Я остался один.

Они думают что я сдался. Немцы видят во мне ценный актив. Собираются проводить исследования. Это давало время. Клетка лишала меня доступа к источнику жизни, но… Домен был доступен. И с каждой секундой мой резерв медленно наполнялся энергией сжигаемых в Печи душ.

Я медленно опустил голову, в глазах, не было покорности. Там зрел холодный, безжалостный расчёт. Демон попал в плен. Они думают что всё кончено, но партия была далека от завершения. Теперь предстояла самая сложная часть — игра изнутри клетки. И у меня был козырь, о котором они даже не подозревали.

Дверь открылась без стука. В проёме стоял тот самый санитар-палач, а за его спиной — двое солдат с подносами.

Их внесли и расставили на полу в ряд. Целый пир в каменном склепе. Десять блюд. Не тюремная баланда, а приготовленные высококлассным поваром блюда. Каждое — оформлено как произведение искусства: тарелка с икрой, ломтики слабосолёного лосося, паштет из дичи, устрицы на льду, салат из спаржи, томлёная телятина в горшочке, крошечный жареный фазан, сырная тарелка, фрукты и шоколадный торт. И три бутылки — рейнвейн, бордо и шампанское. Это была демонстрация. Посмотри, что можешь иметь, если будешь сговорчив. И что потеряешь, если откажешься.

Кандалы не снимали. Палач, его пальцы пахли дешёвым табаком и чем-то металлическим, скармливал мне куски вилкой, как попугаю. Каждый глоток давился комом унижения. Я заставил себя проглотить немного мяса, кусок хлеба, несколько глотков воды. Этого хватит, чтобы тело не сдало. Хватит.

Присутствие этого смертного невыносимо бесило меня.

Я кивнул отвернувшись.

— Довольно.

Палач замер, вилка в воздухе. Его глаза, маленькие и жадные, скользнули по почти нетронутым яствам.

— Можете съесть сами, — сказал я тихо, глядя в стену. — Я вас не выдам.

Я угадал. В его взгляде мелькнула жадность, затем страх, а потом — радостное облегчение. Он кивнул, почти благодарно, и начал торопливо собирать подносы, пряча бутылки под робу.

Потом пришёл врач — сухой, молчаливый старик-немец в белоснежном халате.

Он осмотрел сломанные рёбра пальцами, холодными как скальпель, наложил тугую, пахнущую травами повязку и оставил горсть таблеток в бумажном пакете. «От боли. От воспаления.» По-хорошему нужен был целитель, но в этой камере, пропитанной подавляющими рунами, даже самый сильный дар был бы бесполезен. Зато он влил в меня два укрепляющих зелья — густые, горькие, с послевкусием меди и полыни. Они текли по жилам, как тёплый глинтвейн, латая самые критические повреждения.

И наконец, кульминация. В дверь вошли двое магов в серых камзолах со значками младших магистров. За ними — кузнец с ящиком инструментов и трое хмурых оперативников СИБ с невозмутимыми лицами.

Маги остались за порогом камеры, подняв руки. Воздух загудел от их силы, на кончиках пальцев уже сформированные, удерживаемые волей боевые заклятия.

Под их прикрытием солдаты подошли, отточенными до автоматизма движениями отщёлкнули массивные замки кандалов. Тяжесть впервые за долгие часы ослабла, и я едва удержался, чтобы не рухнуть, когда браслеты со звоном упали на каменный пол. Мои запястья были стёрты в кровь, покрыты синяками.

Но свобода длилась мгновение. Кузнец шагнул вперёд. В его руках были новые оковы. Не грубые чугунные браслеты, а тонкие, почти изящные полосы из матового серебристого металла. Они были легки, как наручные часы. Их защелкнули на тех же самых израненных запястьях с тихим щелчком.

Я поморщился. Несмотря на размер, новые наручники вытягивали энергию ничуть не хуже. К браслетам пристегнули тонкую, но невероятно прочную цепочку из того же металла. Длинна — метров пятнадцать, позволяла свободно перемещаться по всей камере.

Спустя несколько минут внесли кровать. Простую, железную, но с толстым матрасом и чистыми простынями.

Усталость, настоящая, глубокая, смертная усталость, накрыла меня тяжёлой волной. Сон. Телу Александра Романова, избитому, отравленному блокаторами и истощённому до предела, он был просто необходим.

Я закрыл глаза и позволил утянуть себя в объятия Морфея.

