чём вы?

— Ну… Вы знаете, что наша общая… проблема, — Мещерский сделал едва уловимую паузу, — перешла к весьма активным действиям. Думаю, скоро вам нужно будет ожидать гостей.

— Гостей? Они уже тут, — осклабился ректор, но в его улыбке не было ни капли тепла. — Почти две сотни человек. Три десятка магов. Несколько магистров.

— Значит, я опоздал, — усмешка Мещерского была горькой и короткой.

— Откуда у вас информация про гостей?

— Вы, похоже, в своей Академии опять отстаёте от текущего темпа жизни, — князь хмыкнув, покачал головой. — Вам стоит провести интернет. Или на худой конец телевизор поставить.

Не дожидаясь ответа, Мещерский отодвинулся в кресле и перевёл фокус своего кристалла связи, направив его на огромный экран, занимавший всю стену его кабинета. Щёлкнул пультом.

В проекции Осляби мелькнули кадры Имперского новостного канала. Диктор, с каменным лицом зачитывал текст о «внешнем управлении» и «государственной измене» Цесаревича. Затем — вставка: Императрица, Анастасия Романова, с идеально подобранной грустью в глазах, вытирала слёзу платком, говоря о предательстве и разбитом сердце. Мещерский щёлкнул пультом снова, и экран погас. Его лицо вернулось в фокус.

— Это, я так понимаю, по всем каналам связи, — утвердительно произнёс Булгаков, его голос был низким и ровным.

— Верно, — кивнул Мещерский.

— И что вы предлагаете? — спросил Ослябя. Его взгляд стал ледяным, не обещавшим тому, против кого он будет действовать, ничего хорошего. — Действовать сейчас? Мы не готовы. Наследник не готов.

— А я не могу, милорд ректор, — развёл руками Мещерский. В жесте была театральность, но в глазах — только холодная, голая правда. — Я не могу действовать. Думаю что наш заговор раскрыт.

— В каком смысле?

— У меня тоже гости, — Мещерский хмыкнул, коротко и беззвучно. — Слишком неожиданно и слишком много. Моя служба безопасности… под полным контролем. Как и всех остальных родов которые могли организовать и возглавить сопротивление.

— Думаете, это конец? Не стоит бороться?

— Я этого не сказал. Но поражение… скорее всего, неизбежно. Если вы не хотите разделить судьбу Пожарского.

В кабинете повисла мёртвая тишина.

— А что Пожарский? — медленно спросил Ослябя.

— Сам князь убит. Двое старших сыновей тоже. Младший, который сейчас где-то в аномальных землях объявлен в розыск. Ветвь основного рода будет прервана. Сейчас, спешно принимает управление семьёй какой-то отдалённый родственник найденный её Величеством.

— Как такое возможно?

— Как я понял, к Пожарскому пришли одному из первых, — голос Мещерского стал тише, почти конспиративным. — Провернули тот же номер, что и со мной. Вернее, попытались. Не знаю достоверно, что там случилось, но он дал отпор. От первой группы захвата, не осталось даже следа. Но с подоспевшей подмогой князь уже не сладил.

Гордеев невольно ахнул. Булгаков лишь стиснул челюсти.

— Пожарский всегда был горячей головой, — покачал головой ректор, но в его словах звучала не критика, а что-то вроде уважительной досады. — Но неужели он не смог сдержаться? Ведь можно было ответить позже, в удобный момент.

— Вероятно, его спровоцировали. — усмешка Мещерского стала кривой, почти оскалом. — Знаете, кто пришёл к Пожарскому? Кто пытался его арестовать?

Он сделал драматическую паузу, глядя прямо в кристалл.

— Поляки.

Слово повисло в воздухе кабинета.

— Поляки? — в один голос, с одинаковым немым изумлением, выдохнули Булгаков, Гордеев и сам ректор.

— Да. Несколько отрядов из расквартированного под Москвой экспедиционного корпуса. — Мещерский говорил будничным тоном, словно об очевидных вещах, но в голосе его сквозила горькая досада.

— А с каких пор у нас под Москвой расквартирован экспедиционный корпус армии Польского Королевства⁈

— Со вчерашнего дня, как оказалось.

— Каким образом они прошли через границу? — Булгаков спросил первым, его голос потерял обычную холодную отстранённость, в нём прозвучало недоумение бывшего офицера. — Там же заставы, усиленные гарнизоны, системы обороны, сканеры. Там целая армия стоит!

