В общем, тетя Надя передала мне эти записи отца, когда я достигла возраста двенадцати лет. Не прямо на день рождения, позже. Она дождалась того дня, когда мое тело само заявило о своем взрослении первой болью, первой кровью. И тогда подошла, левой рукой протягивая старый планшет, а правую положив мне на плечо:

– Ну, вот ты и стала взрослой, – сказала она, и это прозвучало как скрип открываемой двери в иной мир. – Значит, теперь можешь это прочесть.

И я прочла. Все сразу, залпом, с комом в горле и слезами, капавшими на экран отцовского планшета. Цифровые буквы расплывались под солеными каплями, будто пытаясь стереть границу между прошлым и настоящим. Потом были десятки перечитываний. Я впивалась в строки, пытаясь выцедить из них каждую частицу папы и мамы.

Но задолго до этого я уже росла, зная, что мои родители пропали и мы должны их найти. Знание о том, что папа и мама не мертвы, а временно изъяты из нашей реальности, было моей первой аксиомой, неизбывной константой бытия. Я слышала, что у меня где-то есть бабушка и тетя Катя. Моя кровная тетя. Двоюродные братья. Настоящие люди, как я. Но воспитывали меня не они, а неккарка и старый андроид. В дни хаоса, потрясшие всю Федерацию после разгрома у Черной планеты, тетя Надя и Герби, не спросив ни у кого, умыкнули у Космофлота звездолет «Отчаянный», а также меня, крошечную, завернутую в одеяло. Так началась наша спасательная экспедиция, которая длится до сих пор. Вот уже шестнадцать лет.

– Шансы на то, что Сергей и Лира остались живы, ничтожно малы, – говорил Герби своим бесстрастным голосом.

– Но все-таки больше нуля, – спокойно замечала тетя Надя.

– Больше, – соглашался робот и продолжал: – Однако то, что нам удастся найти другого муаорро, сделать свой ключ и проникнуть в прошлое, чтобы спасти их, крайне маловероятно.

– Но не исключено.

– Пока не исключено.

– Значит, продолжаем.

Этот диалог стал саундтреком моего детства, который звучал не один раз. Он не обещал счастливого конца. Он просто не позволял остановиться.

А еще были истории о папе и маме. Мириады их. Они текли во мне вместо крови, разжигая внутри неугасимый костер. Жажду найти. Вернуть. Прикоснуться. Это пламя жило во мне всегда.

Помню, я, мелкая, пристаю к Герби:

– Ты ведь ищешь моих папу и маму?

– Ответ положительный.

– Я тоже хочу помочь!

– Принято к сведению.

– Что мне сделать, чтобы помочь?

– Садись вот на это кресло.

Я взлетала в кожаное лоно кресла, а сердце билось, как колокол, в ожидании великих свершений.

– Села. А теперь что?

– Вот так и сиди.

– Но я хочу помочь!

– Ты помогаешь.

– Как я помогаю, просто сидя в кресле?

– Ты помогаешь тем, что не мешаешь.

Тогда я спрыгивала на пол и, подбежав к роботу, начинала колотить его по нагрудной панели, приговаривая:

– Ты вредный! – Бум! – Вредный робот! – Бум! – Самый вредный робот во Вселенной! – Бум! – Я! – Бум! – Хочу! – Бум! – Помочь! – Бум!

Колотила я несильно, зная по опыту, что от сильного удара больно будет только моим костяшкам.

– А вот сейчас ты не помогаешь, – спокойно замечал Герби. – Рекомендую вернуться к предыдущему состоянию.

И я возвращалась. Затихала. Если моя помощь – это тишина, я стану тишиной. Не отвлекать, не ныть, не капризничать. Моим вкладом в те годы было терпение и бесконечная, пронзительная вера, которая у взрослых истончается и слабеет, а во мне горела ярко, как факел, которым я хотела осветить путь Герби и тете Наде.

Наша жизнь была соткана из космических перелетов. Планеты сменялись одна за другой, каждая со своим запахом, своей палитрой красок и своими неповторимыми обитателями. Эти существа были другими. Я не считала их ни плохими, ни хорошими – просто иные, и это с детства учило меня чувству отчуждения от внешнего мира, который представлялся красивым, но при этом холодным и равнодушным. Ни одна посещенная нами планета не шептала: «Останься», не предполагала места для меня. Просто очередная точка сбора информации.

Мы не всегда были трио – иногда к нашему хору присоединялись басы дяди Никифора или дяди Крикса. Они были единственными мужчинами, что я вживую видела в детстве. Единственными людьми. Такие огромные. Высокие. Сильные. С низкими суровыми голосами, которые, казалось, даже воздух заставляли вибрировать.

Как-то раз, подняв взгляд на его изборожденное шрамами лицо, я спросила дядю Никифора:

– А мой папа был такой же большой, как и ты?

– Намного больше, – серьезно ответил он, а потом, задумчиво посмотрев на меня, добавил: – В плане роста он был меньше меня. Но в плане масштаба личности – больше.

Мне тогда было шесть лет, и я не понимала, как это может быть, что папа одновременно и меньше, и больше дяди Никифора? Бывший штурмовик всегда разговаривал со мной как со взрослой, и теперь я понимаю – он просто не умел иначе. Не мог свернуть свою грандиозность в удобный для детского восприятия формат.

Кстати, с Герби они как-то помирились. При мне андроид всегда говорил с ним вежливо, будто отдавая дань чему-то важному, случившемуся в прошлом. Но дядя Никифор продолжал называть его Герберт.

Пару раз нашим попутчиком становился дядя Оаэа. Сначала я думала, что он тоже андроид, но потом узнала, что это просто внешний металлический костюм. А внутри дядя Оаэа не похож ни на людей, ни на неккарцев.

Все эти дяди рассказывали мне про папу, но почти не говорили про маму. Они ее мало знали. Дядя Крикс сказал только, что «она была огонь», и мне оставалось гадать, что же скрывается за этим звучным словом. Герби рассказывал больше, но не очень понятно. Например: «Она была весьма компетентна как ксенобиолог, но недостаточно компетентна как пилот».

По-настоящему мамины черты проступили для меня лишь в двенадцать, сквозь строки отцовского дневника – ее улыбка, ее гнев, ее страх, отраженные в его любящем зеркале.

Единственным якорем, гравитационной постоянной в нашем хаотичном движении была планета Мириши. Туда тетя Надя сносила своих новорожденных детей, как кошка приносит слепых котят в общую нору, и передавала на попечение дяде Иши. Только одного сына, Сережу, она оставила при себе. Чтобы у меня была компания. Я была предлогом для ее материнства, которое она сама себе запрещала. Мне тетя Надя не разрешала называть себя мамой. Но именно она кормила меня в младенчестве, мыла, учила ходить, говорить, читать и писать, ее голос читал мне сказки на ночь. Так что, не мать по названию, она стала ею по сути. А Сережа – братом.

Его тело было другим. Оно обманывало время. Неккарцы растут быстрее людей – это я узнала позже, а тогда, в детстве, мне было непонятно, как это мой младший брат вдруг оказался старшим! Сначала он был комком, с которым неинтересно возиться. Потом, ненадолго, мы стали ровесниками, двумя детьми одного возраста. А затем Сережа ушел вперед, его спина вытянулась, голос огрубел, и его взгляд на мне стал отстраненным, снисходительным. Теперь уже ему было неинтересно играть со мной.

