Интерлюдия VII. Главный телецентр Империи.

Воздух в главном телецентре Империи был густым от невысказанного раздражения и паранойи. Современное здание из стекла и бетона. Обычно, атмосфера внутри пульсировала творческим и техническим хаосом. Но не сейчас. Последние несколько недель, она, больше напоминала оккупированный врагом город, чем телецентр. Длинные, ярко освещённые коридоры, ведущие к бесчисленным студиям и аппаратным, были перегорожены КПП. Каждый поворот охранялся.

Персонал — редакторы, ассистенты, осветители, гримёры — нервно переминался с ноги на ногу в очереди на утренний досмотр. Это была не обычная проверка пропусков. Это был полноценный, унизительный шмон. Сумки вытряхивались на стол, планшеты и смартфоны подключались к специальным приборам. Маги водили холодными кристаллами вдоль тела, выискивая следы чужих чар. Лица сотрудников были хмурыми. Они понимали важность мероприятия, но десятикратное усиление охраны, превратившее любимую работу в подобие тюрьмы, бесило.

И это была не только своя, российская охрана. В этом был главный сюрреализм. Рядом с привычными солдатами Внутренних Войск в серой форме стояли другие. Поляки в маскировочном камуфляже «Пантера» с белыми орлами на рукавах. Немцы в строгой полевой форме «фельдграу» с нашивками «Железного Креста». Французы в синеватых мундирах. Даже несколько невозмутимых британцев в беретах, с охотничьими ножами за поясом. Они не смешивались между собой, образуя маленькие национальные островки. Их присутствие было молчаливым, тяжёлым упрёком. Оно кричало: «Ваши власти не доверяют вам настолько, что призвали нас, чужаков, чтобы вы не натворили глупостей».

За герметичной дверью с табличкой «Сергей Петрович Голубев. Главный пульт» было тихо. Здесь царил особый мир — мир мерцающих мониторов, тихого гудения серверных стоек и сложной схемы эфирных потоков, выведенной на большой центральный экран.

Сам Сергей Петрович, мужчина лет пятидесяти с седеющими аккуратными висками и вечной тенью усталости вокруг глаз, сидел в своём кресле. На столе рядом с клавиатурой стояла остывшая кружка с чаем и лежала недоеденная булочка. Он смотрел на экран внутреннего наблюдения, где в очередной раз охранник-поляк что-то сухо выяснял у растерянной девочки-ассистентки из отдела графики, роясь в её папке с раскадровками.

Голубев медленно, с наслаждением выдохнул струйку дыма от электронной сигареты (курить здесь было нельзя категорически) и пробормотал себе под нос, глядя на портрет Императрицы, висевший под потолком в углу:

— Ну, Ваше Величество… Доложить вам, что проходная успешно задержала и обезвредила опасный складень с бутербродами? Или что польский герой-маг проявил бдительность, обнаружив у нашего звукорежиссёра в наушниках запрещённый подкаст? Вы серьёзно верите, что Цесаревич Александр, если он вообще жив, соберёт банду и пойдёт брать нас штурмом? С танками, что ли? Или в окно влетит?

Он мысленно представил это: Наследник престола, окружённый своими союзниками-мятежниками, с криком «За отца!» пробивающийся через коридоры, отстреливаясь заклинаниями от немецких егерей и французских магов. И всё для того что бы сорвать очередной выпуск «Бюрократа на час» или старт третьего сезона «Дива Дивного». Картина была настолько абсурдной, что он фыркнул.

Телефон на столе Голубева зазвонил резко, пронзительно, разрывая напряжённую тишину, натянутую гулом серверов. Это был не обычный звонок, а особый — два коротких, отрывистых гудка, ледяной сигнал прямой линии с самого верхнего этажа, из кабинетов, куда даже ему, главному инженеру эфира, доступ был заказан.

Голубев вздрогнул, словно от удара током, и снял трубку. В ухе зашипели помехи, а потом голос, сухой и лишённый всяких интонаций:

— Голубев, слушайте. Сегодня, в двадцать ноль-ноль, в сетку будет включено прямое обращение Её Императорского Величества ко всей Империи. Материал поступит по закрытому криптографическому каналу «Александрия» ровно в девятнадцать тридцать. Предварительное ознакомление, просмотр и монтаж запрещены категорически. Ваша задача — обеспечить технический приём и бесперебойную трансляцию в эфир. Точка.

Инженер замер, сжимая потную пластиковую трубку так, что кости пальцев побелели. Внутри всё сжалось в тугой, яростный комок. Мозг взвыл от протеста. Это был не приказ — это было профессиональное оскорбление, плевок в лицо всему, что он знал о работе.