На проекции Мещерский усмехнулся. Усмешка была хуже любого проклятья.

— Они не «прошли» через границу. Их пропустили. По личному, чрезвычайному распоряжению Комитета по аномальным зонам и внешним угрозам, по согласованию с регентским советом, и личной воле Её Величества. Официально — для проведения совместных учений, был дан зелёный коридор. Всё чисто по документам. И там не только поляки. Немцы, французы, англичане… половина Совета Держав уже внутри. Поляки показали, как будут поступать с теми, кто окажет сопротивление. Остальные группы, я уверен, получили аналогичные приказы: блокировать, изолировать, а в случае необходимости — нейтрализовать ключевые точки сопротивления. Ваша Академия, Родион Николаевич, с её концентрацией магической силы и потенциально лояльными наследнику курсантами — одна из главных таких точек. Ваши «гости» в приёмной — лишь видимая часть айсберга. Где-то рядом наверняка стоит рота немецкого «Ягуара» или французских «Грифонов», готовая войти, если у СИБ не получится.

Он сделал паузу, давая осознать масштаб предательства

— «Учения»… Вот только «учения» начались с визита в усадьбу князя Пожарского и уничтожения одного из старейших родов Империи… — с каменным лицом пробормотал Булгаков медленно опускаясь на подоконник.

Гордеев побледнел ещё сильнее.

— Вы входите в регентский совет, — напомнил Ослябя. — Как это решение миновало вас?

— Собрали в ограниченном составе. Не знаю деталей. Я сейчас заперт в собственном кабинете, как в тюрьме. Его, по крайней мере, пока, удалось отстоять. — развёл руками Мещерский.

— Зная ваши… разногласия с Императрицей, ваша судьба представляется мне незавидной, князь.

— Вовсе не обязательно, — губы Мещерского искривила усталая, печальная усмешка. — Если я публично поддержу её и осужу Цесаревича, это, с учётом моей репутации оппозиционера, даст ей ещё одну толику легитимности. Убедит многих потенциальных бунтовщиков, дважды подумать. А я получу гарантии безопасности.

— А откуда у вас информация о Пожарском?

— Мне её предоставили. Сразу после того, как пришли ко мне. Наглядное пособие о цене неповиновения.

— Ясно, почему он не сдержался, — тихо выдохнул Булгаков. — У его семьи с поляками счёты на триста лет вглубь.

— Верно, — кивнул Мещерский. — Более того, повторюсь, я уверен, что не просто так к нему направили именно их. Его нарочно спровоцировали. Дали повод для «самообороны».

— Это уже не переворот, — заключил Ослябя. Каждое слово было похоже на забиваемый в крышку гроба гвоздь. — Это государственная измена. С привлечением иностранных штыков.

— Именно так, — подтвердил Мещерский. — У меня под окнами, кстати, сейчас то же «учения».

— И что, тоже поляки?

— Нет. Не поляки. Немцы. А ещё наши ребята, из дивизии особого назначения СИБ. Но приказ, я уверен, один на всех, и идёт из одного кабинета. Она готова утопить страну в крови, призвать на помощь хоть самого дьявола, лишь бы сохранить трон.

Тишина в кабинете Осляби стала густой как смола.

— Что вы предлагаете, Аркадий Львович? — спросил ректор. В его тоне не было ни трепета, ни покорности. Лишь холодный, аналитический интерес хирурга, оценивающего масштабы поражения.

— Предлагаю? — Мещерский горько рассмеялся, и смех этот обрывисто смолк. — Я не в положении что-либо предлагать. Я всего лишь предупреждаю. И надеюсь что вам повезёт больше чем мне.

В дверь его кабинета настойчиво постучали.

Князь обернулся к звуку, потом снова к кристаллу. Кивнул — коротко, по-деловому. И связь прервалась.

Проекция погасла. В кабинете осталось лишь гулкое молчание и тень от сказанного.

— Я — за вмешательство, — Булгаков не повысил голос, но его кулак, опустившийся на стол, прозвучал громче крика. — Мы должны встать на сторону законного Наследника. Если отступим сейчас — будем жалеть об этом каждую оставшуюся минуту жизни. Если он падёт сегодня, завтра не будет ни Академии, ни Империи. Будет колония. А мы — обслуга при новых хозяевах. Если вы не пойдёте — пойду один.