– Я тебе щас дам «неинтересно»! – грозно рычала тетя Надя и отвешивала ему смачный подзатыльник. Это был звук власти, звук долга. – А ну пошел быстро играть с Драганой! Тебя здесь вообще оставили только ради нее!

– Да, мама, – вздыхал он и с видом мученика шел играть со мною в куклы.

Тетя Надя отчаянно лепила из него человека. Русская речь была кирпичиком в этой стене, которую она возводила против его наследия. Он не знал ни слова на неккарском. Его отец, дядя Иши, был мифом, тенью на пороге, запахом чужой планеты от чужой одежды. Их встречи можно было пересчитать по пальцам. Эта искусственная пропасть была самым громким признанием тети Нади – признанием ее тотальной, испепеляющей любви-собственности.

Поначалу ее одержимость поиском моих родителей я воспринимала как должное – ну а чем, действительно, заниматься всем жителям Вселенной, как не искать моих пропавших папу и маму? Ее надежда была воздухом, которым я дышала с младенчества.

Затем я стала думать, что она делает это ради меня. К тому времени я уже понимала, что огромный равнодушный мир, включая близких людей моих родителей, давно живет своей жизнью и никого не ищет. Их память покрылась пылью, скорбь превратилась в тихую, привычную грусть, не требующую космических перелетов и напряженного поиска. Для большинства жителей Федерации мои родители давно стали закрытой главой, точкой в конце предложения. Лишь тетя Надя отказывалась ставить эту точку, превращая ее в многоточие, уходящее в бесконечность.

Ну а в двенадцать лет, когда строки отца прожгли мне душу, я вдруг поняла. И все встало на свои места. Тетя Надя любила его. Не как сестра, не как друг, а как женщина, которая смотрит на мужчину. И эта любовь не кончилась. Она стала топливом для ее миссии, ее болью, которую упрямая неккарка, стиснув зубы, превратила в двигатель. Все, что она делала за прошедшие годы, было письмом к нему. Длинным посланием, которое никогда не будет прочитано адресатом. Выражением чувства, неразделенного и безнадежного во всех смыслах…

В общем, если папа написал ту большую книгу для меня – капсулу, брошенную в будущее, – то я решила написать эти записки для него. Для них обоих. На случай, если мы когда-нибудь их найдем. Тетя Надя всегда строго поправляет, и голос ее становится жестким:

– Не если, а когда!

Ну хорошо, когда. Но про себя я чувствую, что эта уверенность, некогда твердая, как скала, теперь осыпается, словно песок. «Когда» все тише, а «если» – все громче. И, возможно, я начала писать именно для этого – чтобы снова разжечь внутри тот яркий, детский огонь надежды, который сейчас едва тлеет.

При встрече мама с папой наверняка захотят узнать, что произошло за все то время, пока их не было. Постараюсь написать. Я соберу для них эту мозаику. По крупицам. По рассказам, которые я слышала, и по тому, что читала в Сети. Я сотку для них гобелен из нашего времени, которого они были лишены.

История дяди Крикса всегда отдавала той правдой, что обрастает плотью от многократных пересказов. Его, такого большого и шумного, скрутили матросы на «Благословенном». И для этого, как он уверял, потребовалось «реально очень много матросов». Его бросили в каменный мешок гауптвахты, где он просидел несколько часов, тратя время на бессмысленные допросы. И пока он расточал слова впустую, снаружи один за другим гасли звездолеты Федерации.

Его предупреждение дошло до капитана Груманта слишком поздно. К тому времени бой у Черной планеты окончился великим разгромом. Информация запоздала и оказалась ненужной. Я иногда думаю, каково это – получить весть, которая только что могла спасти тысячи жизней, а теперь совсем не нужна. Весть-эпитафию. Так что, увы, изменить участь двадцати девяти боевых звездолетов Космофлота не удалось. Капитан, наверное, потом не мог спать по ночам.

И вся эта трагедия – из-за имени, выскользнувшего из памяти. Если бы дядя Крикс не забыл полного имени моего отца и назвал его сразу, возможно, дело двинулось бы быстрее. Это имя, как таран, могло бы пробить брешь в стене армейской бюрократии. А так допрашивающие не могли понять, кто же такой «молодой Босс», который каким-то неведомым образом внедрил уголовника на боевой корвет Космофлота?

Папе стоило послушаться маму, предлагавшую перенести его на «Грозный». Он бы достучался до дяди Филиппа и всех спас. Но папа не захотел рисковать мамой и предпочел рискнуть более чем двадцатью тысячами матросов и офицеров Космофлота. Я много размышляла об этом. Если смотреть через призму математической логики, то это глупо – рискнуть многими ради одного. Но если смотреть через призму логики любви, то поступок папы становится не только понятным, но единственно возможным – ведь тот, кого ты любишь, вырастает для тебя до размеров Вселенной, он и есть вся твоя Вселенная. Что ж, по крайней мере дядя Крикс успел предупредить о готовящейся революции землян. И рассказал, что папа об этом позаботился.

Корвет «Благословенный» из-за перехода в гиперпространство в опасной близости от вражеского звездолета сильно пострадал, но все же сумел доставить свой экипаж до пункта назначения. И дядю Крикса вместе с ними.

А вот дядя Оаэа был более успешен. Таэды прислали флот на орбиту Земли, что весьма обескуражило землян. Четыре инопланетных корабля, выстроившихся у колыбели человечества как молчаливые, невозмутимые судьи. Они не угрожали. Они просто были. И этого оказалось достаточно, чтобы сжать сердце человечества ледяными пальцами страха перед неизвестностью. Начинать бой с новым противником земляне не решились. В итоге революцию, это дитя гнева и отчаяния, отменили, как дурной сон.

Они ведь не догадывались, что у таэдов в то время было всего четыре корабля и все присутствовали на орбите. Судя по записям отца, тайный флот землян был гораздо могущественнее. Напади они, наверняка победили бы. Но им и в голову не могло прийти, что инопланетная раса обладает столь скромным флотом и за кулисами нет никакой армады, а лишь эти четыре декорации, отбрасывающие грозные тени.

Правда, вскоре таэды стали торговать с Землей, что отчасти прорвало Карантин, формально не нарушая его, ведь он ограничивал перемещение людей, а не представителей других космических рас. Это во многом успокоило землян, и нужда в революции отпала сама собой, растворившись в растущем комфорте, как сахар в чае. В Федерации папу объявили героем, и бабушке вручили его орден – блестящий кружок металла, который она показывала мне по видеосвязи.

Постепенно Космофлот пришел в себя после тяжелых потерь. Его раны затягивались. Федерация, пошатнувшись, устояла. Даже более того – дядя Никифор говорил, что для ее жителей разгром у Черной планеты стал холодным душем, заставившим протрезветь и многое переосмыслить.

– Слишком долго мы делали вид, что не видим гниющих язв нашего общества. – Глубокий, низкий голос воина проникал в самую душу. – Воображая себя героями-первопроходцами, которыми уже давно перестали быть. И пока мы презирали земных деградантов, не заметили, как сами во многом уподобились им.

На этом месте дядя Никифор почему-то многозначительно посмотрел на дядю Крикса, но тот продолжил молча чистить свой автомат, и так тщательно, будто весь смысл мира заключался в этом.