— Понял, — процедил он сквозь стиснутые зубы, стараясь, чтобы голос не дрогнул и не выдал кипящей там, внутри, желчи. — А как я проверю… то есть, как я буду уверен, что сигнал идёт? Что он… целый? Что в двадцать ноль-ноль он вообще запустится? Вдруг там пустота? Или помехи? Магнитная буря на Солнце, чёрт возьми! Мы же в эфир несём, на всю страну! Работать не будет, а отвечать потом мне. Мне!

— Ваша обязанность — запустить то, что придёт по каналу «Александрия», — голос на другом конце провода стал ещё суше, в нём проскользнуло раздражение. — Всё остальное — не ваша забота. Делайте свою работу.

В трубке щёлкнуло. Резко, безапелляционно. Потом — короткие гудки.

Голубев швырнул трубку на рычаги. Она отскочила от своего ложа с душераздирающим дребезжащим звуком и замерла, мерно покачиваясь как висельник. Он вскочил с кресла, и несколько шагов п о маленькому кабинету были похожи на движение загнанного зверя.

— Боже, какой идиотизм! — прошипел Голубев сквозь зубы, сжимая и разжимая кулаки. В горле стоял ком. — Какой маразм! Конспирация, блин, государственной важности! Через полчаса эту запись увидит вся страна от Калининграда до Камчатки! Да я каждую заставку, каждый титр по три раза гоняю, каждую фонограмму на наличие хрипов проверяю! Каждый пиксель! А тут… «Запрещено категорически». Слепому в руки дают заряженный пистолет и говорят: «Стреляй куда хочешь, но промажешь — тебе пи. да».

— Ладно, — выдохнул он с горькой, безнадёжной усмешкой, опускаясь в кресло. — С меня взятки гладки. Пусть потом сами отвечают. Я всего лишь винтик.

Он посмотрел на портрет Императрицы. Улыбка на нём теперь казалась не величественной, а тупой и самодовольной. Вместо этого он просто отвернулся, уставившись в монитор камер видеонаблюдения. Камера показывала ц ентральный, отделанный мрамором холл. Сотрудники, торопливо проходившие через многоуровневые КПП, старались не смотреть в глаза чужеземным солдатам, чьи камуфляжные пятна и чужие нашивки резали глаз среди привычной серо-голубой формы российских охранников. Немцы стояли чётким квадратом у лифтов, поляки блокировали вход в восточное крыло, французы курили у лестницы, демонстративно игнорируя запрещающие знаки. Тишину нарушали только щелчки турникетов, сухой треск раций, да нервный кашель кого-то из очереди.

И тут в эту напряжённую тишь врезался визжащий скрип несмазанных колёсиков.

Из толпы штатских выкатился он. Мужчина лет пятидесяти пяти, в потёртом коричневом пиджаке поверх свитера, с рассеяно-озабоченным, смутно-знакомым лицом. Похож на рядового инженера из какого-нибудь отдела. За ним волочился старый, потертый дипломат на колёсиках.

— Кто это? — сморщил лоб Голубев, пытаясь вспомнить сотрудника. — Лицо знакомое… может из архива?

Человек, под недовольными взглядами сотрудников, вклинился в самое начало очереди, бормоча направо и налево какое-то подобие извинений. Начал шершавыми пальцами рыться в карманах пиджака, потом брюк. Движения были раздражёнными, суетливыми.

— Да меня все знают. Я Туполев. Антон. Антон Степанович. — обратился он к охране, тай и не найдя то, что так упорно искал.

— Пропуск.

— Чёрт… Куда ж я… Да вот же! — обрадовано воскликнул Туполев, протянув пластиковую карточку, потёртую до белизны в местах соприкосновения с турникетом.

Офицер ВВ провела картой через сканер. На экране всплыло имя: «Туполев А. С.», отдел технической архивации, доступ — зоны «Б» и «Г». Ничего подозрительного. Она кивнула, уже глядя на следующего в очереди.

Но Виктора Сергеевича остановил молодой польский лейтенант, бравый, с идеально подкрученными усами. Его рука легла на ручку дипломата.

— Открыть. Для досмотра.

— Чего⁈ — Антон Степанович вздрогнул, как от удара, и прижал дипломат к себе. — Да вы что, с ума посходили? Я здесь с девяносто пятого года работаю! Что вы, в первый день? Мой пропуск — вот он! Моё лицо — вот оно!

Сотрудники телецентра замерли, наблюдая за конфликтом с видимым одобрением. То что у многих было в уме, озвучивал сейчас этот никому не известный лично, но всем смутно знакомый сотрудник.

— Протокол, — холодно парировал поляк, не убирая руки. — Все сумки проверяются. Откройте.

— Протокол… — зашипел Виктор Сергеевич, и его голос, секунду назад тихий и ворчливый, внезапно обрёл силу, заполнив собой холл. — Это мой протокол! Я тут системы налаживал, когда мы ещё по картам Европу перекраивали! Ригу у вас забрали! Руки убери!