— Спокойно, Егор, — Ослябя поднял руку, успокаивающим жестом. На его лице появилась улыбка. — Не забывай, где мы находимся.

Булгаков нахмурился.

— В вашем кабинете, Родион Николаевич. Окружённые двумя сотнями головорезов. — в его голосе звучало нетерпение.

— Нет, — ректор покачал головой, и в его глазах вспыхнули крошечные искры мощи, подвластной старшему Магистру.

— Мы находимся в Академии. В древнейшей Магической Академии Российской Империи. В сердце который расположен один за самых могучих магических источников этой планеты. Наши «гости», — он произнёс это слово с лёгким презрением, — сколько бы их ни было, не имеют здесь ни малейшего шанса. Они в ловушке. И даже не догадываются об этом. Нам не нужно вмешиваться лично. Иногда достаточно просто… не мешать древним стенам делать свою работу.

Внезапно вмонтированный в стол магический кристалл замерцал.

Ректор коснулся его рукой. «Тревога. Аномальная магическая активность. Шестой корпус, восьмой этаж, жилой блок номер семь. Характер сигнатуры соответствует высокоинтенсивному боевому противостоянию.» — выпало сообщение.

Ослябя медленно поднял голову.

— Это, — произнёс он, отчеканивая слова, — блок Романова.

— Мы опоздали, — констатировал Булгаков. Голос его был хриплым, но в нём не было ни паники, ни сожаления. Констатация факта, как в отчёте о потерях. — Там минимум младшие магистры. Даже если вспомнить всё что Романов показал на «Кубке Стихий»… против подготовленной группы захвата, в тесноте…

Он выпрямился во весь рост, и в его обычно холодных глазах мелькнуло что-то острое, хищное. Не отчаяние — решение. Решение человека, который видит последний перекрёсток и уже выбрал дорогу.

— Спокойно, — Ослябя поднял руку, не столько успокаивая, сколько приказывая замереть. — Не факт, что они пришли убивать. Возможно, задача — взять живым. Внезапно, тихо. Но… — он взглянул на пустой экран связи, где только что была проекция Мещерского, — учитывая новые обстоятельства, вероятность летального исхода для Цесаревича всё же существует…

Оборвав предложение на полуслове, Ослябя шагнул к стене, где между дубовыми панелями был едва заметный шов. Дверь, замаскированная под шкаф. Он приложил ладонь к тёмному дереву. Секунду ничего не происходило. Затем под его кожей вспыхнули и побежали тонкие, как паутина, синие линии — ответ древних защитных плетений. Раздался сухой, механический щелчок, негромкий, но отчётливый в абсолютной тишине. Дверь бесшумно отворилась, открывая чёрный проём.

Ректор обернулся к ним, загораживая проход своим телом. Его взгляд, обычно скрытый за маской учтивости, стал пронзительным как шпага и тяжёлым, как свинцовый лом.

— Всё, что вы увидите за этой дверью, вы обязаны забыть. Сразу же. И никому никогда не рассказывать. Ни при каких обстоятельствах. Клянитесь жизнью. Или оставайтесь здесь. Быстрее.

Егор Михайлович даже не моргнул. Он поднял правую руку, сжатую в кулак.

— Клянусь жизнью. — его голос был низким и ровным, но каждое слово вибрировало силой нерушимого обета. В воздухе над его ладонью вспыхнуло и погасло крошечное магическое клеймо — знак того, что клятва засвидетельствована.

Гордеев колебался миг, глядя то на чёрный проём, то на каменные лица товарищей. Потом сжал кулак, поднял руку, и в его голосе прозвучала нерешительность, быстро перекрытая стальной уверенностью.

— И я… клянусь. Жизнью.

Его клятва также была зафиксирована короткой вспышкой.

Ослябя молча кивнул, повернулся и шагнул в темноту. Булгаков — за ним, без колебаний. Целитель на секунду задержался на пороге, бросая прощальный взгляд на кабинет, словно прощаясь, затем глубоко вздохнул и скрылся в проёме.

За дверью оказался не тёмный коридор, а сразу иное пространство. Воздух здесь был сухим, холодным и абсолютно неподвижным, словно его не тревожили десятилетиями. Свет исходил ниоткуда и везде одновременно — призрачный, рассеянный, не отбрасывающий теней.