– Поражение показало, какими слабыми мы стали, – добавил воин. – Какими уязвимыми. Обнажило гнилой каркас за ярким фасадом самовлюбленной пропаганды. Дело ведь не только в той твари на зеркальном звездолете. Как мы размякли, как стали небрежны, что умудрились прозевать мятеж, зреющий на самой Земле у нас под носом! Все это враз оказалось достоянием общественности. Включая позорную тайную войну между флотскими и «троллями». И всем пришлось крепко задуматься о том, как мы дошли до жизни такой и что необходимо изменить, чтобы не было стыдно перед предками. И перед потомками. Чтобы они вообще были, потомки. Во многих колониях началась масштабная работа по оздоровлению общества. Не знаю, надолго ли нас хватит, но урок от поражения пошел всем впрок. Горький, да правильный…

Я пишу это по памяти. Возможно, дядя Никифор выбирал немного другие слова, но, думаю, смысл передан верно. Не знаю, что еще будет интересно родителям?

Надеюсь, если мы встретимся – ладно, когда мы встретимся, – папа и мама тоже расскажут о том, что с ними было после их последней встречи с тетей Надей. Пока же остается лишь гадать. Но тот факт, что мы сегодня не живем в галактике, выстроенной по чертежам Хозяев, и не склоняем головы перед ними, свидетельствует о том, что Элпидофторос не смог достичь своей цели. Видимо, где-то там, в складках искаженного времени или в гуще иных реальностей, папа с мамой нашли-таки возможность сорвать его жуткий план. Нашли способ уронить песчинку, что изменила течение всей реки. Их тихая, личная война, ради которой им пришлось бросить меня, завершилась победой.

Запишу еще кое-что из раннего детства. Пока я была младенцем, жила в каюте тети Нади. Она даже кормила меня своим молоком. Оно осталось у нее после кого-то из старших братьев или сестер Сережи, я уже не помню. Так я и росла: единственный человеческий детеныш, выкормленный неккаркой.

Тогда мне все казалось правильным. Я думала, что у всех детей такая мама – четырехглазая, с кожей цвета ночного океана, от которой пахнет свежей глиной и терпкими инопланетными плодами.

Да, поначалу я воспринимала тетю Надю как маму. Хотя у нее над койкой всегда висела фотография моих настоящих родителей, и, когда я училась говорить слово «мама», она подносила меня к ней и показывала на красивую белую женщину с янтарного цвета глазами.

– Вот мама!

Но до меня это не сразу дошло. Я считала себя неккаркой, а свою белую кожу и волосы какой-то личиночной стадией, временной неловкостью, которую природа вот-вот исправит.

– Когда я стану такой, как ты? – спрашивала я тетю Надю, касаясь рукой ее прохладной синей щеки.

– Никогда, – отвечала она и, взяв меня на руки, подносила к фотографии родителей. – Когда ты вырастешь, то станешь такой же красивой, как она. Твоя настоящая мама.

Так я осознала реальность. А тетя Надя поняла, что одной фотографии недостаточно, и стала показывать мне видео с моими родителями. Много видео. Устроила первый звонок и разговор с бабушкой и тетей Катей. Это помогло мне совершить болезненную пересборку самой себя. Принять свое человеческое естество.

Да, еще у меня должны быть где-то бабушка и дедушка с маминой стороны, но я с ними никогда не говорила, потому что у тети Нади не было их номера для связи. В папином планшете хранились контакты только его родственников.

Когда мне исполнилось три или четыре годика, тетя Надя сообщила, что я уже достаточно взрослая, чтобы получить свою комнату. Ею стала бывшая каюта отца. Здесь пахло пылью и холодным металлом. В шкафу по-прежнему хранилась его одежда, а над столиком висело фото моей мамы и две иконы. Одна из них, как я потом узнала, принадлежала какому-то бандиту по имени Далмат.

В этой каюте все было чужим, пропитанным не моей историей. Поначалу было страшно оставаться здесь одной. Особенно ночью. Мне чудилось, что из темноты на меня смотрит нечто злое и безмолвное. Я включала ночник над кроватью – и оно отползало, пряталось в тенях. Но я знала: стоит мне отвернуться или сомкнуть веки, как оно выползет вновь… Оно только и ждет, когда я закрою глаза.

Я побежала к тете Наде и рассказала об этом, ища спасения в привычном запахе ее каюты, в мерном звуке тетиного дыхания.

– Победи свой страх, – с нажимом говорила она. – Космос для смелых! Дочь Сергея и Лиры Светловых не может быть трусихой. И бояться каких-то монстров, прячущихся в темноте. Если они прячутся, значит, сами боятся! Самое страшное зло – это то, которое не прячется. Но твои папа и мама даже таких монстров одолевали!

– А они были маленькими тогда? – спрашивала я, надеясь найти хоть какую-то точку опоры.

– Нет, – помедлив, отвечала тетя Надя. – Они были взрослыми.

– Но я ведь еще не взрослая!

Мне хотелось снова жить в ее каюте, заснуть тут, прижавшись к ее сильной спине, чувствуя надежную преграду между мной и всей вселенской тьмою.

– Ты не взрослая, но ты уже христианка, – напомнила она. – Отец Варух крестил тебя. Ты веришь в Господа, так ведь?

– Верю.

– Значит, никого не бойся. Потому что Бог всех сильнее.

Я кивнула, после чего была препровождена назад. Но когда дверь отцовской каюты закрылась, отсекая меня от мира живых, страх вернулся – тихий, настырный, пульсирующий в такт работе систем корабля. Тогда я пошла к Герби и излила ему свою тревогу.

– Я посижу рядом с тобой и лично прослежу, чтобы ни один монстр из темноты не потревожил твой сон, – пообещал андроид.

И он делал это на протяжении нескольких лет! Просто сидел рядом с моей кроватью, попутно занимаясь какими-то своими вычислениями, которые должны были привести нас к маме с папой. Андроид читал мне сказки на ночь – его голос, лишенный эмоций, странным образом убаюкивал лучше любого напева. И он спокойно отвечал на мои вопросы, сколь бы много их ни было и как бы глупо они ни звучали…

– Герби, а папа и мама обрадуются, когда мы встретимся?

– Ответ утвердительный. Они обрадуются.

– А может, они не просто обрадуются, а очень обрадуются?

– Ответ утвердительный. Они очень обрадуются.

– А может, они даже не очень обрадуются, а очень-очень обрадуются?

Андроид делал небольшую паузу, будто просчитывая точные масштабы этой радости. И объявлял:

– Ответ утвердительный. Есть серьезные основания полагать, что они очень-очень обрадуются.

– А как ты думаешь, кто больше обрадуется, я или они?

– С большой вероятностью можно предположить, что радость будет распределена между вами равномерно.

И я засыпала, видя неподвижный, но такой успокаивающий силуэт Герби и размышляя о том, какой будет эта равномерно распределенная радость встречи…

Вся Вселенная пребывает в движении, пребывали в постоянном движении и мы. Сколько я себя помню, мы путешествовали от одной планеты к другой. Иногда это были астероиды. Пару раз – заброшенные орбитальные станции, дрейфующие, как саркофаги забытых эпох. План тети Нади был прост: найти муаорро, создать с его помощью ключ, вторым элементом которого она видела себя, а затем проникнуть к хроноаномалии и через нее нырнуть в прошлое, где найти и спасти моих родителей. Выдернуть их из лап судьбы.

Герби допускал, что план может сработать. Но за шестнадцать лет мы не выполнили даже первого пункта.

Это долго. Слишком долго для ребенка, который ждет чуда.

Свой квест тетя Надя и Герби начали с уже обезвреженного Белого Объекта на планете таэдов. Мы там бывали много раз, поскольку именно от генерала Иуэ, который сейчас уже стал новым Верховным Распорядителем, получали кристаллы для привода Алькубьерре и необходимый нам провиант – фактически именно таэды финансировали наши поиски человека, который стал их героем.

