Интерлюдия XII. Расположение штаба войск Императрицы Регента.

Генерал-лейтенант Отто фон Штраусс наблюдал за картой, и внутри него всё пело. Синий стальной обод клещей неумолимо сжимал красное пятно форта. Корпус «Вальхалла» отработал на отлично — первый пробой щита был подобен хирургическому разрезу. Артиллерия методично перемалывала укрепления. Его «Пантеры» и «Леопарды» стояли на исходных позициях, готовые вгрызться в брешь, как только пехота зачистит подходы. Реванш за горькие поражения прошлой войны был уже близок. Генерал мысленно примерял к мундиру дубовые листья третьего Рыцарского креста.

И тогда вдруг всё пошло наперекосяк.

Сначала это были разрозненные, почти истеричные доклады с тыловых позиций: «Батарея „Альфа“ — уничтожена!» «Потеряли связь с „Браво“!».

Фон Штраусс сперва отмахивался, как от докладов назойливых мух. Диверсионная группа. Неудивительно. Велел вызвать пару отрядов зачистки — разберутся.

Но после доклада об уничтожения второй батареи он насторожился.

Потом несколько докладов о срабатывании «Ревеляторов». Такое название придумали для артефакта, обнаруживающего местоположения клинка мятежного наследника, французы-создатели. От французского «Révélateur» — раскрывать.

Доклады не прекращались. Пропала не одна батарея. Пропали три. Пять. Карта тыла начала покрываться точками потерь. Кто-то резал слабые места с хирургической точностью.

А потом пришёл доклад, от которого по спине генерала пробежал холодок.

— Командный пункт «Вальхаллы» атакован! Контакт с группой потерян…! Группа Вальхаллы уничтожена…!

Фон Штраусс остолбенел. «Вальхалла». Не просто маги. Это были лучшие тактики прорыва, мозг и кулак всей операции. Их стоимость в марках и политическом капитале была астрономической. И их… вырезали. Как скот. Это всё клятый русский принц со своим артефактом. Вот бы такую силу да расчётливому немецкому уму, а не подростку-сумасброду… Ну ничего, всё ещё будет…

Тем временем, получив короткую передышку и почувствовав слабину союзных войск, подняла голову загнанная до этого в землю артиллерия форта. Её огонь, до сей поры, беспорядочный и подавленный, внезапно стал прицельным, яростным. Они ударили в уязвимое место — сектор, где как раз перегруппировывалась ударная группа 3-го танкового батальона. Щиты, не выдержали. Три «Пантеры» в один миг вспыхнули яркими факелами ещё до того, как успели дать ход. Бронетехника отступала, но потери были просто катастрофическими.

— Командуйте ототходить! Назад, на вторую линию! — кричал фон Штраусс в рацию.

Но было поздно. Из ворот форта, с рёвом вырвавшегося на волю зверя, хлынула контратака. Десятки тяжёлых танков «Богатырь» ревя двигателями, не считаясь с потерями, рвались вперёд. За ними, используя их как прикрытие, шла русская гвардейская пехота.

Дивизия «Железный Крест» Не сдавалась без боя. Бронетехника, отступая, то и дело огрызалась. Но перегруженный мобильный щит уже не выдерживал. Он тускло мерцал, на короткое время выключался, что бы избежать перегруза, пропуская вражеские выстрелы. "

«Союзники», увидев прорыв, разгром немецкой стальной дивизии, не слушая команд ринулись закрывать брешь. Польские «Соколы» и французские колёсные танки «Шар-Б» попытались контратаковать с фланга. Это был позор. Русские даже не остановились. «Богатыри» развернули башни, атакуя на ходу и вместе с поддерживающей их своим огнём артиллерией выкосили союзническую бронетехнику за считанные минуты. Лёгкие танки горели, как китайские бумажные фонарики.

Фон Штраусс зарычал. Его лицо, обычно холодное, как прусская зима, было искажено тихой, бессильной яростью. Всё было просчитано. Всё было готово. Победа была в одном шаге.

И всё испортил этот чёртов артефакт. Эта аномалия в лице мятежного наследника. Датчики засекали его, но он был неуловим, как призрак, и смертоносен как чума.

— Командуйте отступление. — сохраняя самообладание скомандовал он штабу. — Отвод всем частям на вторую линию обороны, — его голос звучал хрипло, но командирский стержень в нём ещё сохранялся. — Прекратить лобовые атаки. Перейти к осаде. Сохранить технику и личный состав. Перегруппировываемся.