По следнюю фразу он выкрикнул уже на пределе громкости. Уже почти все кто был в холле замерли обернувшись. Немногочисленные Российские охранники нахмурились. Немцы оторвались от своих планшетов. Французы ухмылялись, предвкушая зрелище.

Польский лейтенант покраснел. Оскорбление, прозвучавшее на чистом русском, но адресованное ему, было понятно каждому. Тем не менее он сохранил самообладание и сумел удержать себя в руках.

— Я требую соблюдать правила! Откройте сумку, или будете задержаны!

— Ага, щас! Чтобы ты, пшек, в моих чертежах копался? — Виктор Сергеевич вдруг плюнул на пол, в сантиметре от начищенных берцев лейтенанта. — Курва краковская! Опять ваша гоноровая шляхта чужие порядки наводит?

— Молодец мужик… Хоть кто-то дал отпор. — одобрительно пробормотал наблюдавший за разворачивающейся сценой Голубев. Он уже чувствовал возникающее в груди тёплое чувство в адрес неизвестного, но очень смелого сотрудника.

В холле повисла шоковая тишина. Польский офицер на секунду остолбенел от такой наглости, а потом его рука молниеносно рванулась, чтобы схватить нахала за плечо.

То, что произошло дальше, было похоже на отлаженный, абсурдный балет.

Алексей Степанович, с воплем ужаса, дёрнулся назад. Его дипломат на колёсиках, будто живой, рванулся в сторону и с размаху ударил по голенищам стоящего рядом немецкого унтер-офицера.

Тот, человек выдержанный до крайности, даже не вскрикнул. Он лишь медленно, как механизм, повернул голову, и его ледяные глаза уставились на польского лейтенанта, чья рука всё ещё была вытянута в захвате.

— Контролируйте вашего… гражданина, — прозвучало на ломаном, но чудовищно презрительном русском. — Или вы неспособны?

Антон Степанович, будто подхватывая мяч, тут же завопил, обращаясь уже к немцу, тыча в него дрожащим пальцем:

— Я вам не гражданин! Я русский инженер! А ты кто такой? Кто такой я тебя спрашиваю? Немчара недобитая? Да я тебя сейчас быстро обратно в Берлин затолкаю.

Сдавленный смешок раздался у лестницы. Французский капрал, наблюдая, как благородный польский гонор столкнулся и прусская холодность столкнулась с русской наглостью, не удержался. Этот смешок, тихий, как шипение змеи, достиг ушей польского лейтенанта.

Поляк, уже трясясь от ярости, отшвырнул от себя Антона Степановича (который с лёгкостью тряпичной куклы отлетел в сторону) и обрушился на француза:

— Ты чего ржёшь, лягушатник⁈ Смешно тебе?

— Mon Dieu, — с фальшивым ужасом воскликнул француз, поднимая руки. — Шляхтич так гневается! Может, ещё и водки мы ему не долили?

Одно слово, другое, третье. И каким-то удивительным образом Антону Степановичу удалось переключить гнев иностранцев друг на друга, самому оставшись в стороне. Холл взорвался. Немец, оскорблённо, рявкнул что-то резкое на родном языке в адрес поляка. Польские солдаты, услышав крик на своего офицера, сгруппировались, отвечая на немецкие выкрики. Кто-то из русских охранников попытался встать между ними, крича: «Господа, успокойтесь! Прошу вас!».

Голоса слились в оглушительный, многоязычный гвалт. Слышались польские проклятия, немецкие командные окрики, французские сарказмы и русская матерная увертюра. Кто-то схватился за шокер, кто-то — за кобуру. Адъютант-англичанин в стороне, бледный как полотно, в ужасе говорил в рацию: «Код красный, межсоюзнический инцидент, требуется срочное вмешательство командования!».

Голубев пристально, с замершим сердцем, наблюдал за тем, как пока этот идеальный шторм из взаимных обид, старых исторических счётчиков и профессионального высокомерия бушевал в центре холла, Антон Степанович отполз в сторону. Охрана, тем временем подобрала его дипломат. Открыли.

Е два не столкнулись лбами, когда заглядывали в открытый чемодан. Но тот оказался набит грязным тряпьём. Немец брезгливо пошерудил там тростью.

— Пусто.

Пока все были отвлечены спорами и досмотром дипломата, Антон Степанович слился с толпой перепуганных и заворожённых штатских сотрудников, и будто растворился в воздухе. Его лицо, такое знакомое пять минут назад, стёрлось из памяти. Если бы кого-то из иностранцев спросили, с кем они только что ругались они бы только пожали плечами: «Какой-то русский технарь… из архивов, кажется…».

Скрип двери был настолько тихим, что Голубев услышал его уже постфактум, когда в проёме возник тот самый Антон Степанович. На груди бейджик "Туполев А. С.