И каждый раз мне с гордостью показывали памятник папе. Гигантская фигура из черного камня, голый человек на четвереньках… Лицо было чужим, не папиным, но таэдов это не заботило. Для них важен был жест, символ. Всем на планете и так было понятно, кому установлен этот памятник. Первый и последний в их истории, он был знаком высшего уважения, заимствованной человеческой традицией в честь моего отца.

Дядя Никифор как-то обмолвился, что в Федерации папе тоже поставили памятник. Рядом с памятником его отца, моего дедушки. Там папа одетый и похожий на себя. Маме почему-то не поставили. Эта несправедливость тихо жила во мне маленькой колючей занозой, о которой я долго никому не говорила.

В конце концов я все же спросила тетю Надю. Спросила как-то вдруг, сама удивившись своей настойчивости:

– А почему нигде нет памятника моей маме?

Она повернулась ко мне, и четыре черных, бездонных глаза впились в меня с пронзительной серьезностью.

– Потому что люди и таэды понимают, что это долг, который лежит на нас, неккарцах. А ты молодец, что напомнила о нем!

И она, улыбнувшись, взъерошила мне рукой волосы – редкое проявление ласки, быстрое и нежное, как дуновение ветра, которое отозвалось во мне теплой волной.

В тот же день на «Отчаянном» ненадолго, всего на полчаса, материализовался дядя Иши – тетя Надя вызвала его посредством переместителя. Она очень редко так делала. Они что-то обсудили за закрытой дверью, – как оказалось, мой вопрос. И дядя Иши вызвался создать парную статую моих родителей. Папы и мамы сразу.

Тетя Надя рассказала мне об этом через несколько месяцев, когда мы в очередной раз подлетали к Мириши.

– Он обещал, что статуя будет готова к нашему прилету, – добавила она, перекрикивая шум звездолета, идущего на посадку.

Гул в ушах слился с гулом в груди.

Как обычно, когда мы приземлились в древнем неккарском городе, нас встречали неккарята. Точнее, они встречали тетю Надю. Бежали к ней с криками:

– Мама! Мама прилетела! – И в их голосах звенела безудержная, дикая радость, которую испытываешь при виде чего-то прекрасного и мимолетного.

На Мириши тогда их было пять, шестой – Сережа, еще совсем мягкий, теплый комочек – жил с нами. Четверо неккарят разного возраста толпились вокруг, стараясь прикоснуться к тете Наде, ухватить толику материнского внимания, в то время как самая старшая, Маргарита, стояла поодаль. Высокая, строгая, она сдержанно приветствовала мать кивком. Хотя Маргарита была старше меня всего на год и ей тогда было, получается, девять лет, выглядела она уже почти как взрослая неккарка.

Тетя Надя, окруженная этим живым, шумным облаком детей, уделяла каждому минимум внимания – быстрый, но тщательный осмотр, короткий опрос на русском. Что она при этом хотела или, наоборот, боялась увидеть, я не знала. Но, кажется, осталась довольной.

А в стороне от всей этой ватаги, даже дальше гордой Маргариты, стоял дядя Иши. Скрестив руки на груди, он ждал. Закончив осмотр и опрос детей, тетя Надя направилась к нему, а неккарята, словно спутники, окружили ее, уцепившись за руки – кому-то досталась ладонь, а кому-то запястье матери.

– Ну что, сделал? – спросила она без приветствий, когда подошла.

– Да.

– Показывай.

И он повел нас в ближайший дом. Внутри первый этаж был превращен в один огромный пустой зал, словно гигантская раковина для жемчужины. Пахло каменной пылью. А посередине высилась та самая жемчужина – накрытая белым полотном фигура.

Когда мы сгрудились вокруг нее, дядя Иши медленно, торжественно стянул простыню, и нашим глазам предстала статуя.

У меня перехватило дыхание, едва я увидела это воплощенное в красном камне воспоминание о родителях. Неккарцы не знали реализма – их стихией был орнамент. Но здесь неккарское искусство вступило в диалог с человеческой формой, совершив небольшую уступку реализму через абрис мужской и женской фигур. Их лица являлись геометрической абстракцией, но угол наклона головы отца и характерный жест руки матери были схвачены с узнаваемой точностью. Я помнила их по просмотренным видео… А по всей поверхности статуи струился тончайший узор в неккарском стиле, словно карта далеких миров, которые они когда-то исследовали вместе. Если смотреть долго, узор начинал мерцать, двигаться, и вся скульптура казалась живой! Это было так прекрасно и волшебно!

Какое-то время все молча созерцали этот шедевр. Мне казалось, что другие, как и я, просто не могут подобрать слов, чтобы выразить свое восхищение… А потом раздался голос тети Нади.

– Топтать чужие скульптуры у тебя определенно получается лучше, чем создавать свои, – желчно сказала она. – Это просто убожество.

Я ахнула. Как можно было так говорить о чем-то столь прекрасном? Но в разговор взрослых не вмешивалась, знала, что нельзя. Молчали и обступившие нас неккарята. Только Маргарита еле слышно фыркнула, то ли в согласии с матерью, то ли в пику ей.

– И вовсе не убожество, – упрямо возразил дядя Иши. – Я душу вложил в эту статую!

– Теперь понятно, почему она такая уродливая. Стоило вложить мастерство. Проционский змееголов испражнился бы более красиво.

– Я в этом сомневаюсь. Равно как и в том, что у тебя получилось бы лучше.

– Сомневаешься? – Тетя Надя оторвала уничижительный взгляд от статуи и перенесла его на дядю Иши. – Что ж, я докажу тебе.

Я подумала, что она и впрямь собирается привезти ему для сравнения какашки проционского змееголова, но тут последовало уточнение:

– Через год я прилечу снова и привезу статую, которую сделаю сама. Тогда и сравним. И если ты признаешь, что моя лучше, то лично уничтожишь свою убогую поделку. При всех.

– Вызов принят.

Она развернулась и пошла обратно к «Отчаянному», я последовала за ней, семеня по древним плитам мертвого города. Неккарята провожали нас, галдя, как птицы:

– Мама! Мама!

Это вышел наш самый короткий визит на неккарскую планету.

– А почему ты всегда так строго разговариваешь с дядей Иши? – спросила я, когда мы взлетали и Мириши поплыла вниз, как раскрашенный мячик.

Тетя Надя посмотрела на меня и не ответила. Ее густое молчание затянуло все пространство между нами. Это было очень странно, потому что она всегда отвечала на мои вопросы. Иногда сурово, иногда непонятно, но отвечала. Так, чтобы полное молчание, – это было впервые. Не дождавшись ответа, я пробормотала:

– Но ведь памятник действительно красивый.

На это она ответила. Сухо, строго, безапелляционно, как щелчок выключателя:

– Недостаточно красивый.

Мы снова прилетели на Мириши через год. Герби вынес на площадь контейнер. Когда-то давным-давно мой отец прятал в нем «замороженного» дядю Иши, а теперь он стал футляром для памятника, созданного тетей Надей. Я сама его пока не видела – она до последнего дня работала над ним в своей каюте, а на мои расспросы отвечала:

– Еще не готово.

Опять все собрались. Маргарита стала совсем взрослой неккаркой, почти копией матери – такая же высокая, строгая, с непроницаемым лицом. Тетя Надя общалась со своими младшими детьми, все так же придирчиво осматривая их, пока Герби устанавливал контейнер. Наконец он открыл его и извлек оттуда небольшую парную статую. Не было театральности, никакого срывания покрова. Он просто извлек скульптуру и поставил на крышку, превратив контейнер в импровизированный постамент.