Помещение было круглым, куполообразным. Стены, пол и потолок были выложены гладким, тёмно-серым камнем, испещрённым тончайшими серебристыми прожилками, которые мерцали, словно застывшие молнии. Ни мебели, ни украшений. Только в самом центре, на низком, широком постаменте из чёрного обсидиана, покоился кристалл.

Он был не просто большим. Он был огромным, в два человеческих роста, и не прозрачным, а глубинно-тёмным, как ночное небо в безлунную ночь. Внутри него медленно, с безразличием, вращались и перетекали туманности из крошечных светящихся точек.

Вдоль стен, по всей их окружности, располагались десятки меньших кристаллов, вросших прямо в каменную кладку. Они были плоскими, как зеркала или экраны, и сейчас оставались тёмными, слепыми. Это был Легион Очей — система видения, пронизывавшая каждый камень, каждый коридор, каждый закоулок Академии.

— Кабинет Защитника… — голос Булгакова прозвучал глухо, с почтительным ужасом, который не мог скрыть даже его железная выдержка. Он стоял на пороге, не решаясь ступить на серый камень пола. — Я думал… это легенды. Старые сказки.

— Все легенды Академии имеют под собой каменное основание, — не оборачиваясь, сказал Ослябя. Его шаги эхом отдавались в мёртвой тишине зала. Если Источник это сердце Академии, то это её… — ректор замялся, подбирая слово.

— Гипоталамус — подсказал Гордеев. — отвечает за сражение. Инстинкт бей или беги. — пояснил он, под насмешливым взглядом Булгакова.

Ослябя даже не взглянул на целителя. Вместо этого продолжил:

— В час, когда Империи угрожает опасность, Академия перестаёт быть местом учёбы. Она становится цитаделью. Последним бастионом. И этот кабинет — командный центр крепости, которая никогда не сдавалась.

Он без колебаний шагнул к центральному кристаллу. При его приближении тёмная масса внутри постамента шевельнулась, светящиеся точки закружились быстрее. Ослябя поднял руки и положил ладони прямо на холодную поверхность чёрного обсидиана по обе стороны от кристалла.

«Пробудись.»

Приказ, отданный чистой волей.

Центральный кристалл вздохнул. Тусклый, голубой свет заструился из его глубины, выхватывая из тьмы лицо ректора, делая его не человечески резким. Одновременно по стенам, один за другим, вспыхнули малые кристаллы. На них замелькали изображения: пустые коридоры, залы, лестницы, дворы.

— Легион Очей активен. — произнёс отстранённый, глухой голос будто говорила древняя мощь старых стен.

Ректор нахмурился. Кристаллы-экраны по стенам начали мерцать хаотичной сменой образов: то угол библиотеки, то пустая аудитория, то ночной двор. Изображения были неестественно чёткими, лишёнными искажений, будто смотрели не через линзу, а сквозь прозрачный воздух самого камня. Ослябя водил пальцами над поверхностью главного кристалла, его движения были осторожными.

— Я тут впервые, — чуть извиняющимся тоном пояснил он без отрыва от работы. — Знаю только по трактатам. Управление… интуитивное.

Изображение стабилизировалось, выхватив из полумрака комнату. Шестой корпус. Восьмой этаж. Жилой блок номер семь.

В центре комнаты, спиной к окну, стоял Александр Романов. Поза его была не просто боевой — она была неестественно совершенной, смертельно грациозной, лишённой лишнего напряжения, как у гепарда перед прыжком. В его руке был клинок. Не просто меч, а нечто, отдающее нечеловеческой мощью. Шакала внизу изображения на кристалле, фиксирующая магический фон зашкаливала. От самого лезвия исходило едва уловимое марево, словно воздух дрожал от невыносимой жары.

— Живой! Я же говорил, что Романов не так прост, — прошептал Ослябя, и в его голосе прозвучало нечто вроде мрачного удовлетворения. — А вот, похоже, и тот самый артефакт, за которым так настойчиво охотится Её Величество.

— Да уж, — Булгаков прищурился, вглядываясь в оружие. Его взгляд был взором мастера, оценивающего чужую работу. — Если честно, не узнаю. Даже среди заграничных ничего похожего нет. Чем-то смахивает на «Сердце Роланда» или «Песнь Нибелунгов»… ну или на Персидский Фарр-и-Каяни… — перечислял Булгаков известные ему иностранные артефактные клинки. — Но всё не то… Я даже металл не могу определить! Это что-то… совсем иное. — закончил он шепотом.