— Сергей Петрович Голубев? — голос у Антона Степановича Туполева в жизни был приятным, немного хрипловатым. — По наряду. Профилактика узла синхронизации эфирных часов перед спецтрансляцией. Не помешаю?

— Да, да конечно, проходите! — Голубев оторвал усталый взор от монитора и махнул рукой. Он ни слова не понял из того что сказал Туполев, но взвешенный тон и уверенные действия показывали — этот человек знает что делает.

— Наблюдал за вашей… За вашей речью. Случайно конечно… — Голубев замялся, покраснев, махнул на экран монитора. — Хочу что бы вы знали что я вас поддерживаю. Но с вас так просто не слезут теперь. Нажалуются…

— Спасибо за поддержку. — кивнул Туполев. — Любой образованный человек понимает что происходящее — полный бред. А что касается взять меня… Пусть попробуют! Не выйдет! — Туполев решительно сжал кулаки.

Сергей Петрович согласно кивнул. Попытался сосредоточиться на работе, но взгляд снова скользнул на окно монитора внутреннего наблюдения, где в холле две группы «гостей» — теперь уже немцы и французы — что-то горячо выясняли, тыча друг в друга пальцами.

— Совсем обнаглели, — вдруг вырвалось у Голубева, будто само по себе, в пустоту. Он даже не думал, что говорит вслух. — Как звери в клетке. И нас, своих, за людей не считают. Как будто мы тут не работать пришли, а на каторге отбываем.

Из-за стойки с оборудованием послышался сочувственный, понимающий вздох.

— С шестым сервером аккуратней. Там кабель питания барахлит. — бросил Голубев, короткий взгляд на Антона Степановича.

— Будьте спокойны. — продолжая работу ответил Туполев. Его движения были точными, быстрыми, но не суетливыми. Он не лез в душу, не задавал глупых вопросов. Просто делал своё дело, временами что-то напевая под нос — старую, забытую, вызывающую приятную ностальгию мелодию.

Небольшая пауза.

— Ох, Сергей Петрович, да что вы… Это ж не работа, а унижение ежедневное. — Голубев обернулся. Туполев, не прекращая что-то подкручивать отвёрткой, качал головой.

— У меня сын в погранвойсках служил, на Дальнем Востоке. Так там хоть понятно кто враг, а кто свой. А тут… Вон, с утра поляк у меня мультиметр из сумки вытряхнул. Говорит, «а вдруг бомба». Я ему говорю: «Сынок, если я захочу тут что-то взорвать, я на твои уставные мозги посмотрю — они и сдетонируют».

Голубев фыркнул, и впервые за день на его лице дрогнуло подобие улыбки.

— Вот именно! Мозги… У них у всех, прости господи, комплекс какой-то. Одни — что они Европа и цивилизация, другие — что они наследники рыцарей, третьи… Ну сами знаете. А мы для них — дикие медведи, которым объясняют, где миска.

— И самое обидное, — подхватил Туполев, вылезая из-под стола и протирая руки салфеткой, — что наша-то «хозяйка»… — он многозначительно кивнул в сторону потолка, — им эту миску и передала. Сама в руки дала. И сказала: «Смотрите, а то они сами не умеют». Вот где соль-то, Сергей Петрович.

Разговор пошёл сам собой, как по накатанной колее. Голубев жаловался на идиотские инструкции, на запрет проверять материал. Туполев кивал, вставлял точные, едкие комментарии, которые попадали в самую суть. Голубев говорил о позоре, о том, что страну на пороге войны распродают. Туполев вздыхал и рассказывал про деревню, где его сестра живёт, куда уже приехали «консультанты» из-за рубежа под видом агрономов — землю скупать. Они сходились во всём. Абсолютно. Любое мнение, по любому вопросу совпадало идеально. Голубев мог начать мысль, а Туполева подхватывал, заканчивал, и ещё вворачивал какое-нибудь острое словечко, да такое, что попадало в самое «яблочко».

— Вот смотри, — Голубев, уже разгорячённый, тыкал пальцем в портрет на стене. — Она думает, что всё контролирует. Но это же…

— … Иллюзия контроля, — плавно закончил Туполев, подливая Голубеву холодного чаю из своего термоса. — Она сама в клетке, которую себе построила. Только клетка бархатная, с гербами. А снаружи — те, кому она продалась. И они скоро потребуют свою долю. Не сомневайтесь.

— И ведь народ всё видит! — воскликнул Голубев.

— Видит, да молчит, — мрачно добавил Туполев.

— Потому что голоса нет. — вставил Голубев.

Они сидели в наступившей тишине, двое технарей в запертой комнате, и это молчание было красноречивее любых слов. Голубев чувствовал, будто знает этого Туполева сто лет. Такого родства мыслей он не ощущал даже с самыми близкими родственниками.