Я подошла ближе, впиваясь взглядом в статую. Тетя Надя создала памятник в традициях человеческого искусства. Гиперреализм, который так ценится в Федерации, причем доведенный до ошеломляющего совершенства. Мои родители были узнаваемы до малейшей морщинки у глаз отца, до завитка волос на виске матери. Это была филигранная, безупречная работа. Казалось, вот-вот они сойдут с постамента, улыбнутся и обнимут меня. Это, безусловно, впечатляло, но я не была уверена, что статуя тети Нади превосходит ту, что создал дядя Иши.

Все молчали, ожидая его вердикта.

– Твоя получилась действительно лучше, – задумчиво произнес он. – Лучше, чем та моя статуя. Но за это время я сделал новую.

– Показывай, – просто ответила тетя Надя.

Он проводил нас все в то же здание, что и год назад. Но теперь тут были разбросаны на полу осколки камня и инструменты. Тетя Надя презрительно поморщилась, глядя на этот беспорядок, но промолчала. Посередине стояла статуя, накрытая все той же простыней, однако размеры были больше, чем в прошлый раз. Намного больше. Дядя Иши подошел, взялся за край простыни и на несколько секунд замер, словно колеблясь или прислушиваясь к тому, что сокрыто под ней. А затем, тяжело вздохнув, потянул вниз. Завеса спала, и нашему взгляду открылось нечто невероятное.

Две антропоморфные фигуры, лишенные избыточных деталей, были сплетены внизу воедино, как корни одного дерева. Дядя Иши не лепил черты лица – он лепил саму их суть. Это были души моих родителей, высеченные из камня. Вся нежность матери, все спокойное мужество отца оказались заключены в плавных, обтекаемых линиях. Они смотрели друг на друга, и в этом был глубокий смысл: их любовь была миром, целой вселенной, важной частью которой я когда-то являлась. Свет, падая на них, не просто отражался, а жил на поверхности, пульсируя и перетекая по сложнейшему узору, покрывавшему их с головы до ног. Казалось, сама ткань реальности была здесь иной: камень дышал, мерцал и пел тихую, незнакомую песню.

Узор был гипнотическим лабиринтом. Не просто гравировка, а словно Вселенная в миниатюре. Тончайшие линии сплетались в звездные скопления, перетекали в галактические спирали, складывались в математические формулы и фракталы. Это было больше, чем искусство. Это было откровение. Понимание, что жизнь, любовь, потеря – все это части грандиозного, прекрасного замысла, масштабы которого мой ум едва мог охватить.

Я стояла перед лицом абсолютной красоты, и эта красота говорила со мной на языке вечности. Рассказывала о маме и папе так, словно они являлись частью чего-то бесконечно большего и прекрасного. И любовь их была не случайностью, а законом мироздания, таким же непреложным, как те, что движут светилами…

– Что ж, в этот раз ты вложил не только душу, – скупо похвалила тетя Надя.

– Думаю, твоя все равно лучше. Она… – Дядя Иши вдруг сказал какое-то слово на неккарском.

– Говори на нормальном языке! – строго поправила тетя Надя.

– Просто не знаю, как сказать это на русском.

– Если что-то не может быть произнесено на русском, то этого вообще не нужно произносить.

Я испугалась, что они опять начнут спорить и тогда тетя Надя заставит дядю Иши разрушить эту красоту, ведь он уже признал, что ее памятник лучше. И хотя взрослых перебивать нельзя, в тот раз я не выдержала и крикнула:

– Не надо топтать этот памятник! Пусть оба остаются! Это мои родители! Нельзя их топтать!

И мои слова повисли в воздухе, дрожа, как струны, которых коснулись слишком резко. Кажется, тетя Надя была смущена, и это единственный раз, когда я видела ее такой.

– Хорошая идея, – кивнула она, и в голосе ее появилась редкая мягкость. – Светловы сделали для неккарцев больше, чем для кого-либо еще. Здесь действительно должен быть более чем один их памятник.

В итоге творение тети Надя поставили на космодроме, а дядя Иши поместил созданную им статую на той площади, где изначально находился шар, слепленный им в юности и потом растоптанный папой.

Когда мы сидели в рубке «Отчаянного», готовясь к отлету, тетя Надя вдруг сказала:

– Вот почему я строго разговариваю с ним. Потому что только так он может стать лучше.

Я была потрясена. Она все-таки ответила на мой вопрос! С годичной задержкой, но ответила. И я поняла: ее жесткость была странной, колючей заботой, которая заставляла его расти. Тетя Надя знала, что ее критика подстегнет дядю Иши создать шедевр…

– А с другими ты говоришь мягче, потому что они и так могут стать лучше? – поинтересовалась я.

– Меня не волнует, станут ли лучше другие. – Посмотрев на меня, она добавила: – За исключением тебя.

– И Сережи?

– И Сережи.

Но вернусь к нашим странствиям.

Еще когда я была младенцем, тетя Надя и Герби досконально изучили устройство Белого Объекта и его загадочных конструкций. Затем искали сведения о других объектах Хозяев. После чего проверяли их – летели к ним, загораясь надеждой, а потом она гасла – информация оказывалась пылью на ветру, миражом. И все начиналось сначала. Когда мы находили объект, то проникали в него. Обычно «методом Светлова» – тетя Надя изображала из себя животное, чтобы обмануть защитную систему. Это был странный, гипнотический танец.

А в семь лет очередь дошла до меня. Мне объяснили, что я должна проползти голенькой к серой громаде, изображая зверушку. Тетя Надя сказала, что это закалит мой дух и научит не бояться.

– Эта Вселенная не для трусливых, – добавила она.

Но я не знала, чего тут бояться, и воспринимала это просто как игру. Я сделала все, как учили: проползла до серой громады, а затем подобрала брошенный Герби переместитель, и… каменная плоть расступилась. Внутри, как в первый раз, так и во все последующие, всегда было одно и то же. Густая, обволакивающая тишина, сухая пыль и тактильная тьма, которую, казалось, можно было потрогать и которая как будто могла потрогать меня в ответ.

Мне уже было не четыре года, и я не боялась ни тьмы, ни сокрытого ею. А скрывала она застывшие в причудливой геометрии переплетения металлических палок. Их нужно было погладить в определенных местах и определенной последовательности. Не нажимать, не дергать, а именно гладить, будто успокаивая встревоженное животное. Этому меня Герби научил, а сам он когда-то давно подсмотрел за папой. После таких поглаживаний следовало звать тетю Надю, и она прибегала, надеясь застать Смотрителя. Но его никогда не было. И каждый раз, когда огонек надежды затухал в ее глазах, мне становилось ее чуточку жаль.

Наш грузовой отсек стал некрополем забытых технологий. Артефакты Хозяев лежали тут, как зубы, вырванные у мертвого левиафана, утащенные с объектов, что вскрыла и разграбила наша команда. Но использовать мы могли только те четыре типа, про которые папа написал в своей книге: переместитель, скипетр, антикинетический щит и антирадиационный щит. Меня научили пользоваться ими вскоре после того, как я освоила чтение и письмо. Остальные же артефакты Хозяев были просто железками, немыми свидетелями исчезнувшей цивилизации, напоминавшими, сколь тленна плоть империй и сколь призрачна память даже самых великих народов в безжалостных объятиях вечности. В детстве они были мне вместо игрушек – я строила из них башни на полу, дома для кукол, шептала им свои секреты, чему, вероятно, весьма подивились бы их создатели.