Утром следующего дня, сразу после завтрака, меня, под присмотром двух магистров повели в… наверное лабораторию.

Свет здесь был белым, стерильным, безжалостным — лишённым теней. Стены выложены матовыми панелями, пол затянут изолирующим покрытием. В центре стояло кресло с высокими подлокотниками и фиксаторами для шеи, запястий, лодыжек. Мне велели садиться.

Я, стараясь придать лицу перекошенное от испуга выражение, подчинился.

Спустя минуту фиксаторы защёлкнули. К моему телу подключили несколько десятков датчиков, сканирующих физическое состояние и магические эманации.

За широким, в половину стены, стеклом наблюдательного отсека стояли фон Клитц, Ковальски и д'Эверньи. Немец сложил руки за спиной, лицо — маска холодного профессионализма. Поляк опирался плечом о косяк, в его глазах тлело любопытство охотника. Француз, как обычно, казался слегка скучающим, но взгляд его был прикован к столу в центре лаборатории.

На этом столе лежал Анимус.

Не в ножнах, не в руке. Просто — на ослепительно белой поверхности, под холодным светом ламп.

Трое в белых халатах суетились вокруг. Их движения были быстрыми, отточенными, без лишних слов с профессионализмом учёных, получивших уникальный образец. Один, пожилой, с седой бородкой клинышком, бережно взял клинок щипцами из композитного материала, поместил в прозрачный контейнер из бронированного стекла, укреплённого по углам тускло мерцающими рунами сдерживания.

Контейнер закрылся с мягким, пневматическим шипением.

Они что, пытаются его таким образом сдержать? Даже смешно.

На миг в голове пронеслась мысль призвать клинок в руку, перебить тут всех прямо сейчас и кровью проложить себе дорогу из дворца, но…

Рано. Слишком рано. И не факт что получится. Старшие магистры, загадочная система защиты дворца… Пока моей жизни ничего не угрожает, нужно выжидать.

Поэтому я продолжал молча наблюдать.

Едва контейнер закрылся, в ту же секунду к стеклу прильнули датчики. Магометры, спектрографы, эфирные сканеры — целая батарея артефактов. Застрекотали самописцы, на экранах заплясали волнистые линии.

Ещё, можно было просто отозвать Анимус. Одно усилие воли. Просто разорвать эту тонкую грань бытия, заставить его исчезнуть у них на глазах, раствориться в воздухе, оставив учёных с пустым контейнером. Желание взглянуть на их лица было почти непреодолима. Я представил реакцию фон Клитца. Его ледяное спокойствие, давшее трещину. Панику в глазах Ковальски. Изумление даже вечно скучающего француза.

Я сдержался. Анимус лежал в своей прозрачной тюрьме, окружённый вниманием, как музейный экспонат. И молчал. Ждал.

Пожилой учёный обернулся ко мне. Его лицо было не жестоким и не злым — просто любопытным. Таким, наверное, смотрят на редкую бабочку, пришпиленную к картону.

— Добрый день, — его русский был чист, но с едва уловимым, певучим акцентом. — Меня зовут доктор Гельмут Вебер, магистр Берлинского Института Артефакторики. А это мои коллеги, — он указал на двух других.

Поляк, с нервными, быстрыми пальцами и острым, как лезвие, взглядом, коротко кивнул:

— Профессор Казимир Новак, Младший магистр. Варшавская Академия Эфирных Структур. — Его глаза бегали по показаниям приборов.

Француз, напротив, был расслаблен почти демонстративно. Он стоял, слегка отставив ногу, и с лёгкой, чуть снисходительной улыбкой разглядывал ногти.

— Жан-Люк Бертран, магистр. Исследователь, Лионский Центр Трансцендентальных Явлений.

Я покачал головой. Уж слишком много старших магистров и магистров я видел в последние несколько часов.

— Вас зовут Александр? — начал Вебер, нажимая пальцами кнопку записи.

— Да. — с дрожью в голосе ответил я.

— Не беспокойтесь. Мы не причинам вам вреда. Просто поговорим. — успокоил меня доктор. — Продолжим. Ваша фамилия — Романов?

Далее, после ещё десятка ничего незначащих вопросов, последовал настоящий допрос:

— Это ваш клинок? — спросил Вебер. Не вопрос — констатация факта.

— Да, — сказал я. Голос был ровным, усталым. Покорным.

— Артефакт вашего отца, как утверждалось вами ранее?