— Жалко, Антон Степанович, что вы не в нашем отделе, — искренне сказал Голубев. — С вами хоть поговорить можно.

— Точно сказано!

— Слыхал, сегодня у вас спецтрансляция? Обращение самое важное?

— Ага, — Голубев оживился, ему редко выпадал шанс поговорить с понимающим человеком о тонкостях работы. — Материал придёт напрямую на этот терминал. По специальному закрытому каналу, «Александрия». Со стороны к нему не подступиться — физически не подключён ни к чему, кроме приёмного модуля.

— И прямо отсюда в эфир? — спросил Туполев, делая вид, что с интересом изучает неприметный системный блок.

— Куда уж тут! — фыркнул Голубев, качая головой. — Этот терминал вообще никакого доступа ни к какой сети не имеет. Только принял, проверил — и всё. Дальше — ручная работа.

— В смысле?

— А в смысле вот этого, — не без гордости Голубев потянулся к сейфу, ввел код и извлёк небольшой прозрачный футляр. В нём лежала синяя флеш-карта, похожая на обычную, но более массивная, с контактами из тусклого металла. Футляр был запаян сургучной печатью с имперским орлом. — Защищённый носитель. Единственный способ перенести данные. Алхимически усиленный сплав корпуса, чип с одноразовой прошивкой. Каждый — под уникальным номером.

— На таком? — Туполев приподнял брови с таким неподдельным, профессиональным восхищением, что у Голубева теплее стало на душе. Он смотрел на футляр не как дилетант, а как знаток, оценивающий качество исполнения. — Черт возьми, Сергей Петрович. Это же… это уровень… Я даже не знаю! Алхимический сплав, экранированная матрица… Я слышал про такие, но вживую не видел. Значит, всё через физический носитель? Без сетей? Умно. Чертовски умно.

— Вот именно, — Голубев расправил плечи. Похвала такого человека, явно разбирающегося в «железе», ценилась вдесятеро выше обычных комплиментов. — Никаких сетей. Только физический перенос. Приём, верификация, запись на носитель, перенос под охраной.

— И как же система убеждается, что это та самая флешка, а не подделка? — спросил Туполев, внимательно наблюдая как Голубев кладёт футляр обратно в сейф. Его вопрос прозвучал не как допрос, а как естественное любопытство коллеги перед сложной инженерной задачей. — Уникальный серийник в прошивке?

— И серийник, и главное — загрузочные коды, — с готовностью пояснил Голубев, ощущая себя посвящённым, делящимся сакральным знанием. — У каждого ключа своя пара. Один код активирует запись на него с терминала, второй — разрешает чтение с него на центральном пульте. Без них это — просто кусок красивого пластика.

— И где ж эти коды хранят? — Туполев свистнул, качая головой. — Небось, в сейфе у самого директора, под семью печатями?

Голубев понизил голос, хотя кроме них в комнате никого не было. Вообще, данная информация являлась совершенно секретной, но Туполев… Голубев просто не мог преодолеть то чувство симпатии, которое внушал ему этот человек. Решительный. Смелый. Говорящий в лицо любому то, что сам Голубев сказать боялся. С Туполевым просто хотелось делится всем.

— Не совсем. Директор то лицо больше юридическое, чем техническое. Они тут, в системе. Но не просто так лежат. Зашифрованы мастер-ключом, который знаю только я да… ещё один, из замов директора. А бумажная распечатка — в том сейфе, — он кивнул на массивную дверцу в стене. — Но чтобы её достать, нужны уже два ключа. Мой и внутренней службы. Так что… — он развёл руками, демонстрируя надёжность схемы.

— Продумано до мелочей, — с искренним, почти благоговейным уважением в голосе заключил Туполев. Его взгляд скользнул по терминалу, сейфу, футляру с флешкой, и в его глазах читалось чистое инженерное наслаждение от элегантности системы. — Прямо как в хорошем детективе. Каждое звено на своём месте. Вы молодец.

Голубев кивнул, стараясь внешне сохранить скромность, но внутренне сияя, словно эта схемы была его личной заслугой. Именно это «Вы молодец» от такого, как Туполев, и было тем, чего ему не хватало все эти месяцы. Это был разговор на одном языке — языке людей, которые понимают, что такое ответственность и надёжность. Он чувствовал себя не винтиком, а хранителем. И этот храбрый, понимающий технарь оценил это по достоинству.

— Так, а что же… Выходит что бы любой сериал запустить, нужны все эти ухищрения?

— Нет-нет. Вы что. Это было бы… слишком. Простые трансляции запускаются с обычных терминалов. С центрального только самое важное. Ну и отсюда запускается трансляция не на только на ТВ, а во все носители. Смартфоны, компьютеры…

— Да уж… Вот это работа у вас.

— Да ладно, работа… — отмахнулся он, но улыбка выдавала его целиком.

