Минул месяц.

Время текло тяжело и неумолимо.

С каждым днём я становился сильнее.

Ежедневные занятия с Мастером Кейлини превращали моё тело в остро заточенный клинок.

Методичное расширение источника, тренировка резерва — мои темпы развития ломали все мыслимые и немыслимые нормы. По внутренним меркам, я уже дотягивал до верхней границы второго, а то и до начала третьего круга. Если всё так и продолжится, то к концу года я стану младшим магистром.

Параллельно шла иная, более тягостная работа — попытки сколотить нашу группу в единый кулак перед соревнованиями. Попытки тщетные. За месяц мы так и не смогли определиться даже с лидером, что уж говорить о большем. Слишком разные характеры, слишком много ничем не оправданных амбиций. Валевская и Бойе продолжали перетягивать друг у друга одеяло лидерства, остальные отстранялись, или относились спустя рукава. Я наблюдал за этим цирком со стороны, лишь иногда вмешиваясь, что бы всё не зашло слишком далеко.

Из приятного — я нащупал дорогу к стихии огня. Пока мне были доступны лишь слабые плетения: искра, вспышка, очень слабая вариация стрелы. Но тут сам факт был важен. Это была первая трещина в стене, отделяющей меня от полного спектра стихий. Огонь сейчас. Затем вода, земля, воздух.

А под конец месяца нас впервые повели к Источнику Академии.

Спуск начинался с узкого каменного желоба, уходящего вглубь земли по спирали. Ступени, отполированные веками и потоками магии, были скользкими под ногами. Воздух с каждым витком густел, становился вязким, плотным. И давление… Оно нарастало невидимой тяжестью, сжимая грудь, сдавливая и тело и внутренний источник.

Я почувствовал его задолго до того как мы спустились.

С каждым шагом всё сильнее и сильнее. Сначала — лёгкое покалывание в пальцах. Потом — тяжесть в груди, дышать стало тяжелее чем обычно. Источник звал меня. Звал обещаниями силы, могущества и власти, которые невозможно было спутать не с чем другим.

Невольно я ускорился.

— Адепт Романов. — позвал меня преподаватель, когда до конца лестницы оставалось с десяток ступеней. — Не спешите. Для вас — особые инструкции.

— Да? — Я обернулся, с трудом отрывая взгляд от мерцающего внизу свечения.

Он отвёл меня чуть в сторону и заговорил медленно, подчёркивая каждое слово:

— Я знаю вашу ситуацию. Вы зачислены сразу на шестой курс, но у источника вы впервые. Так что послушайте меня. То что я скажу, это очень важно. Такое количество свободной энергии может легко повредить неокрепший резерв. Не пытайтесь втягивать её напрямую, не расширяйте каналы резко. Лучше, на первый раз, постарайтесь закрыться от любого внешнего воздействия. Для вас сейчас даже простое нахождение под давлением источника сильно укрепит внутреннюю структуру. Если станет плохо, будет тошнить, кружиться голова, сразу выходите и зовите меня. Понятно?

Я кивал. Раз. Другой. Третий. Его можно было понять. Для смертного мага, особенно юного, Источник был обоюдоострым клинком со скользкой рукоятью. Лифт к силе и билет в инвалидное кресло в одном флаконе. Тому же Густафу с его нестабильным даром сюда путь был заказан навсегда — риск ещё более сильной мутации или даже мгновенной смерти был слишком велик.

Он всё говорил и говорил… Предупреждал меня об опасностях… Сыпал предупреждениями об обратной связи, энергетических ожогах, необратимых искажениях дара…

Часть слов долетала. Большая часть тонула в нарастающем гуле, который поднимался не извне, а из самой глубины моей сущности, требующей доступа к силе.

Потому что я уже окунулся в энергетическую бездну Источника. С головой. Источник представлял собой огромную каверну, в центре которой висел столб чистой энергии. Он давил. Манил. Пульсация Источника вторила ритму моего сердца, потом начала его опережать, навязывая свой собственный, древний и неумолимый темп. Энергия заструилась по моим каналам, наполняя их силой. Окутала мой внутренний источник. Попыталась было сломать его, но я усилием воли направил силу в нужное русло.

Я стоял в сердцевине энергетического смерча, и сила лилась в меня — не ломая, а отстраивая, уплотняя, выжигая малейшие шероховатости.

Энергия шла к каждой клетке. Каждому нерву. Каждой связке.