— Где «Ягдкоманда»? — спросил он адъютанта, не оборачиваясь.

— На подходе, герр генерал. Будут через шесть часов. Выслеживали изменника под Санкт-Петербургом.

Шесть часов. Шесть часов, чтобы эта русская гидра перегруппировалась, подтянула резервы, и всё, чего они добились ценой крови «Вальхаллы», пойдёт прахом.

Фон Штраусс подошёл к окну блиндажа. На западе, за линией фронта, полыхали его танки. Он воевал с Империей двадцать лет назад и проиграл. Он вернулся, чтобы взять реванш. Но теперь против него воевала не просто армия.

Против него воевала легенда, ожившая в клинке какого-то мальчишки.

— Хорошо, — прошипел он в пустоту, глядя на зарево пожаров. — Хорошо. Вы выиграли этот раунд. Но игра только начинается.

Наша победа у форта стала не просто тактическим успехом. Она стала переломом. Раньше к нам пробивались одиночки, отбившиеся роты, отчаявшиеся полки. Теперь тянулась непрерывная цепочка пополнений. На нашу сторону вставали батальоны, дивизионы. На востоке пять бригад подняли мятеж, захватили несколько крепостей и объявили о верности истинному Наследнику. Солдаты, увидев, что Цесаревич не просто дерётся, а побеждает, делали свой выбор. Те кто колебался, до этого момента не решаясь присоединиться ко мне, теперь открыто заявляли о своей поддержке.

Моё приказание по сбору и консервации тел тех павших, кого смогли сохранить целыми, выполнили. Их бережно собрали перед крепостью, залечили все повреждения, обработали чарами консервации — живого сохранения. Вокруг витало невысказанное: некромантия. Один из штабных магов, старый ворчун, даже буркнул, не глядя на меня: «Для таких экспериментов, Ваше Высочество, лучше бы вражескую падаль использовали. Своих хоть в землю честно положить».

Вечер. Багровое, предгрозовое небо на западе. На испещрённой рытвинами снарядов равнине перед стенами форта, на белом снегу, лежат в безупречно ровных рядах пять сотен тел. Они не похожи на мертвецов — просто спят, застывшие в последнем мгновении, сглаженные чарами. Перед ними, грозной живой стеной, выстроены полки: преображенцы, егеря, измайловцы, лефортовцы, семёновцы, дружины князей, отдельные отряды примкнувших к нам солдат. Лица суровы, по физиономиям то тут то там блуждает недоуменное выражение, но дисциплина железная. Над полем висит гулкая, неестественная тишина, которую не нарушает даже ветер.

Чуть в стороне камеры. Ведётся запись всего происходящего.

Я вышел вперёд,

Мой шаг гулко отдавался в звенящей тишине. Остановился между живой стеной и мёртвым полем. Поднял голову. Голос, усиленный заклятием, понёсся над тысячами голов, чистый и звонкий

— Воины Российской Империи! Солдаты и офицеры, дворяне и простые люди! Вы стоите здесь, на земле, щедро окроплённой вашей кровью и кровью ваших братьев. Вы выстояли. Вы победили! Ни числом, ни железом — духом. Верностью присяге, которую давали не узурпаторше, а Короне и Отечеству. Этой ночью мы отстояли не просто форт. Мы отстояли честь Империи!

Я обвёл взглядом стройные шеренги живых, потом — неподвижные ряды павших.

— За эту победу заплачено самой дорогой ценой. Ценой этих воинов, — я указал клинком на поле. — Они легли здесь, чтобы мы стояли. Что бы стояла и жила Империя, такой какой мы её знаем. Они отдали свои жизни, чтобы наше знамя не пало. И от имени Императора, чьё имя вы носили в сердце, от имени отца моего, Николая, и от своего собственного — я благодарю их. Лично. Каждого. И я благодарю вас, живых. Вы — сталь, из которой теперь выкуется новая, сильная Россия!

Рёв. Единый, сокрушительный гул одобрения прокатился по строю. Но я поднял руку, и тишина вернулась мгновенно, став ещё напряжённее.

Я повернулся спиной к живым, лицом — к мёртвым. Голос упал, стал тише, глуше, но от этого он звучал ещё более остро.

— Я благодарю вас… — сказал я почти шёпотом, и этот шёпот нёсся на километры. — Но… — я сделал паузу, в которой сконцентрировалось нечеловеческое напряжение. — Разве я отпускал вас?