Некоторые из этих артефактов тетя Надя отдала таэдам, чтобы расплатиться с ними за поддержку наших поисков. С помощью одного из переместителей тетя Надя и вызывала то дядю Иши, то других дядь, что, по ее словам, экономило много времени.

Сережу, кстати, она тоже отправляла на вскрытие бункеров и надземных зданий Хозяев. Но внутри никогда не было муаорро. Там всегда ждала одна и та же пустота. Элпидофторос действительно забрал всех Смотрителей, как и было написано в папиной книге.

В поисках информации мы посещали диковинные планеты, населенные причудливыми созданиями. Потом уже, прочитав книгу папы, я узнавала их – вот планета шерсов, вот – габреонов. Мы бывали в колониях других таэдов, а также на планетах существ, чью биологию не описал еще ни один ученый Федерации. Я была первым и, видимо, последним человеком, ступавшим на них. Наверное, для мамы и папы было бы невероятно заманчиво изучить эти миры, но тетю Надю интересовала только информация о муаорро и очередных объектах Хозяев.

Чтобы как-то ухватиться за эту бесконечную дорогу, я начала собирать камни. Из каждого мира по одному. Я их мыла, сушила, подписывала аккуратным почерком и складывала в заветную коробку. Это была не просто коллекция – это была копилка надежды. Я представляла, как однажды расставлю их перед родителями и буду рассказывать о каждом: «Вот этот с ледяного поля на Эпсилоне Андромеды, а этот, красный, как закат, – с пустынной планеты в системе Проциона…»

Когда мне стукнуло пятнадцать, я впервые не подобрала камень. Мы были на противной, промерзшей планете, закутанной в саван изо льда и снега. Камней там было предостаточно. Но, закончив работу, я не подобрала ни одного. Просто не захотела.

После отлета с планеты тетя Надя пришла ко мне в каюту и протянула холодный шершавый булыжник со словами:

– Ты забыла взять.

– И в самом деле забыла, – сказала я, принимая подарок-упрек. – Большое спасибо!

В последующих мирах не забывала, но делала это уже для тети Нади. Не для призрачных родителей. Я смирилась с горькой правдой: их не только нет, но и никогда не будет в моей жизни.

Мне все чаще хотелось прекратить эти перелеты и вернуться в мир людей. Прилететь в ту Федерацию, где до сих пор жили мои родственники и которую я могла видеть только в фильмах и сериалах на планшете. Дядю Крикса и дядю Никифора я заваливала вопросами о ней, когда они нас сопровождали. С бабушкой и тетей Катей я иногда разговаривала по связи. Их требования отдать меня им становились моими тайными молитвами.

Но тетя Надя была непреклонна:

– Сергей и Лира поручили мне заботиться о Драгане, пока мы не найдем их. Или до ее совершеннолетия.

Однажды дядя Крикс предложил взять меня в его семью на каникулы. У них с тетей Сидни было трое детей, и старшая дочка как раз моего возраста. Шейла. Мы с ней иногда переписывались через ее отца. Тетя Надя задумалась, прежде чем ответить. А потом сказала:

– Нет.

Дядя Крикс пожал плечами и более уже не поднимал эту тему.

А я все сильнее тяготилась.

Хотелось друзей.

Хотелось любви.

Хотелось своей жизни.

Дядя Иши подарил мне музыку. Тайком, конечно, от тети Нади. Вручил как сокровище коллекцию человеческих песен, которые он когда-то получил от моего отца. Я начала слушать эти композиции, надеясь, что они окажутся для меня еще одним мостиком к папе, но скоро поняла, что ищу в них нечто другое.

Они стали для меня замочной скважиной, сквозь которую я, затаив дыхание, подглядывала за миром людей или, если говорить точнее, подслушивала, впитывая каждую ноту, их чувства, отношения, всю пышную красоту человеческих связей, что была для меня недосягаема. Мне страстно хотелось, чтобы и в моей душе о ком-то «плакало море», а кто-то «шептал мое имя, как тайный пароль», чтобы «вместе в счастье, вместе в горе, вместе, как игла и нить»…

Да, там были и песни о боли, о несчастной любви, об угасших чувствах. Но даже эта боль казалась мне такой прекрасной, такой насыщенной и… живой! Я бы и этому была рада. Лучше страдать от неразделенной любви, чем от страха, будто во мне вовсе нет той струны, что могла бы отозваться на зов мужского сердца. Или от осознания, что никогда не представится случай ей отозваться…

Это произошло, когда мне было шестнадцать. Корабль, привычно содрогаясь, лег на посадку, и по смотровому экрану поплыли пейзажи очередного чужого мира. Я уже не ждала чуда. Даже не хотелось смотреть. Но после того, как гул двигателей стих, я все-таки взглянула на экран, и у меня перехватило дыхание.

Люди! По улицам ходили настоящие люди!

– Это Федерация? – воскликнула я в страшном волнении.

– Ответ отрицательный, – бесстрастно сообщил андроид.

– Неужели Земля?

– Ответ отрицательный.

– Тогда что же это?

– Тайная колония, которую местные зовут Ксилония. О ней не знают ни в Федерации, ни на Земле. Те, кто ее основал, с самого начала скрывались от других частей человечества. Вероятно, какие-то сектанты. Они улетели очень далеко и столкнулись с иными космическими расами раньше, чем твой отец. Надежде сказали, что у них может быть полезная информация. И вот мы здесь.

Информация… Может, раза два-три за все годы ее давали просто так. Обычно же приходилось покупать или отбирать силой. Если силы нужно было много, тетя Надя звала дядю Никифора, дядю Крикса или дядю Оаэа. Она напоминала, что каждый из них должен моему отцу. Ни один с этим никогда не спорил, но она все равно напоминала. Всегда.

В этот раз никого из них с нами не было. Сережа и Герби остались сторожить «Отчаянный», а мы с ней отправились на охоту за информацией. Без оружия мы не ходили – у каждой на левом бедре висел скипетр, а на правом – «гантель». Замораживатель и переместитель. Я знала, как пользоваться обоими. Левый – для близи, правый – для дали. Как всегда, я сразу отыскала место для сброса – пустырь на окраине поселения. Всмотрелась, запомнила – именно сюда буду отправлять тех, кто станет представлять угрозу, если придется задействовать переместитель. В карманах у меня и тети Нади лежал антикинетический щит, который укроет нас от пуль или даже стрел, как однажды было.

Папа описывал восторг первооткрывателей, тот трепет, с которым они ступали в новые миры и открывали инопланетные расы. Я раньше никогда не чувствовала ничего подобного, поскольку для меня с детства это была обыденность. Рутина. Но вся рутина испарилась, едва я ступила на землю Ксилонии. Я впервые в мире людей! Сердце забилось в груди, ладони стали влажными, а дыхание спуталось, будто я вдохнула не воздух, а чистый, концентрированный адреналин.

Я впервые видела столько людей. И впервые столько людей видели меня! Раньше мне было совершенно наплевать на то, как я выгляжу перед очередным ксеноморфным существом, которого вижу первый и последний раз в жизни. А теперь жгучий стыд ударил мне в лицо. Мой потертый комбинезон – лишенная всякого намека на женственность одежда, – спутанные за день волосы, лицо без косметики… Под сотней людских глаз все это вдруг обрело чудовищную значимость. Я почувствовала себя гадким утенком. И с каждой секундой становилось хуже.