Я разливал её медленно, аккуратно, наслаждаясь ощущением силы, наполняющей организм. Это было не опьянение и не экстаз — скорее редкое чувство абсолютной силы. Могущества. Так и должно быть.

Когда прозвучала команда выходить, я едва смог убедить себя сделать шаг к лестнице. Покидать этот поток было всё равно что вынырнуть из горячей ванны в ледяную ночь. Тело гудело, резерв был переполнен до краёв, тяжёлый и живой, как расплавленный металл. Мысли текли с непривычной скоростью и чёткостью.

Я обернулся, бросив последний взгляд на пульсирующий столб.

Опасно? Возможно. Для кого-то.

Для меня же это было возвращение домой. За один час я получил больше, чем за недели изнурительных тренировок.

Надо искать способ попасть вернуться сюда.

И как можно скорее.

Я просто обязан выиграть эти нелепые соревнования. Любой ценой.

Интерлюдия III

Санкт-Петербург. Академия магии имени Святого Михаила.

Класс практических занятий.

Булгаков вёл пару у седьмого курса. Он стоял у доски, увлечённо чертя схему сложную, трёхмерную схему и объясняя особенности плетения метеоритного дождя — мощного заклинания площадного поражения, завязанного сразу на две стихии: огонь и землю. Его голос уверенно заполнял аудиторию, перекрывая шелест страниц и сухой скрип мела.

— Ключевой момент здесь — согласование сил двух стихий, — говорил он, не оборачиваясь. — Энергокаркас делится на два резервуара: огненное ядро и земляную оболочку. Изменяя их пропорции, вы регулируете эффект. Больше огня — выше урон по слабо защищённым целям и больше площадь поражения. Больше земли — выше пробивная способность, сильнее кинетический удар. Заклинание гибкое, универсальное. Метеоритный дождь…

— Кхм-кхм… — раздалось в аудитории. — Простите, прафэссор… вы хотели сказать метеоризменный дождь?

Голос был наглый, слащаво-гнусавый. А затем его обладатель набрал воздух в щёки и с силой выпустил его с характерным, крайне недвусмысленным, протяжным звуком. Долгий, влажный, откровенно неприличный, треск разорвал тишину аудитории.

Булгаков замер. Мел в его пальцах хрустнул, рассыпавшись белой пылью. Он медленно повернулся к аудитории.

— Кто это сказал? — его голос стал жёстким, как натянутая струна. — Кто. Это. Сделал⁈

Больше всего его задело даже не издевательское искажение названия заклинания, а подчеркнутое «прафэссор», с нарочитым провинциальным акцентом, будто в лицо плеснули грязью.

Курсанты за партами застыли в недоумении. Кто-то недоуменно оглядывался, кто-то поспешно опускал глаза, не выдерживая взгляд преподавателя. Булгаков водил взглядом по рядам, выискивая малейшую усмешку, намёк на улыбку.

И тут на самой «галёрке» закашлялась девушка. Сперва тихо, потом судорожно. Лицо её буквально за секунды приобрело нездорово-зелёный оттенок.

— Фу-у… — простонала она и, вскочив, едва не опрокинув стул, бросилась вниз по ступеням.

Из глаз у неё катились слёзы. Она даже не попыталась собрать вещи — зажав рот и нос, выбежала в коридор.

— Что вы себе позволяете⁈ — Булгаков резко выпрямился. Насмешливость исчезла, уступив место холодному раздражению. — Это уже переходит все границы.

— Воняет… — донеслось из-за двери между спазмами.

— В каком смысле — воняет? — переспросил он.

Девушка, стоя уже за дверью, указала рукой назад, в сторону своей парты. Почти сразу несколько студентов, сидевших рядом, начали подниматься, морщась и зажимая носы.

— Да вы издеваетесь, — прорычал Булгаков, быстрыми шагами поднимаясь по ступеням. — Решили коллективно пошутить?

Где-то на середине лестницы запах настиг и его.

Зловоние было просто непередаваемым. Булгаков всего один раз вдохнул, а уже голова закружилась и к горлу поступил съеденный пару часов назад завтрак.

Преподаватель на мгновение изменился в лице, но отступать, теряя свой авторитет, даже не собирался. Одним движением бровей он сформировал вокруг головы воздушный фильтр.

Следом взмах руки — окна распахнулись настежь, а мощный поток воздуха вышвырнул зловоние наружу.

— Федосеев, — резко сказал он. — Подойди. Проверь.