— Разве я давал вам приказ… умирать? — мой голос набирал силу, становясь всё громче и громче. Он становился раскатистым, вобравшим в себя гул приближающейся бури. В ясном небе, будто в ответ, глухо прокатился гром.

Я взметнул Анимус над головой. Клинок в последних лучах солнца вспыхнул не отражённым светом, а собственным, глубоким, пульсирующим багровым сиянием, как раскалённое сердце вулкана.

— Я ПРИКАЗЫВАЮ ВАМ ВЕРНУТЬСЯ!

Я не просто кричал. Я вкладывал в этот клич всю мощь своей инфернальной воли, всю накопленную в Домене силу, всю власть над душами, пойманными Алой Печатью. Мысленным повелением я рвал запоры, которыми удерживал их в Домене, и направлял этот поток — пятьсот с лишним душ — обратно. В их ещё целые, законсервированные тела. Вместилища, готовые к приёму души.

Тишина.

Абсолютная, мёртвая, всепоглощающая тишина, в которой было слышно лишь биение собственного сердца да отдалённый шум ветра.

Ничего не произошло.

Прошла секунда. Две. В строю кто-то сдавленно кашлянул.

В глазах солдат, князей и генералов на миг поверивших в невозможное промелькнуло разочарование, неверие.

И в этот миг последний луч уходящего солнца, пробившись сквозь тучу, упал прямо на меня, окутав фигуру и багровый клинок в нимбе ослепительного, почти неземного света.

И тогда — пошевелился первый.

Лейтенант, лежавший в первом ряду, судорожно вздохнул, как человек, вынырнувший из ледяной глубины. Его рука дёрнулась, схватилась за грудь, где ещё тёмным пятном была видна запёкшаяся рана.

Потом — второй. Рядовой, закашлялся, срываясь на хрип.

Третий. Десятый. Пятидесятый.

По полю прокатился странный, тихий звук — звук пяти сотен лёгких, делающих первый вдох.

Ожившие солдаты поднимались. Неловко, с недоумением, ощупывая целые тела на месте смертельных ран. Они смотрели на свои руки, друг на друга, а потом — на меня. И в их глазах не было ужаса. Был шок. А потом — слепящая, фанатичная вера.

Сзади, из строя живых, прорвался сдавленный возглас, перешедший в рёв. Не строевой, а стихийный, животный, полный благоговейного ужаса и восторга.

Рёв подхватили тысячи глоток. Он раскатился по полю, ударил в стены форта.

Я не просто выиграл битву. Я воскресил павших. Я переступил через величайший закон мироздания. И с этой минуты я был для них не просто Наследником. Я был Чудотворцем. Александром Воскресителем. Живым богом, на чью сторону встала сама Смерть. Вернее Жизнь.

Войну за престол только что перевели в совершенно иное измерение.

Видео с поля под фортом разлетелось по сети со скоростью лесного пожара. Его репостили, распространяли, перекидывали через закрытые чаты. Официальные СМИ его так и не показали, но через три дня в Империи тяжело было найти человека, который бы его не видел. И невозможно найти того, кто бы хотя бы раз не слышал о нём. По приказу Императрицы в целых регионах отключали интернет, но даже это не помогало.

Эффект был сокрушительным.

Враг, ещё вчера давивший кольцом осады, теперь откатывался к Санкт-Петербургу, собираясь в стальной кулак у Императорского дворца.

Но это отступление было не бегством. Это была перегруппировка. Через прозрачные, как стекло, границы западных окраин Империи одна за другой текли синие колонны свежих дивизий — немецких, польских, шведских. Регентша и её покровители, похоже, решили вопрос просто: если не удалось задавить мятеж в зародыше, его нужно утопить в крови под стенами столицы. Готовилось генеральное сражение. Последняя, отчаянная ставка на силу.

Их сила росла.

Но наша — росла быстрее. Каждый день к форту, превратившемуся в неприступную святыню, пробивались новые части. Часто без командиров, часто ведомые младшими офицерами или сержантами.

Русские бригады сражающиеся на стороне регентши таяли как весенний снег. Дезертирство стало эпидемией.

Я старательно поддерживал имидж Наследника-Чудотворца. Каждую новую бригаду приходилось встречать лично, смотреть в глаза, говорить. Я становился не полководцем, а иконой. Это выматывало.

А в Домене по-прежнему было пусто.