Мы шли по улице, застроенной аккуратными кирпичными домами – красными, с белыми рамами, будто сошедшими со старинной картины. Люди – мужчины и женщины разного возраста, – завидя нашу двоицу, замолкали и смотрели на нас.

Нет, не на нас.

На меня.

Мне оказалось сложно распознать эмоцию, сквозившую в их взглядах, но это точно была не радость.

– Почему ты не предупредила, что здесь будут люди? – тихо спросила я, чувствуя, как горит лицо. – Я бы хоть причесалась.

– Здесь не для кого прихорашиваться, – громко ответила тетя Надя. – Они не важны.

Замершие люди провожали нас тяжелыми взглядами. В проулке стоял маленький мальчик, лет пяти, в одних коротких штанишках. Он уставился на меня с широко раскрытым ртом. Я робко улыбнулась ему и помахала рукой. Малыш тут же развернулся и с плачем бросился прочь.

Как будто я чудовище!

Все-таки надо было причесаться.

В конце улицы высился белый дом, похожий на длинный зуб. Тетя Надя вошла первой, я – следом, как ее тень. Внутри нас ждал тощий мужчина с кислым лицом. Он молча указал на стулья, и после того как мы уселись, тетя Надя начала говорить с ним на неизвестном мне языке. Она была невероятно талантлива к изучению языков и освоила с помощью таэдов три наиболее распространенных лингва франка на территории бывшей империи Хозяев. То были целые миры, упакованные в звуки, и одного из них оказывалось достаточно, чтобы зажечь огонь понимания в глазах обитателей почти всех планет, что мы посещали.

Я сидела тихо, впитывая детали комнаты: грубую фактуру стола, пылинки, танцующие в луче света, тяжелый запах чужого быта. Потом тетя Надя и мужчина вдруг синхронно поднялись. Я рванулась за ней, но она коротко бросила:

– Жди здесь. Скоро вернусь.

Ну ладно, сижу одна, жду. Не впервой. Дело привычное. Наскоро причесалась растопыренной пятерней. Уж как получилось. И вдруг дверь скрипнула, и в комнату вошел он. Молодой парень! И улыбается мне! Я на всякий случай ухватилась за «гантель», но с пояса пока не сорвала.

– Хай! – сказал он.

Парень был симпатичный, хоть и не красавец, вроде тех, что я видела в старых фильмах. В нем было что-то живое. Незнакомое. Что за «хай»? Может, это его имя?

– Драгана, – представилась я в ответ, чувствуя неловкость.

Он сделал удивленное лицо, подошел и уселся напротив.

– Из ит ё нэйм? – спросил он, и его голос прозвучал как странная музыка.

– Извините, я не знаю вашего языка, – прошептала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

А он снова улыбается, еще шире, и продолжает лопотать что-то по-своему. И при этом так смотрит на меня, что мне не по себе. Как будто я пирог, про который он решает, съесть или не съесть. И решает прямо сейчас. Ни дядя Крикс, ни дядя Никифор никогда так на меня не смотрели. И вообще никто.

Этот взгляд и возмущал, и унижал, и пугал до дрожи в коленях. Но вместе со страхом во мне проснулось странное, доселе незнакомое волнение, сладкое и томное. Я крепче сжала переместитель, осознавая, что могу в любой момент перебросить этого парня на тот пустырь, и одновременно понимая, что не сделаю этого. Я словно оказалась парализована его взглядом, улыбкой, голосом, самим его присутствием.

И тут вернулась тетя Надя.

– Пойдем! – скомандовала она, и чары его взгляда рассеялись.

А может, и не во взгляде дело, и не в голосе, и не в улыбке, а в самом парне, в его уверенности, в том, что это все так внезапно свалилось на меня…

Я шла обратно к кораблю, уже не замечая пялящихся людей. Тетя Надя с жаром рассказывала, что получила отличную наводку на какого-то коллекционера, а я лишь кивала, потому что внутри бушевал настоящий ураган чувств…

С тех пор прошло уже немало времени, а я все еще думаю об этом Хае. Он является мне во сне, навязчивый и неотвязный. По ночам, заперев дверь каюты, я достаю свою коробку с камнями и нахожу тот, что с Ксилонии. Провожу пальцами по шершавой поверхности, закрываю глаза и снова вижу того парня, его бесстыдный, сальный взгляд, проникающий под кожу. Я думаю, что он, наверное, плохой. Знаю, что все могло обернуться гадко, как в тех фильмах про обманутых девушек, что я смотрела. Но не могу остановиться. Не могу выбросить его из головы…

А затем, отбросив камень, я падаю на койку и плачу, укрывшись одеялом с головой, чтобы даже стены меня не слышали. Насколько же убога моя жизнь, если я лелею в памяти взгляд какого-то случайного стремного парня лишь потому, что он был первым, кто посмотрел на меня не как на дочь Светловых, а просто как на девушку! И вынуждена с болезненным трепетом вспоминать этого, возможно, подонка просто потому, что больше никого нет, не было и, вероятно, не будет?

Этого ли хотели для меня родители?

Сколько раз за эти годы я думала про того Грейсона, сына папиного друга, чье имя мелькнуло в дневнике единожды! Как сладко было фантазировать о том, что где-то на далекой Земле меня ждет жених. Я выстраивала в воображении его образ, придумывала нашу встречу… А сейчас с отвращением вижу, как это подчеркивает никчемность моего бытия.

Раньше я с негодованием читала в папиных записках о Келли, предавшем моих родителей. А теперь ловлю себя на крамольной мысли, что сама хочу сбежать. Дезертировать от этой бесконечной погони за призраками. Сначала я стыдилась этого желания, боролась с ним, ненавидела себя за него.

А теперь – нет.

Не борюсь.

Не стыжусь.

Не ненавижу.

Но скрываю. Ради тети Нади. Не могу бросить ее одну. Не хочу. А значит, мне так и придется прожить жизнь, не видя других людей, но гоняясь по галактике за тенями давно умерших родителей…

Коллекционер ютился в недрах небольшого астероида, словно личинка, проделавшая ходы в гнилом плоде. Именно там была назначена встреча. На этот раз мне выпало остаться с Герби на «Отчаянном», а Сереже – идти с тетей Надей. Она выглядела очень воодушевленной. Папа писал, что плохо распознавал мимику неккарцев. Значит, другие люди и вовсе ее не понимают. А вот у меня с этим все в порядке. Тетя Надя освоила и упорно практиковала человеческую мимику, но не избавилась от неккарской. А дядя Иши и Сережа даже не пытались избавиться. Я выросла среди них и с младенчества научилась читать их лица – то, как они могут выглядеть веселыми не улыбаясь и мрачными не хмурясь и так далее.

В прошлые годы я много раз видела тетю Надю такой же воодушевленной, когда мы отправлялись проверить очередную зацепку, но потом это выражение сменялось разочарованием. Я уже знала этот сценарий: горящие глаза – путешествие – погасшие глаза.

Глядя на смотровом экране в рубке на два удаляющихся силуэта в скафандрах, я с тоскливой уверенностью предвкушала ту же самую перемену. Предсказуемо. Ожидаемо. Неизбежно.

Они вернулись через полтора часа. Первым на борт ступил Сережа. Его лицо было странно напряжено, кожа подрагивала мелкими судорогами – я не видела его таким уже много лет. Это значило, что внутри него бушевала буря, которую он сдерживал из последних сил. Сняв скафандр, он молча прошел мимо, не взглянув на меня, и исчез в глубине корабля. Стало тревожно и холодно.