— Верно.

Вебер кивнул, обменялся быстрым взглядом с Новаком. Француз слегка приподнял бровь. Начало было положено. Легенда, которую я создал, становилась их отправной точкой. Им предстояло копать глубоко, снимать слои, анализировать каждую молекулу стали и каждый всплеск эфира.

Пусть копают. Пусть ломают головы. Чем дольше они будут изучать «артефакт», тем больше времени у меня будет.

Я откинулся в кресле, насколько позволяли фиксаторы. Браслеты холодили запястья. За стеклом фон Клитц чуть заметно кивнул, одобряя мою сговорчивость.

— Расскажите о нём. — взгляд Вебера метался между моим лицом и танцующими кривыми на экране

— Что именно вас интересует?

Он сделал паузу, будто собираясь с мыслями, но я видел: это психологический приём, призванный меня расслабить.

— Как вы нашли его. Как научились использовать. Что он… может.

— Это было в кабинете отца, — начал я, и голос мой стал тише, словно я делился тайной. — В этом году. Весной. За неделю до того как мой брат, Алексей должен был вернуться из Академии. Я тогда почувствовал себя лучше. Я проскользнул внутрь мимо охраны. — я лгал от первого до последнего слова, но приборы… Приборы этого не видели. Что-что, а искусство лжи и обмана демоны познали в совершенстве. Обмануть их жалкие приборы не составляло труда.

Вебер поймал взгляд фон Клитца и чуть заметно кивнул.

— Он лежал в сейфе за портретом Петра. В простом, армейском сейфе. Будто отец ждал, что кто-то придёт за ним. — Я помолчал, давая сформироваться картинке в их головах. — Я подошёл к сейфу и он открылся… сам. Тогда меч имел другую форму. Когда я взял его в руку, он… запел. Не звуком. Чем-то внутри. Будто узнал.

— Узнал? — переспросил Новак. Его быстрые пальцы бежали по клавиатуре.

— Романовых. — Я поднял испуганные глаза на поляка. В них не было вызова. Только страх смешанный с надеждой. — Он создавался для нас. Для нашей крови.

Вебер кивнул, будто это объяснение укладывалось в его гипотезу.

— А что будет если клинок попытается использовать… Не принадлежащий роду Романовых…

Анимус слабо стукнул в сознание, отправляя мыслеобраз. Картина вспыхнула перед внутренним взором: Кабинет коменданта в Георгиевском форту. Моё тело без сознания на полу, щека прижата к холодному камню. Анимус — в форме двуручного меча — лежит рядом, тускло отсвечивая багровым металлом. Маг в чёрном мундире, протягивает руку. Осторожно, как к спящей змее. Его пальцы смыкаются на рукояти.

Секунда. Две.

И тишина взрывается криком.

Маг кричит от боли, трясёт рукой, пытаясь бросить клинок. Его плоть начинает светиться изнутри — сначала багровым, потом белым, ослепительным. Тщетно пытается разжать пальцы, но они уже не слушаются. Ещё мгновение — и тело рассыпается пеплом, оставив лёгкий запах серы.

Я мысленно усмехнулся. Они пробовали его использовать. Забавно. Теперь понятно откуда такой вопрос.

— Я не знаю, — сказал я вслух, и голос мой звучал слегка запинаясь. — Ему такое не нравится. Я знаю, что с моего разрешения его может трогать любой. Но что будет, если сделать это без спроса… — Я пожал плечами. — Не проверял. Скорее всего — ничего хорошего.

Небольшая пауза. Я специально не смотрел на стекло наблюдательного отсека. Но краем глаза видел, как три силуэта за прозрачной стеной подались вперёд. Фон Клитц даже перестал дышать.

— Вы сказали что клинок имел другую форму… какую? — продолжил Вебер через минуту.

— Кинжал.

— Он может менять форму?

Я позволил себе лёгкую, почти ностальгическую улыбку.

— Да. Менять форму. Клинок, копьё, секира, тесак. Достаточно подумать — и он становится тем, что нужно. — Я сделал паузу. — Им нельзя порезаться, если ты — Романов. Он не причинит вреда хозяину. Но врагов режет как масло.

— Щиты? — вклинился Новак. — На записях видно, что он пробивал магические барьеры высшего порядка.

— Пробивает. Я не знаю, как это работает. Просто… когда бьёшь, нужно хотеть пробить. Очень сильно. — Я вновь пожал плечами. — Остальное он делает сам.