Чертоги Шута стояли безмолвными, окна темны, дверь заперта. Связь — тончайшая, как паутина, — тянулась куда-то далеко на восток, но была жива. Грим не уничтожен. Он просто… отсутствовал. Впервые за всё время мой слуга действовал по своей воле так долго.

Я уже в третий раз пожалел, что отправил его за Пожарским. Тогда логика была железной: найти последнего уцелевшего сына уничтоженного князя, героя сопротивления, и доставить его живым и здоровым под стены форта. Это был бы идеальный ход — заполучить живое знамя для знати и ветеранов. Идея и сейчас казалась верной. Но не ценой потери Шута. Грим был… незаменим. Не просто слугой. Инструментом, чья изощрённость часто оказывалась ценнее грубой силы какого-нибудь легиона жнецов.

Разберусь позже, — прогнал я навязчивую мысль, заставляя себя сосредоточиться. — Когда он вернётся.

Передышка между отступлением врага и его новым, сокрушительным ударом была зыбкой, как туман над Невой. Её нельзя было тратить на ожидание.

Я спустился в самое сердце Домена, к Адской Печи. Сотня ячеек сияла тусклым багровым светом, как угли на ветру. Мало. Слишком мало.

А поэтому нужно действовать.

Я остановился перед Печью, чувствуя, как её жар обживает не кожу, а самую суть моего существа. Пришло время. Время призвать не слугу, а воина. Время создать Второй Легион.

В прошлый раз, с Гримом, я в спешке допустил ошибку. Хоть, как оказалось в последствии, весьма удачную. Теперь я подошёл к делу с холодным расчётом полководца. Мне катастрофически не хватало лобовой, сокрушительной мощи. Силы, способной разорвать строй «Железного Креста», сломать щиты «Вальхаллы» в открытом противостоянии, стать непробиваемой стеной в атаке и обороне. Страж или Жнец.

Я закрыл глаза и провалился в глубину Круговерти.

Тьма. Не просто отсутствие света — плотная, вязкая субстанция, наполненная шёпотами. Тысячи, миллионы голосов, сливающихся в один гулкий рокот отчаяния и алчности.

— … Господин… сила… служить… освободи…

— … боль… кончится боль… дай цель…

— … уничтожим всё… сожжём… за тебя…

Мучимые вечной болью, демонические сущности метались в небытии, готовые на всё ради клочка воли, ради цели, которая прервёт их страдание. Я пропускал их мимо сознания, как шум ветра. Мне нужен был не любой. Я выбирал.

Я погружался глубже, сквозь слои отчаяния и примитивной ярости, ища следы иной структуры — дисциплины, расчёта, той самой несокрушимой стены. И где-то в самой дали, на самой грани восприятия, я уловил его.

Зов. Странный. Очень странный зов.

Тихий, ясный, неотступный. В нём не было мольбы. В нём было… ожидание. Узнавание. И он звал не «Архидемона», не «Повелителя». Он звал меня. То самое сочетание слогов, что называли моим Истинным Именем. Он знал меня.

Ледяная волна прокатилась по моей сущности. Не может быть. Один из моих старых командиров? Один из герцогов Бездны, маршалов инфернальных легионов, затерявшийся в круговороте после Последней Войны? Это была бы удача, граничащая с чудом.

Я ухватился за тончайшую, почти неосязаемую нить, что тянулась к этому зову, и потянул её к себе. Не приказывая — притягивая. Из тьмы, медленно, преодолевая сопротивление самой пустоты, стал выплывать силуэт.

Но это был не горбатый скорпионообразный Узгур, не покрытый десятками глазами Малакс, не шестирукий Ороогар. Форма была… простой. Двуногой. Человеческой. До боли, до спазма в несуществующем сердце — знакомой.

Силуэт обрёл черты. Бронежилет, пробитый ещё в той самой перестрелке. Кожанная куртка. Лицо, обветренное, с морщинами у глаз, которые всегда прищурены от сосредоточенности или готовности к шутке. Седеющая щетина. Взор, прямой и спокойный, как при докладе.

Я отшатнулся, едва нарушив концентрацию. Домен дрогнул, тени вокруг меня завыли.

Савельев.

Он стоял передо мной, не сводя с меня глаз. В них не была бесконечная боль Круговерти. Глаза светились холодной демонической яростью. Но, в то же время, в них была всё та же усталая мудрость и всё та же преданность, что и в последний миг, когда он рванул чеку гранаты.