— Самая что ни на есть важная работа, — твёрдо поправил Туполев. — В наше время. Ну, не буду вам мешать, Сергей Петрович. Удачи Вам. Уверен, у вас всё пройдёт как по маслу.

— И вам удачи, Антон Степанович. Заходите на чай.

— Непременно.

На часах 19:30.

Тихий щелчок. На экране терминала «Александрия» зелёным вспыхнула надпись: «ПРИЁМ ЗАВЕРШЁН. ЦЕЛОСТНОСТЬ ДАННЫХ ПОДТВЕРЖДЕНА». Голубев выдохнул. Согласно протокола ещё раз сверил контрольную сумму файлов в ручную, лично. Первый этап пройден. Всё по регламенту. Он отключил интерфейс приёмника и развернулся к сейфу.

Его пальцы, заученным движением, набрали шестизначный код. Механизм щёлкнул с глухим звуком. Голубев потянул на себя массивную дверцу.

И замер.

Внутри не было аккуратной полки с одиноким футляром. Внутри… бушевал хаос. Из темноты сейфа, будто из переполненного ящика, вывалился поток. Десятки, может, сотни синих защищённых флеш-карт. Абсолютно одинаковых. Они падали на пол с мягким пластиковым стуком, скатывались под стол, рассыпались веером. Целое море одинаковых защищённых носителей.

— Что за… — Голубев ахнул отшатнувшись. Его мозг отказался обрабатывать эту картинку. Он рухнул на колени, начал лихорадочно рыться в груде. Все одинаковые! На каждой печать, на каждой серийный номер! Он хватал их, сравнивал — клоны, точные копии.

Паника, острая и тошнотворная, сжала горло. Протокол… Надо взять одну… Система проверит… Дрожащими руками он вставил первую попавшуюся в порт терминала.

Экран «Александрии» погас. Потом загорелся багровым.

«ОШИБКА: ВСТАВЛЕН НЕУЧТЁННЫЙ НОСИТЕЛЬ. АВАРИЙНАЯ БЛОКИРОВКА ТЕРМИНАЛА. КОД ОШИБКИ: 0xCF F0 E8 E2 E5 F2 2C 20 C3 F0 E8 EC 21».

Под этой идиотской, несуществующей в природе формулировкой, набранной кривым шрифтом, мигала надпись: «ВЫЗОВ СЛУЖБЫ БЕЗОПАСНОСТИ АКТИВИРОВАН».

Сирены не завыли, но в коридоре тут же загрохотали сапоги. Первым ворвался офицер СИБ, за ним — толпа: взволнованные поляки, холодные немцы, возбуждённые французы. Кабинет, секунду назад бывший святая святых, превратился в проходной двор.

— Что случилось⁈ — рявкнул офицер СИБ.

— Да он… Он вставил левую флешку! — кто-то указал на терминал.

— Какую «левую»⁈ — закричал Голубев, тыча пальцем в открытый сейф. — Их там куча! Они все… — он обернулся, чтобы показать на гору бесхозных носителей.

И осёкся.

Сейф стоял открытым. На его единственной полке, строго по центру, лежал один-единственный футляр с сургучной печатью. Синяя, правильная флешка. Пол вокруг был чист. Ни одной лишней.

Голубев медленно, как в кошмаре, перевёл взгляд на терминал. В USB-порту торчала флешка. Но не та. Это было нечто розовое, литое, в форме… в форме прыгающего дельфина с дурацкой улыбкой. К его плавнику была прикреплена пёстрая помпон-кисточка. Максимально дешёвая, кричаще-идиотская безделушка из сувенирной лавки.

— Вы что, перепутали защищённый носитель… с этим? — офицер СИБ с брезгливым недоумением, как берут за хвост дохлую крысу, взял дельфина двумя пальцами и выдернул его из порта. Помпон жалобно болтался.

Люди продолжали прибывать в кабинет.

Спустя пару минут в дверь влетел сам директор телецентра, его лицо было цвета пепла.

— Что тут происходит?

— Он вставил в терминал личную флешку и тот заблокировался. — выкрикнул чей-то смутно знакомый голос из толпы.

— До эфира двадцать пять минут! Вы в своём уме⁈ Нас всех расстреляют! — рычал директор.

— Проклятие… — Голубев бессильно опустился на стул, схватившись за голову. — Он не должен был так блокироваться… Это бред… Даже если вставишь неправильный носитель, флешка просто не прочитается! Ничего не должно блокироваться! Такого просто не может быть! — продолжал раз за разом повторять себе под нос Голубев.

В кабинете, тем временем, стоял Вавилонский гвалт. Немец требовал отчёта на своём языке. Польский офицер кричал, что это диверсия. Француз ехидно предлагал вызвать экзорциста. Не для того что бы починить терминал, а для того что бы вылечить Голубева. Директор метался, тщетно требуя от инженера, что бы он сделал хоть что-то.