А затем вошла тетя Надя, тоже снявшая скафандр. И она просто светилась от счастья! Ее обычно сдержанная энергия била через край.

– Мы у цели! – выпалила она. – Наконец-то! Представляешь, есть, оказывается, целая планета живых муаорро, и я достала ее координаты!

Восторг тети Нади был таким заразительным, что на миг и мне захотелось улыбнуться. Но взгляд сам упал вниз, на ее руки. Левой ладонью она прижимала к правой руке окровавленную ватку. Я узнала бурый, почти черный цвет ее крови. И тут до меня дошло: она прижимала ватку к тому месту, где раньше был мизинец!

– Что с твоей рукой?

Она посмотрела на рану, будто увидела ее впервые.

– А, это… Пришлось заплатить за информацию. У коллекционера не было экземпляра неккарцев. Сначала он хотел всю мою руку, но мы сторговались на пальце!

Она действительно была рада! Как будто хвасталась удачной покупкой! У меня внутри все оборвалось.

– Ты… позволила ему отрезать себе палец, – прошептала я. – Ради чего?

– Ради координат! Ты не слышала, что ли? Там полно муаорро, он доказал. Они живут! И даже не надо на объект Хозяев проникать! Это прорыв! Теперь все получится!

Боль сжала мое сердце в тисках. Моя тетя Надя, самая добрая и сильная, позволила какому-то извращенцу покалечить ее. И была счастлива этим!

– Что получится? – Крик вырвался сам собой. – Как ты могла пожертвовать своим пальцем?

– Ничего страшного. Это небольшая жертва по сравнению с тем, что я должна твоему отцу.

– Ничего ты ему не должна! – Слова понеслись лавиной, сметая все на своем пути. – Я сто раз прочитала его записи, там ничего про твой долг не сказано! Ты просто любишь его!

Тетя Надя вдруг отшатнулась, словно ее ударили. Но я уже не могла остановиться.

– А он тебя не любил и никогда не сможет полюбить, даже если ты его найдешь! Даже если спасешь! Ему не нужна твоя любовь, он чувствовал дискомфорт из-за нее! Он тебя игуаной называл! И даже если бы мы их нашли, знаешь, что было бы? Они бы забрали меня, забрали Герби, забрали «Отчаянный», а тебе сказали бы спасибо и оставили одну! Вот и все! И ради этого ты жизнь свою положила, а теперь и палец отдала? Зачем? К чему такая любовь?

– Ты еще маленькая и не понимаешь, – тихо, без всякой силы ответила она.

– Чего я не понимаю?

Она помолчала, прежде чем ответить:

– Что любовь не ищет своего.

– А я ищу! И мне такие родители не нужны! Я не хочу их находить! Я уже выросла без них! Я их даже не помню. Их не было рядом, когда я училась ходить и говорить, а ты была. Не они мне пели колыбельные, не они лечили ссадины и учили буквам, это была ты! Ты ничего им не должна, это они тебе должны! Остановись, пожалуйста! Хватит их искать! Они мертвы. Погибли как герои. Давай почтим их память, отпоем и начнем жить своей жизнью!

Тетя Надя вдруг сжалась и поникла, будто из нее вынули стержень. Она показалась такой маленькой, такой хрупкой, что у меня внутри заболело от щемящей, острой жалости. Захотелось прижать ее к себе, зарыться лицом в ее плечо и разреветься навзрыд, выплеснув всю накопленную боль. Но я стиснула зубы. Нет. Если я заплачу сейчас, это будет знаком, что я жду утешения. А утешать нужно ее, только ее! И не просто утешать, а остановить, свернуть с этого бессмысленного разрушительного пути!

– Я не хочу и не буду больше продолжать их поиск, – выдохнула я, и голос мой прозвучал чужим, надтреснутым. – Я не знаю своих родителей, но, если они хотя бы наполовину такие хорошие, как ты рассказывала, они бы сами не захотели, чтобы их искали такой ценой. Я отказываюсь в этом участвовать!

Не глядя на тетю Надю, не в силах вынести выражение ее лица, я развернулась и побежала по коридору, чувствуя, как горячие волны стыда и гнева бьют мне в виски.

Ворвавшись в свою каюту, я захлебнулась этим чувством. Оно требовало выхода, действия, немедленного и беспощадного. Я принялась очищать пространство, сметать следы прошлого, что давило на меня все эти годы. Выцветшая фотография матери – я сорвала ее со стены, пальцы дрожали. Две старые иконы в углу, с которых на меня смотрели скорбные лики, – убрала с полки. Запыленные кружки с названиями чуждых колоний – прочь! Одежда отца из шкафа – тоже! И пустая фляжка, в которой мать передала мне свое последнее молоко… Я не швыряла вещи, нет, я аккуратно, с почти болезненной педантичностью складывала их в стопку на столе, готовя к изгнанию. Чтобы потом упаковать в сумку и убрать подальше, на самое дно хранилища, в небытие.

Планшет отца, давно разряженный, с его дневником – туда же, в эту кучу отречения. Я потянулась за ним и задела что-то легкое, стоявшее позади. Тоненькая книжечка шлепнулась на пол. Я замерла на секунду, потом, сжав губы, наклонилась и подняла ее. «Господа Нашего Iисуса Христа Святое Евангелiе отъ Марка». Изданное «по благословенiю Святѣйшаго Правительствующаго Сѵнода». Та самая «очень важная книжка», которую папа передал мне через тетю Надю вместе со своим дневником… И с наказом всегда держать рядом и регулярно читать. Я впервые прочла ее в двенадцать лет, с трудом продираясь сквозь незнакомые буквы и архаичные слова, ища в них утешения. Перечитала потом пару раз – и забросила. Обещание, мысленно данное отцу, стало еще одной цепью, которую мне хотелось разорвать.

Я разглядывала пожелтевшие страницы, и в голове сама собой возникла кощунственная, меркантильная мысль: а сколько можно выручить за такой антиквариат? Даже сейчас, в пылу бунта, эта мысль обожгла меня стыдом. Глубоко в душе не хотелось продавать книжку, обрывать эту последнюю тоненькую ниточку, связывающую с отцом и с моими детскими надеждами. Но надо было рвать. Иначе я никогда не начну жить своей жизнью, никогда не стану собой! Эта книга прочитана, и я хранила ее рядом сколько себя помню. И что? Ничего… Пора оставить все в прошлом. А если захочется перечитать, всегда можно обратиться к электронной версии Библии…

Я повертела в руках тоненькую брошюрку, впервые видя в ней не святыню, не память, а просто вещь. Товар. Более пятисот лет… Для такого возраста сохранность отличная. Перевернула, чтобы посмотреть, не повреждена ли задняя обложка, и вдруг у меня перехватило дыхание!

Не может быть!

Гнев мигом улетучился из моей души, уступая место абсолютному, оглушительному потрясению.

Оказывается, все это время свидетельство было рядом! Оно всегда лежало здесь!

Я бросилась к двери, распахнула ее и крикнула в коридор что есть мочи:

– Тетя Надя! Герби! Сюда! Быстрее! Они живы! Они… жили! Они выжили!

И в ожидании их я впилась взглядом в эту строчку, перечитывая снова и снова, не веря своим глазам. Боясь, что она вот-вот исчезнет, растворится, окажется миражом. Всего несколько слов, напечатанных внизу мелким шрифтом:

«Издано тщаніемъ С. и Л. Свѣтловыхъ».