— Андрей? — мой голос прозвучал чужим, сломанным эхом в пустоте Круговерти.

Силуэт молча кивнул.

Но как?

Клятва.

Клятва верности, которую он принёс мне тогда в машине. Клятва с моим истинным именем. Это сделало его… демоном? Таким, душу которого я мог выдернуть из круговерти? Раньше, такое мог сотворить только… Я что… Я что, стал Владыкой? Надо будет разобраться позже…

Я поднял руку. Энергия из печи рванула ко мне. Я направил их на душу Савельева, вырывая того из пустоты.

Энергия окутывала его, не сжигая, а переплавляя. Его простая форма начала меняться, наливаться силой, обрастать тенями будущей брони. В сердцевине этого формирующегося демонического существа, в его ядре, горел инфернальный огонь, смешанный с пламенем человеческой души.

Я смотрел на своего нового Командира Легиона. Эволюция его формы, инициированная моей волей, замедлилась и остановилась, зафиксировав нечто… новое.

Я ожидал появления монстра старой демонологии: рога, когти, перепончатые крылья. Но передо мной стоял Солдат. Солдат из кошмара, рождённого на стыке современной войны и инфернальной бездны.

Его доспех не был латами или чешуёй. Это был футуристический, угловатый комплект тяжёлой штурмовой брони. Пластины матово-чёрного, поглощающего свет сплава, испещрённые рунами, причудливыми узорами, которые выглядели как следы от пуль, осколков и магических разрядов, зажившие и ставшие частью структуры. В местах сочленений — тусклое, багровое свечение.

В правой руке, плотно обхваченная дланями в перчатках с усиленными костяшками, он держал своё оружие. Топор. Массивная голова из того же тёмного сплава, одна сторона — острейшее лезвие, пронизанное мерцающими прожилками, другая — плоский, рубящий молот, от которого исходила лёгкая дымка искажений. Древко было обмотано чем-то, напоминавшим пропитанную смолой кожу.

На его спине, в креплениях, лежало кое-что ещё. Длинный, угловатый силуэт с прямым магазином и массивным дульным тормозом. Это была винтовка. Но не земная. Её линии были слишком агрессивными, ствол слишком толстым, а прицельные приспособления напоминали не оптику, а сгусток застывшей тени. Я не сомневался, что она стреляла не свинцом, а сгустками концентрированной инфернальной энергии или осколками проклятого металла. На поясе висели гранаты от которых веяло холодом распада.

Его лицо скрывал современный шлем с выгнутым, узким забралом, и ярко сияющими очками из бронированного стекла, в котором отражался мой силуэт. По периметру стекло тускло подсвечивалось багровым пламенем. В Савельеве не было ярости. Только фокусировка. Абсолютная, нечеловеческая сосредоточенность на задаче.

Это был не демон, пытающийся выглядеть как солдат. Это был Принцип солдата, выкованный в самой преисподней и облитый её ужасающей силой. Сущность штурма, выживания и беспощадной эффективности, доведённая до логического, ужасающего предела.

Такого демона я ещё не видел. У меня внутри даже проснулся профессиональный интерес.

Савельев — или то, во что он теперь превратился — сделал чёткий, отработанный шаг вперёд и опустился на одно колено. Броня с глухим, весомым стуком коснулась пола Домена. Он склонил голову.

В голосе, доносящимся из-под шлема узнавался тембр Савельева, но кроме того он напоминал глухой скрежет танковой гусеницы по камню.

— Теперь я понял, кто вы, Повелитель.

— Это не пугает тебя? Не помешает тебе служить мне?

— Буду рад служить вам вечно.

Он глухо стукнул кулаком в броню.

Я кивнул.

— Встань. Формируй тело. Окончательно. Потом приступай к созданию своего Легиона. Твои воины должны отражать твою суть. Вы — штурмовой кулак. Несокрушимая стена в наступлении. Каждый твой легионер — должен быть готов сломать строй, выдержать удар и ответить сокрушающей силой.

— Понял, — ответил он, поднимаясь. В его позе читалась готовая к исполнению воля.

— Если будут вопросы — задавай мне, — продолжил я. — А потом появится твой… коллега. Шут. Грим. Он тоже может подсказать. В вопросах… адаптации к этому миру. — Я не был уверен, что Грим, вернувшись, обрадуется такому «конкуренту», но их взаимодействие могло породить интересную тактическую гибкость.