И тут в дверном проёме, словно воплощённое спокойствие, возник Туполев. Уверен в себе, на лице лёгкая профессиональная улыбка.

— Коллеги, что за переполох? — его голос, спокойный и ровный, на секунду перекрыл шум.

Увидев его, Голубев ощутил слабый, иррациональный прилив надежды. Хоть кто-то адекватный!

Туполев, не обращая внимания на вопли, подошёл к терминалу. Он бросил взгляд на экран с идиотской ошибкой, на брезгливо отложенного в сторону розового дельфина, на открытый сейф с одиноким футляром. Он щёлкнул застёжками кейса, внутри которого лежал не пойми что: пучки проводов с разъёмами, которых тут и в помине не было, какая-то плата с мигающими диодами, мультиметр.

— Вы кто? — рявкнул офицер СИБ.

— Антон Степанович Туполев, инженер седьмого уровня по чрезвычайным ситуациям от Технического департамента, — отчеканил Туполев, даже не глядя на него, подключая свой прибор к диагностическому порту на корпусе терминала. — Вызван по тревоге «Дельта-ноль». Время реакции — в норме. Сергей Петрович, — он обратился к Голубеву, — при приёме файла были аномалии в логе синхронизации тактовых генераторов? Хоть на миллисекунду?

— Что? Что это? Я… не смотрел, — растерянно пробормотал Сергей Петрович.

— А почему? — тут же рявкнул директор, глядя на Голубева.

Голубев попытался объяснить что никакого лога синхронизации тактовых генераторов не существует, но слова застыли комом в горле.

Он только захрипел что-то невнятное.

Директор бросил на Голубева взгляд, от которого тот понял что его квалификация, как инженера, в директорских глазах упала ниже уровня плинтуса, тогда как авторитет Туполева рос с каждой секундной.

И Туполев продолжал говорить. Он говорил так убедительно, с такой спокойной, почти скучной уверенностью, что его слова казались единственной твердыней в этом хаосе.

Голубев понимал что Туполев несёт полный бред. Какие-то глупые с технической точки зрения, не связанные между собой вещи. Он просто сыпал терминами, причём за частую несуществующими. Но Голубев молчал, подавленный грузом ответственности и всеобщей паникой. К тому же он боялся спугнуть Туполева, который хоть что-то пытался сделать.

— Видите? — Туполев ткнул пальцем в совершенно случайную строчку на своём приборчике, где мигала синусоида. — Фазовый сдвиг. Наведённая паразитная индуктивность. Скорее всего, от неэкранированной проводки этих господ, — он кивнул на иностранных солдат. — Их оборудование часто не соответствует нашим стандартам электромагнитной совместимости. Сейчас устраним. Так. Тут что-то ещё…

Туполев внимательно посмотрел на терминал. Повернулся к Голубеву.

— Сергей Петрович, вы же помните, в прошивке версии 4.2 для этого терминала был скрытый флаг отладки? Через последовательный порт? Нужно вызвать меню низкоуровневого сброса.

Голубев растерянно помотал головой. Никакого флага отладки он не помнил.

— Ну, как же! — Туполев сделал вид, что удивлён его забывчивостью. — Ладно, не страшно. Я знаю бэкдор. — произнёс он так, будто увидел банальную поломку принтера. — Сессионный сбой контроллера USB. Наводили статику. Видали. — Он положил руку на корпус терминала, словно проверяя температуру, и несколько раз быстро, не глядя, нажал комбинацию клавиш на выключенной, казалось бы, клавиатуре.

Экран мигнул. Багровая ошибка исчезла. Система вернулась в штатный интерфейс. Весь процесс занял десять секунд.

— Вот и всё, — Туполев отложил свои инструменты с видом хирурга, завершившего ювелирную операцию. — Система в норме. Теперь можно работать.

В кабинете наступила ошеломлённая тишина. Директор смотрел на Туполева как на бога. Офицер СИБ прочистил горло. Иностранцы переглянулись.

— Сергей Петрович, вижу, вы не в форме, — мягко, но уверенно сказал Туполев, оборачиваясь к бледному, потрясённому Голубеву. — Давайте я. Протокол помню. Чтобы время не терять.

И прежде чем Голубев успел бы что-то возразить — а возражать ему и в голову не пришло, — Туполев занял его место у терминала. Его движения были быстрыми, точными, лишёнными суеты. Он вскрыл футляр, вставил настоящую синюю флешку. Пропустил вперёд Голубева. Тот ввёл пароль. Туполев внимательно смотрел на бегающие по клавиатуре пальцы.