— А чары сокрытия?

— Это тоже он. — кивнул я. — Нужно просто пожелать стать невидимым, и тебя никто не заметит.

— Воскрешение. — Голос Вебера стал тише, но твёрже. — Это был он?

В наблюдательном отсеке фон Клитц замер. Даже француз, кажется, перестал дышать.

Я помолчал дольше. Не для эффекта — для достоверности. Человек, вспоминающий нечто, что до сих пор его самого потрясает.

— Не знаю, — сказал я наконец. — Я просто… приказал им вернуться. И они вернулись. Как это произошло я не знаю. — Они умирали за меня. Я не мог их бросить! — в моём голосе прорезался юношеский максимализм. Я поник. — Я не учёный. Я просто… сделал это. Знал что могу сделать.

Вебер медленно выдохнул.

— А ваши способности к магии. Слишком сильные для поздней инициации. Это он?

— Да. Он стимулирует развитие дара.

— То есть… Он бы мог сделать вас, например, магистром?

— Возможно. Мне неизвестно о каких либо ограничениях.

— Артефакт всё время был при вас? Как удалось избежать того что бы его нашли при досмотре? Вас же неоднократно проверяли.

— Я просто просил его стать незаметным. — я пожал плечами. — Как именно это работает — мне не понятно.

Вебер открыл было рот, что бы задать очередной вопрос, но тут вмешался фон Клитц. Он нажал кнопку, склонился над микрофоном:

— На сегодня достаточно. Вы очень помогли, Ваше Высочество. Если продолжим так же, то всё у вас будет отлично.

Да. Я знаю. Вы получили не ответы, а только десяток новых вопросов, над которыми будете ломать голову в ближайшие дни. А время идёт. И я становлюсь сильнее.

Интерлюдия XIII. Штаб войск Наследника. Через двенадцать часов после похищения.

Кабинет коменданта форта «Святой Георгий» ещё хранил следы боя.

Разрубленный пополам стол, который не успели убрать. Глубокие борозды в каменном полу от ударов Анимуса. Следы копоти на стенах там, где магические разряды оплавили камень. И — два тела, аккуратно накрытых плащ-палатками у стены. Рядом две горстки пепла, перемешанных с ошмётками ткани и металла, уже собранные в герметичные контейнеры.

Предварительная идентификация не оставляла сомнений: немецкий магистр, французский, шведский, австро-венгерский. Элита. Профессионалы высочайшего уровня. Их оставили здесь, не став забирать трупы. Спешили.

Едва заметили пропажу Наследника, его сторонники тут же собрали экстренное совещание.

В комнате было тесно от генералов, полковников и князей. Воздух, казалось, звенел от напряжения, как натянутая тетива.

Генерал-аншеф Пётр Илларионович Строганов поднялся первым. Тяжёлый, грузный, с лицом, изрезанным морщинами военных кампаний и восточных аномалий. Буквально несколько часов назад он привёл под знамёна Наследника три дивизии — и это было событием, способным переломить ход войны на северо-западном направлении.

2-я Сибирская гренадерская дивизия — ветераны подавления Кронштадтского мятежа, обстрелянные, злые, преданные лично Строганову ещё с той кампании.

7-я Тверская пехотная дивизия — тяжёлая пехота, специалисты по городским боям и штурму укрепрайонов.

Отдельная Егерская бригада «Варяг» — лёгкая, мобильная, на новейших колёсных платформах, оснащённая лучшими магами-разведчиками.

Строганов обвёл собравшихся тяжёлым взглядом и рубанул ладонью по уцелевшему краю стола.

— Сколько можно ждать⁈ — Его голос, привыкший перекрывать гул канонады, сейчас гремел в тесном каземате. — Наследник в руках врага! Каждый час, что мы тут сидим, его могут пытать, могут готовить показательную казнь, могут вывезти за границу! У нас под рукой — тридцать тысяч штыков, полторы сотни стволов, бронетехника, маги! Нужно ударить сейчас — город наш, а Наследник — свободен!

Он рубанул воздух кулаком, будто уже пробивал дорогу к Зимнему.

— Медлить — преступление! Честь имею!

Несколько полковников одобрительно загудели. Князь Голицын, сидевший с каменным лицом, едва заметно кивнул.

Под гул аплодисментов, полковник сел на своё место.