— А почему я?.. — заныл высокий, нескладный курсант с длинными, сальными волосами.

— Потому что у тебя есть нос. И потому что я так сказал.

Федосеев, понурившись, оставил вещи и под пристальными взглядами группы поплёлся к злополучной парте. Наклонился, нехотя втянул воздух.

— Не филонить! — рявкнул Булгаков. — Вдыхай нормально!

Курсант шумно втянул воздух.

— Воняет… но уже слабее, — признал он спустя пару секунд.

— Достаточно. — Булгаков развеял фильтр.

Он обернулся к аудитории. Девушку, выбежавшую первой, всё ещё тошнило где-то за дверью.

— Занять свои места, — холодно произнёс он. — Продолжаем занятие.

— Егор Михайлович… — спустя мгновение подал голос княжич Куракин с первой парты. — Это не мы.

Аудитория поддержала его сдержанным, но единодушным гулом.

Наступила тишина.

— А кто тогда? — спросил Булгаков после паузы.

— Ну… допустим, я, — раздался всё тот же гнусавый голос.

Булгаков резко обернулся к двери.

Только теперь он заметил, что у входа в аудиторию стоит уборщица. Грязное, заляпанное платье, спутанные волосы, одутловатое лицо — почему-то грубо-мужское. На ткани виднелись тёмные пятна, подозрительно напоминающие засохшую кровь. В руках старая, поломанная швабра.

— Вы? — с нескрываемым отвращением произнёс Булгаков.

— Ога, — ответила она и громко рыгнула.

— И кто же вы такая? — мягко, почти ласково спросил он, медленно двигаясь к ней.

Уборщица молчала, внимательно наблюдая за каждым его шагом.

Ещё миг — и Булгаков был готов броситься, уже формируя каркас магического аркана…

— Ты чиго удумал, негодник⁈ — взвизгнула она вдруг. — Помогите! Насилуют!

И, развернувшись, с неожиданной прытью выскочила в коридор.

Булгаков рванул следом. Распахнул дверь — и застыл.

Коридор был пуст.

Длинный, прямой, без единой ниши, без дверей и поворотов — женщина просто не могла исчезнуть.

Он прошёлся туда и обратно. Ничего.

Вернувшись в аудиторию, Булгаков тяжело сел за стол. Взглянул на часы — до конца пары оставалось двадцать минут.

Продолжать не хотелось. Занятие было безнадёжно сорвано.

В аудитории стояла тишина.

— И что это было? — наконец произнёс он.

— Егор Михайлович, — тихо сказал Куракин, — клянусь, мы здесь ни при чём. Мы сами… в таком же шоке.

Булгаков промолчал, глядя в одну точку.

Запись со следящего амулета он получил вечером. Ослябя сперва отнекивался, ссылаясь на срочные дела, но Булгаков, бледный и не похожий на себя, проявил несвойственную ему настойчивость.

Вообще ректор, за всё время пока знает Егора, а это ни много ни мало почти двадцать лет, впервые видел его таким взвинченным.

Даже когда они вместе — Ослябя был командиром отряда, а Булгаков одним из рядовых магов в нём, сражались на фронте, а после участвовали в закрытии аномалий Булгаков всегда, даже в самых сложных ситуациях, находясь на грани гибели, сохранял расположение духа и неизменную циничную насмешливость.

Уступив Булгакову, ректор молча активировал кристалл и запустил воспроизведение.

Сначала всё выглядело обыденно.

Аудитория. Сам Булгаков у доски. Схемы плетения, уверенный голос, курсанты за партами.

— Как запустить отображения магического фона? — попросил Булгаков.

— Сейчас. — ректор коснулся кристалла. Внизу изображения отдельной, тонкой светящейся шкалой отобразился магический фон.

Никаких аномалий. Никаких посторонних аур. Фон ровный, чистый. Небольшие колебания, вторили дыханию магического источника Академии.

Затем — тот самый момент.

Кашель.

Амулет ничего не фиксирует но по реакции курсантов и самого Булгакова все и так понятно.

На записи отчётливо видно: ни один из студентов не шевелится. Никто не наклоняется, не активирует плетение, не делает ни малейшего жеста. Магический фон остаётся стабильным.

Ректор, нахмурив брови, совершил манипуляции с кристаллом, пытаясь поймать источник голоса. Тщетно.

Маркер колебался, перескакивая от заднего ряда к потолку, от двери к центру аудитории, пытаясь уловить звук.