Затем Голубева мягко, но неумолимо оттеснили в сторону. Он стоял, прислонившись к стене, и наблюдал, как Туполев, этот тихий, понимающий техник, которого он встретил сегодня, теперь командует в самом эпицентре катастрофы. И спасает её. Испуганный, смешанный, он не видел ничего странного в том, что его отстранили. Он видел только, как всё, наконец, приходит в норму. Как исчезает кошмар с розовыми дельфинами. Как на экране появляется долгожданная надпись: «ЗАПИСЬ НА ЗАЩИЩЁННЫЙ НОСИТЕЛЬ УСПЕШНО ЗАВЕРШЕНА».

Туполев действовал с такой бесшабашной, почти абсолютной уверенностью, в каждом своём действии, что это моментально подчинило себе всех присутствующих. Спустя пару минут он легко отдавал команды самому директору, и что более странно, тот послушно исполнял их, передавая Туполеву то один, то другой прибор по его просьбе.

— Коллеги, коллеги! — его голос, тёплый и насмешливый, разрезал гул. — Мы что, на пожаре? Почему такие грустные лица! У нас же праздник, господа! Прайм-тайм на носу!

Он ловко щёлкнул большим пальцем, и синяя флешка, только что лежавшая у него в ладони, исчезла. Присутствующие замерли. Директор заморгал. Туполев развёл руками, демонстрируя пустые пальцы, и развязной, лёгкой походкой направился к двери. Шёл он не как техник на задании, а как фокусник, выходящий на сцену.

Но на пороге он вдруг остановился, притворно хлопнул себя по лбу и обернулся к ближайшему немецкому офицеру.

— Ах, простите, герр обер-лейтенант, вы не видели? Кажется, у вас что-то за ухом.

Немец, пытаясь что-то возразить, ошарашенный, машинально потянулся к голове. Туполев же легким, неощутимым движением провёл рукой в воздухе — и из-за уха ошеломлённого офицера извлёк ту самую синюю флешку. Он держал её высоко как трофей.

— Вуаля! — провозгласил Туполев с театральным поклоном. — Спасибо за участие!

В кабинете на секунду воцарилась гробовая тишина, а затем её прорвал сдавленный смешок французского наблюдателя. За ним — облегчённый выдох директора. Даже у немца дрогнули уголки губ. В этой абсурдной, сюрреалистичной ситуации этот глупый жест-фокус Туполева разрядил скопившееся напряжение и пришёлся как нельзя к месту, превратив катастрофу в странное, почти праздничное представление. Туполев мгновенно стал не просто высококлассным специалистом, спасшим всех — его авторитет стал попросту не оспорим.

Всё той же походкой он приблизился к центральному терминалу. Вставил флешку. Его пальцы пролетели по клавиатуре, набирая, подсмотренный у Голубева, длинный, двадцативосьмизначный код. Набирал по памяти, не глядя, с лёгкой, снисходительной улыбкой, будто это был не сложнейший буквенно-цифорно-символьный код, а трёхзначный пароль от домофона.

Голубев, стоявший у стены, уже вообще не понимал что происходит. Он смотрел на Туполева с чувством, близким к благоговению, смешанным с остатками ужаса. Его окончательно оттеснили в его же кабинете, едва не вытолкнули за дверь, теперь он был просто зрителем.

На часах било 20:00.

— Поехали, — тихо произнёс Туполев и нажал последнюю клавишу.

Затем он выпрямился, снова обернулся к толпе, запрудившей кабинет.

— А теперь, уважаемая публика, прошу за кулисы! — широким жестом он указал на дверь в коридор, где висел огромный плазменный экран для общего мониторинга. — Трансляция началась. Негоже творцам мешать в священный момент. Да и вид оттуда лучше, уверяю вас, лучше. Полный эффект присутствия.

И, к удивлению Голубева, все послушались. Чопорные немцы, наглые поляки, насмешливые французы, даже взъерошенный директор. Подчиняясь не приказу, а магнетической уверенности Туполева, они, как загипнотизированные, стали выходить в коридор один за другим.

Туполев, стоя в дверях, вежливо кивал, провожая их.

— Благодарю за понимание. И удачного просмотра. Удачи. Всего доброго. До скорой встречи. — говорил он, насмешливо кланяясь каждому выходящему.

Последним вышел Голубев. Их взгляды встретились. Туполев подмигнул ему — коротко, по-дружески.

И захлопнул дверь.

Щелчок автоматического замка прозвучал на удивление громко и сухо.

В серверной остался лишь один Туполев. Тишина, нарушаемая лишь ровным гудением стоек. На главном мониторе уже шла трансляция. Но не речь Императрицы. А чёткий, профессиональный монтаж: тёмный коридор, камера, залитая кровью девушка, и фигура, врывающаяся в кадр…

А в коридоре, у большого экрана, Голубев и все остальные смотрели на это, и их лица медленно, одно за другим, начинали выражать нечто среднее между ужасом и полным, абсолютным недоумением.