Новый Командир Легиона, Солдат (это имя, похоже, закрепилось за ним само), повернул голову в сторону пустых, ещё не освоенных земель Домена. В его взгляде читался уже не просто послушание, а проектирование места размещения будущего Легиона.

Я оставил его. Пусть осваивается.

Я вернулся к Адской Печи.

Печь Страдания. Уровень 2. Вместимость: 100/100.

Но это была капля в море, по сравнению с тем что я мог получить.

Вокруг, за пределами печи, в леденящей пустоте, бродили тысячи душ. Сорванные с крючка смерти Алой Печатью, они пребывали в состоянии ужасающего покоя — ни живые, ни мёртвые, просто законсервированные. Их безгласный стон висел в воздухе, тончайшая вибрация отчаяния. Среди них — и враги, и те, кто пал, сражаясь за меня.

Печать была временной мерой. Она истончалась с каждым часом, как лёд под солнцем. Скоро эта лавина душ хлынет в иной мир, в циклы перерождения или в объятия иных сил. Упустить такой ресурс было бы преступной глупостью.

Я опустился на колено перед Печью, положив ладони на её раскалённую, покрытую шрамами-рунами стену Печи. Я собрал остатки энергии Инферно в тупой, пульсирующий клубок воли, а после вогнал его в фундамент строения.

Звук сменился с рёва на низкочастотный, сокрушающий гул, от которого дрожали кости мироздания в этом кармане реальности. Каменные плиты под Печью треснули, и из разломов хлынули реки расплавленного багрового металла, сформированные моей волей. Они оплетали старую конструкцию, поглощали её, вознося ввысь новую, чудовищную архитектуру.

Печь не просто увеличивалась. Она усложнялась. Теперь это была не просто жаровня, а многоуровневая инфернальная башня, напоминающая гигантскую ступенчатую пирамиду или чудовищный ковш доменной печи. На её ярусах зияли теперь не десятки, а сотни ячеек, расположенных в строгом, гипнотическом порядке. Внутри бушевало уже не однородное пламя, а разные его виды: внизу — густое, смолистое, пожирающее самые чистые души; выше — ослепительно-белое, выжигающее всё до чистой энергии; на самом верху — холодное, синее, для самых грешников, где мука была не просто жаром, а ледяной бесконечностью.

Я поднялся, чувствуя пустоту внутри — силы были истрачены до дна. Но теперь у меня был колодец, который нужно было наполнить. Я протянул руку к морю душ, томившихся в небытии. Усилием воли направил их в печь.

Солдаты «Железного Креста», маги «Вальхаллы», иностранцы, лояльные регентше солдаты. Их безликие тени с воем увлекались в жерло Печи. Ячейки на её нижних ярусах одна за другой вспыхивали кровавым светом. Гул печи стал насыщеннее, сильнее.

Печь Страдания. Уровень 3. Вместимость: 3538/10000.

Не хватило.

Я бросил взгляд на оставшиеся души. Павшие за меня солдаты. Зачем их жалеть? Это же просто смертные…

Решение простое и правильное, но…

Я замер. Рука дрогнула. Это было рационально. Это дало бы больше силы.

И всё же…

Я сжал кулак и резко развернул ладонь. Не к Печи, а от неё.

— Свобода, — бросил я одно слово, разрушая Алую Печать и отпуская скованные ей души.

Души союзников дрогнули. Тихий, похожий на вздох ветра, звук пронёсся по Домену. Затем они стали таять, растворяться в самой ткани реальности, уносимые в неизвестное мне течение вечности. Не в огонь. В покой. Я отпустил их.

Я покачал головой. Проклятие. Я стал слишком сентиментальным. Уверен, что я пожалею об этом решении. Об это сиюминутной слабости.

Спустя пару дней форт уже не мог вместить всё увеличивающуюся армию. Он стал её каменным сердцем, вокруг которого пульсировал раскинувшийся на мили вокруг лагерь. Лес палаток, гул моторов, дым полевых кухонь, четкие линии окопов и артиллерийских позиций. Воздух гудел от напряжения — налаживали логистику, штабисты строили схемы управления вновь прибывающими частями, курьеры сновали между штабами с депешами. И каждый день продолжали прибывать всё новые и новые части — батальоны, полки, батареи.

А на западе, за сотни километров, Императрица и её союзники вгрызались в землю вокруг Санкт-Петербурга, укреплялись, превращая его в неприступную крепость-ловушку. Начиналась гонка. Кто первым нарастит достаточно мускул для решающего удара.