Дальше — запах.

И вот тут Булгаков нахмурился особенно сильно.

На записи видно, как один за другим студенты реагируют, но нигде — подчёркнуто нигде — не фиксируется выброс магии. Ни плетения, ни артефакта, ни алхимического следа. Амулет даже не смог классифицировать явление как иллюзию или воздействие стихии воздуха. Просто сам по себе в воздухе появился некий… газ.

Как будто… эффект был физическим, без магической причины.

Момент когда появляется «уборщица», запись становится ещё страннее.

Амулет её не видит. Абсолютная пустота. Ни жизненной силы, ни магического следа, ни даже отражения фона, как бывает у марионеток или призраков. Ректор несколько раз пытался перестроить режим наблюдения, всё пусто.

Булгаков просто разговаривает с пустым местом. Взгляды всей аудитории прикованы к пустому месту. Булгаков срывается с места, бежит к двери, распахивает её. Следующий кадр — пустой коридор. Амулет не фиксирует ни остаточной магии, ни пространственного искажения. Даже пыли не поднимается.

Ректор молча отключил кристалл.

— Что это такое? — Булгаков сглотнул. — Я клянусь, она была там.

— Понятия не имею. — не менее удивлённо произнёс ректор. — Ты точно уверен…

— Уверен. — перебил его Булгаков. — Курсанты её тоже видели.

— Больше всего смахивает на какую-то аномалию… но… Мы же не за границей стабильных земель. — покачал головой Ослябя.

Ректор подошёл к шкафу, вытащил бутылку выдержанной медовухи. Молча разлил по массивным кружкам. Одну взял себе, другую придвинул Булгакову.

Тот не глядя взял стакан, выпил залпом, не моргнув глазом.

Опрокинув ещё две кружки для пущей уверенности, он вернулся в свою комнату в академическом общежитии. Обычно он уезжал домой, но сегодня — нет. Во-первых, выпил, садится за руль нельзя. Конечно вряд ли кто-то остановит, но всё же без нужды Егор Михайлович предпочитал закон не нарушать. Ну а во-вторых, после такого тяжёлого дня никуда ехать не хотелось. Он желал только завалиться в постель и что бы завтра всё произошедшее в аудитории оказалось страшным сном.

Он вошёл в свою комнату.

Комната Булгакова была именно такой, какой и должна быть у уверенного в себе, молодого, наверное самого молодого за последние десять лет, Магистра, и преподавателя Академии. Просторной, строгой, безупречно чистой. Тяжёлая дубовая мебель, кровать с высоким изголовьем, застеленная тёмным покрывалом без единой складки. Книжные шкафы, битком набитые фолиантами и свитками. Ни пылинки. У окна — массивный письменный стол, на нём идеальный порядок: стопки бумаг, письменные принадлежности, всё лежит под прямым углом.

Он прошёл в душ, смыл с себя липкую усталость и раздражение, переоделся в простую футболку и шорты. На ходу вытянул с полки том «Перспектив развития высших плетений» и плюхнулся на кровать.

Спустя мгновение, краем глаза заметил лежащий на столе свиток.

Отбросив книгу в сторону, вскочил на ноги. Подобрался. Булгаков готов был поспорить что ещё минуту назад свитка на столе не было.

«Кто-то подложил его, пока я был в ванной?» — промелькнула мысль в голове у мага.

Он обернулся к двери, проверил магический запор. Всё чисто, печати не сорваны. Никто не входил… Неужели опять она?

В памяти всплыло отвратительное, одутловатое лицо уборщицы.

Заклинание резонанса. Быстрое, отточенное движение пальцев. Ничего. Ни ловушек, ни скрытых чар. Просто кусок пергамента.

Он осторожно поддел его карандашом.

Тишина.

— Дожили… — облегчённо выдохнув хмыкнул Булгаков. — Бояться бумаги.

Не прикасаясь руками, он подхватил свиток телекинезом, развернул его перед собой и начал читать.

И уже на первой строке его лицо начало каменеть…

ПЬЕСА В ОДНОМ ДЕЙСТВИИ

«ВЕЛИКИЙ МАГ И НЕПОНЯТНО ОТКУДА ВЗЯВШИЙСЯ ЗАПАХ»

Действующие лица:

* Великий Маг — очень важный, очень грозный, но крайне впечатлительный

* Голос из ниоткуда

* Уборщица (возможно)

* Испуганные Курсанты

* Запах

Сцена первая

(Аудитория. Великий Маг стоит у доски, выпятив грудь. Курсанты сидят за партами и делают вид что слушают ту чепуху что он несёт.)