Ему ответил поднявшийся князь Аркадий Львович Мещерский. Он стоял сцепив пальцы в замок на столе. Его голос, в отличие от генеральского баса, был тих — и от этого пробирал до костей.

— И куда вы ударите, Пётр Илларионович?

Строганов тут же рывком вскочил на ноги.

— Как куда? На Питер, ясно дело! Разорвём кольцо, ворвёмся в город, отобьём Государя!

— Разорвёте. Ворвётесь. — Мещерский не повышал тона. Он просто перечислял, словно зачитывал тактическую сводку.

— И наткнётесь на защитные сооружения города. На полнокровные дивизии «Железного Креста», окопавшиеся, которые только и ждут, когда мы сунемся в зону поражения стационарных батарей. На команду диверсантов, которая уже доказала, что умеет охотиться на магов высшего ранга. — Он кивнул на пепел в контейнерах. — И на несколько тысяч ваших сибиряков и тверчан, которые лягут на подступах к городу, так и не увидев дворца.

Строганов побагровел.

— Вы предлагаете ничего не делать⁈ Бросить Наследника⁈

— Я предлагаю думать. — Мещерский наконец поднял глаза. В них не было страха, не было сомнения. Была только холодная, вымороженная решимость человека, который уже потерял однажды всё и не допустит этого снова. — Александра Николаевича взяли живым. Вы видели, что он сделал с «Вальхаллой». Вы видели его в бою. Если бы они хотели его убить — он был бы уже мёртв. Они потратили колоссальные ресурсы, потеряли четырёх магистров высшего класса, рискнули всем, чтобы захватить его. Зачем?

В комнате повисла тишина.

— Затем, что он им нужен. Живой. — Мещерский говорил медленно, чеканя каждое слово. — Нужен для допросов. Для изучения его артефакта. Для политического торга. Может быть, чтобы заставить его отречься. Может быть, чтобы использовать как разменную монету в переговорах с нами. Я не знаю точно. Но я знаю одно: пока они не сделали никаких публичных заявлений, он жив и у них есть на него планы.

Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании присутствующих.

— Спросите себя, господа офицеры. Какой толк для Александра Николаевича, если мы прямо сейчас, не собрав сил, не проведя разведку, не вскрыв их планы, ляжем всеми своими дивизиями под стенами Петербурга? Какой толк будет ему от нашей героической, но бессмысленной смерти? С каждым днём наши силы растут. Подходят новые дивизии. Новые полки. Нам есть куда расти. У нас множество проблем от снабжения, до логистики. Которые нужно решать прямо сейчас, иначе это подорвёт боеспособность армии. Почему побеждал Александр Николаевич? Я его хорошо изучил. Он побеждал потому что не бросался в бой очертя голову, а бил наверняка. Вы думаете, он простит нас, если мы предадим эту его тактику в тот самый момент, когда он больше всего нуждается в нашей выдержке?

Строганов молчал. Его кулаки, сжатые до белизны костяшек, медленно разжимались.

— Что вы предлагаете, князь? — Голос генерала стал тише, утратил командный раскат.

— Собирать силы. Постепенно стягивать резервы к городу, беря его в кольцо. Налаживать связь с нашими людьми в столице. И — ждать. — Мещерский обвёл взглядом комнату. — Ждать вестей от него. Ждать, когда враг совершит ошибку.

Он помолчал.

— Александр Николаевич не слабак. Он не сломается за день, за неделю, за месяц. Он даст нам время. Наш долг — использовать это время с умом.

В каземате повисла тишина.

Строганов медленно опустился на стул. Его тяжёлые, натруженные руки легли на стол.

— Чёрт бы вас побрал, князь, — сказал он глухо. — Вы правы. Но если с ним что-то случится, пока мы тут сидим и ждём… я лично с вами буду стреляться. На «Богатырях». С десяти шагов.

Мещерский позволил себе тень усмешки.

— Договорились, Пётр Илларионович. Но сперва давайте выиграем войну.

Он поднялся, обводя взглядом командиров полков, дивизий, княжеских дружин.

— Господа офицеры. У нас есть время. Неделя, может, две. Используем их на полную. Связь с городом, разведка, перегруппировка. И — готовимся к штурму. Не сейчас. Но так, чтобы, когда придёт час, мы вошли в Петербург не с боем, а с освобождением.

Один за другим генералы и полковники кивали. Князья, ещё недавно готовые рвать друг друга в споре о командовании, молча склоняли головы.