— Я тоже, — кивнул ректор.

— А где же группа захвата? — Гордеев недоуменно обводил взглядом относительно чистую гостиную. — Была же тревога о бое. Где противники?

— А вон, смотри, — Булгаков кивнул на приоткрытую дверь в спальню Александра. Из-под неё, медленно и неумолимо, выползала на паркет тёмная, почти чёрная лужица. Если присмотреться, в щели виднелась чья-то неподвижная рука в форме СИБ.

— Сейчас, — сжал губы Ослябя.

На соседнем экране высветилось изображения внутри спальни.

Картина была лаконичной и жестокой. Хаотичная бойня. Тела, рассечённые на части с ужасающей силой. Разрубленные на части автоматы. Части мундиров с аккуратными, будто хирургическими разрезами. Один из магов, судя по вышивке на разорванной мантии, — магистр. Он лежал навзничь, и выражение на его лице застыло не в крике, а в немом, леденящем ужасе, словно перед смертью он увидел саму бездну.

— Неплохо, — тихо произнёс Булгаков — Крайне… эффективно. Обратили внимания на их лица? Они словно до сих пор продолжают кричать…

— Удивляет другое, — вмешался Гордеев, — как вы вообще получили картинку из личной комнаты? Если мне не изменяет память, амулеты наблюдения в личных покоях курсантов запрещены.

— Да, — уголок губ Осляби дрогнул в чём-то, похожем на улыбку. — Всё так. Император Алексей Второй. Скандал был страшный, Академии сопротивлялись, но он смог продавить. А знаете почему?

Булгаков покачал головой, не отрывая глаз от экрана с Александром.

— Будучи ещё цесаревичем и курсантом, Алексей устроил здесь… приватное празднество с одной юной особой. Запись, по недосмотру, попала в общий доступ.

— С кем? — спросил Годеев.

— С княжной Долгоруковой. — догадался Булгаков.

— Императрицей? — глаза Гордеева округлились.

— Именно, — кивнул Ослябя. — С той самой. После этого он и протолкнул указ. Но разумеется, подобное ограничение не касается древнего защитного механизма Академии.

— А можно получить запись самой схватки? — спросил Булгаков, не отрывая взгляда от последствий сражения. — Хочется посмотреть на Цесаревича с его клинком «в деле».

— Нет, — ректор покачал головой. — Запись ведётся с момента пробуждения системы.

Наконец ректор окончательно разобрался с управлением. Другие кристаллы по стенам ожили, показав коридоры шестого корпуса. Картинка была выразительной. По лестницам и переходам, чётко и быстро, двигались фигуры в камуфляже и мантиях. Остальные группы. Они стягивались к восьмому этажу. Судя по всему сработал сигнал бедствия от погибшей группы.

— Что ж, — Ослябя положил руки на центральный кристалл, и в его глазах вспыхнул тот же холодный, безличный свет, что и в глубине камня. — Похоже, что ваше желание увидеть клинок Наследника «в деле» очень может сбыться.

Ректор закрыл глаза.

— Александр Николаевич. — позвал он.

Наследник на мгновение вздрогнул.

— Милорд Ослябя? — ответил он, не меняя позы, лишь слегка покрутив голову в поисках источника звука.

— Верно.

— Чем обязан? — тон Александра был ровным, почти светским. Если не видеть окровавленного клинка и семи трупов в соседней комнате, можно было подумать, что он принимает гостя в своей гостиной.

Невозмутимости и выдержке Наследника можно было только поаплодировать.

— Я подумал, вам может понадобиться помощь. — сказал ректор.

В коридоре шаги внезапно замерли. Наступила та звенящая тишина, что бывает перед ударом.

— Вы абсолютно правы, — кивнул Александр. Он прищурился, анализируя угрозу. — Помощь мне сейчас не помешает.

— Интересный меч у вас, — в голосе ректора сквозило любопытство. — Не расскажете о нём?

Александр медленно, с показным сожалением, покачал головой.

— К сожалению, не могу. Быть может, позже, — в голосе его скользнула усмешка. А после он добавил непонятно: — Он не любит, когда его обсуждают с посторонними.

Ослябя принял этот ответ без возражений, лишь слегка приподнял бровь.

— Сколько людей в коридоре? — спросил Александр, возвращаясь к тактике. Его голос снова стал холодным, лишённым эмоций.