Великий Маг(пишет у доски, с важным видом):

— Метеоритный дождь — это вершина магического искусства!

(Пауза. Тишина.)

Голос Ниоткуда(грозно и величаво):

— Кхм… Простите, профэссор… Метеоризменный.

(Звук. Неприличный.)

Великий Маг(тонким голосом, вздрогнув от страха):

— КТО ЭТО СКАЗАЛ⁈

(Озирается, дёргает плечами, вращает глазами.)

Сцена вторая

(Появляется Запах. Его не видно, но он есть.)

Испуганные Курсанты(хором):

— Фу-у-у!

— Это что⁈

— Я умираю!

(Курсанты бегут, закрывая носы.)

Великий Маг(топая ножками):

— Без паники! Я всё контролирую!

(Надевает воздушный фильтр, но всё равно морщится.)

Сцена третья

(У двери стоит Уборщица. Страшная. Смотрит.)

Великий Маг(подбоченясь, скрывая страх):

— Это вы⁈

Уборщица(рыгая):

— Ога.

Великий Маг(тоненьким голоском):

— К-к-кто вы такая⁈

(Подкрадывается, мелкими шажками, как кот к огурцу.)

Уборщица(внезапно):

— НАСИЛУЮТ!

(Убегает.)

Великий Маг

(Бежит следом, выбегает в коридор.)

Сцена четвёртая

(Коридор пуст.)

Великий Маг(в панике):

— Где она⁈

— Куда делась⁈

— ЭТО НЕВОЗМОЖНО!

(Бегает туда-сюда маленькими ножками, плачет.)

Сцена пятая.

(Великий Маг сидит за столом. Понурый.)

Великий Маг(шмыгая носом):

— Я… я просто хотел провести занятие…

Сцена шестая. Финал.

(кабинет Великого мага. Великий маг держит в руке эту пьесу и очень-очень сильно-присильно злится.)

(Пауза)

Великий маг(сминает текст пьесы и в приступе ничтожной ярости бросает его на пол).

(Где-то вдали — аплодисменты.)

К О Н Е Ц

В конце свитка была нарисована маленькая, насмешливая рожица.

Булгаков медленно дочитал до конца.

Несколько секунд он стоял неподвижно, уставившись в стену невидящим взглядом, словно пытался прожечь в ней дыру.

Затем зарычал — глухо, почти по-звериному, — скомкал свиток и хотел было с размаху швырнуть его на пол, но вовремя опомнился.

Проклятие. Именно так и было написано в этой пьессе. — промелькнуло у него в голове.

Тяжело, хрипло вдохнул. Потом ещё раз. И ещё.

Гнев постепенно отступал, уступая место холодной, собранной ярости.

Булгаков расправил свиток дрожащими, но уже послушными пальцами. Аккуратно сложил, словно это был не издевательский пасквиль, а важный документ, и убрал в сумку.

Это улика, — отчётливо сформировалась мысль. — Завтра же отнесу ректору.

Он сел на край кровати, потёр лицо ладонями.

Нужно быть хладнокровнее. Кто бы ни был этот «шутник», он добивается одного — чтобы я сорвался. Потерял контроль. Допустил ошибку.

Булгаков сжал челюсти.

Но у него ничего не выйдет. А когда я его найду…

Мысль оборвалась, сменившись коротким, ледяным обещанием:

Я уничтожу его показательно.

Он лёг, погасив свет.

Но стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором снова всплыло лицо уборщицы — одутловатое, чужое, с этой мерзкой ухмылкой и липким взглядом. Булгаков ворочался с боку на бок, злился на себя, на неё, на весь проклятый день, но сон так и не пришёл. До самого рассвета он лежал, слушая собственное дыхание и ощущая, как раздражение медленно, капля за каплей, превращается в глухую тревогу.

Утром он поднялся разбитым, с тяжёлой головой и неприятным привкусом во рту.

Машинально выполнил небольшой комплекс восстанавливающих и тонизирующих заклинаний, заставляя организм прийти в норму, затем выпил крепкий кофе. Стало чуть легче — ровно настолько, чтобы не выглядеть развалиной.

Дважды проверив, что дверь надёжно заперта Булгаков ушёл.