— Сейчас, попробую посчитать. Один момент…

Ослябя перевёл взор на мозаику из кристаллов-экранов, но ему на помощь пришёл Булгаков, который всё это время не отрывал от них взгляд, непрерывно анализируя обстановку:

— Чуть меньше полусотни. Четыре штурмовых отряда. Десяток младших магистров, один полновесный. Солдаты СИБ с тактическим вооружением и артефактами подавления. Оба выхода заблокированы. Лифт тоже. Готовятся к зачистке. — озвучил он свои наблюдения резким отрывистым голосом.

— Егор Михайлович, вы тоже тут? — в голосе Романова мелькнула нотка удивления. — Неожиданно.

— О, не знал, что вы меня слышите, — ответил Булгаков. — Да, я здесь. Примите моё… профессиональное признание. Одолеть магистра в ближнем бою — дорогого стоит.

— Благодарю. Это больше его заслуга, — Александр крутануд клинком. Отдающая кровью сталь зловеще пропела в воздухе.

— Тем не менее.

— Я могу помочь вам в грядущей схватке, — вернул разговор в практическое русло Ослябя.

Александр усмехнулся. Коротко, беззвучно.

— Если честно, — произнёс он спустя небольшую паузу, — хотелось бы схватки избежать. Прямое противостояние с такими силами… чревато последствиями. Вплоть до смертельных. У нас есть вариант, при котором я просто… исчезну?

— Возможно, — ответил Ослябя после едва заметного колебания. Его голос в комнате Александра стал чуть более отстранённым, будто часть внимания ректора ушла в другое место.

В Кабинете Защитника воздух загустел. Ослябя упёрся ладонями в холодную поверхность центрального кристалла. Внутри чёрной глубины зашевелились светящиеся точки, их движение стало хаотичным, а затем выстроилось в сложные, вращающиеся узоры. На части кристаллов-экранов вместо видов на помещения Академии поплыли потоки древних рун, узоры силовых линий, призрачные схемы энергетических каркасов зданий. Это был диалог с самой Академией, с её древней, дремавшей душой, вплетённой в каждый камень.

— Так… где-то тут должна быть такая возможность, — пробормотал Ослябя, его пальцы скользили над поверхностью кристалла, не касаясь её. На одному из экранов выделился контур комнаты, тускло светящийся алым.

— Получилось. — наконец облегчённо выдохнул ректор, вытерев со лба капли пота.

Александр в своей комнате стоял неподвижно, клинок был наготове. Он почувствовал, как по стенам, полу, потолку пробежала едва уловимая дрожь — не физическая, а волна искажённой магии. Древние камни Академии на миг проснулись.

Наконец, всё исчезло, словно ничего и не было.

Романов огляделся.

— Можно узнать, что именно получилось?

В эту секунду стена возле него пошла рябью. Воздух струился, как над раскалённым камнем. Возникло чёрное пятно, вытянувшееся в вертикальную щель. Ещё спустя мгновение щель расширилась, превратившись в дверь. Самую обычную, деревянную, с латунной ручкой. Таких дверей в Академии тысячи.

Романов взглянул на неё, замер на миг. Осторожно приоткрыл. В полумраке виднелись крутые, уходящие вниз ступени.

— А куда она… — начал Александр, но его перебил резкий, сдавленный голос Булгакова, ворвавшийся в комнату:

— ИДУТ НА ШТУРМ! Сейчас будут здесь!

Не размышляя больше, Романов шагнул в проём, резко захлопнув дверь за собой. Едва она закрылась — исчезла. Растворилась в воздухе, не оставив ничего, кроме ровной стены и свежего пятна штукатурки.

В тот же миг, с грохотом сорванных петель и треском расщеплённой древесины, настоящая дверь в блок вылетела внутрь, отброшенная кинетическом заклятием. В проёме, в клубах пыли и дыма, замерли силуэты в штурмовой экипировке, стволы автоматов и жезлы магов вытянуты вперёд.

Комната была пуста. Если не считать семи тихих, неподвижных форм на полу и густого запаха крови в воздухе.

— Обыскать всё. Быстро, — лающе скомандовал один из магистров.

Минута поисков. Шорох снаряжения, короткие переговоры.

— Всё чисто. Только шестой отряд. Семь двухсотых, — доложил солдат.

Тишина после этих слов стала густой, почти осязаемой. Громче любого взрыва.