После того как я передал через Надю мой планшет и Евангелие, а Лира – флягу с молоком, у нас было не так много времени. Может быть, час мы переговаривались о том, что сделано и что еще можно сделать. И что случилось. Вернее, случится.

– Ты видел, как все они погибли? – спросила жена.

– Все, кроме «Благословенного», – ответил я, и перед моим внутренним взором вновь проплыли жуткие образы разорванных кораблей. – Это было невыносимо. Надеюсь, Крикс сумеет предотвратить катастрофу. Дядя Филипп погиб последним. Погибнет… Сложно осознать, что прямо сейчас они все еще живы. И Ванда… Элпидофторос показал мне, как она выглядела за мгновение до смерти.

– Ужасно!

– Было очень горько. В том числе и от осознания, что она так и не простила меня. И если Крикс не спасет их, не простит уже никогда…

– Дурачок ты, дурачок, – покачала головой Лира. – Разумеется, она простила тебя. Потому и вызвалась лететь с остальными. Другие явились по приказу, но Ванда и Грумант пошли добровольцами.

Получается, Лира виделась с Вандой перед вылетом? Я хотел спросить об этом, но вдруг снаружи послышались размеренные, как отсчет метронома, шаги. Без шарканья, значит, не кабрас. Я тут же схватил и спрятал переместитель в синий рюкзак. Вскоре в дверном проеме появился староста шерсов.

– Хозяин зовет вас обоих, – сообщил он, покосившись на Лиру, которая разглядывала его с профессиональным интересом ксенобиолога.

Я поднял и нацепил рюкзак на плечо.

– Мы готовы.

– Что ему от нас надо? – поинтересовалась Лира, пока мы шли за шерсом.

– Не знаю, – сказал я.

– Поделиться триу-ум-фом, – вдруг ответил идущий впереди староста.

Звучало логично, но в глубине моего существа зашевелился холодный червь подозрения. Не окажемся ли мы с Лирой заменой габреонов, когда Элпидофторос и Вуабба решат отметить успех застольем, на котором мы будем главным блюдом… Тогда я попробую воспользоваться переместителем… Элпидофторос наверняка защищен от него, и все же я предпочитал иметь при себе хоть какое-то оружие.

«Я не позволю навредить владыке», – раздался во мне мрачный голос, словно из глубины пересохшего колодца.

Прадед вышел из спячки, в которую впал благодаря моим действиям. Жаль. Ситуация становилась все хуже.

Заходя в телепортационную камеру, я украдкой перекрестился, мысленно умоляя Бога спасти хотя бы Лиру, хотя бы ее одну… А она выглядела совершенно спокойной.

Когда мы вышли на командный мостик, то увидели привычную картину. Неподвижный и огромный Вуабба, Элпидофторос рядом с ним и три голографических экрана с разными изображениями.

– Придите и узрите! – произнес он с гордостью палача, хвалящегося новым орудием пытки. – Наш общий успех!

Только тут я заметил разительную перемену на экране, отображавшем планету Муаорро. Теперь она была живой! Прадед внутри меня взревел от восторга.

А я ощутил лишь горькую пустоту разочарования.

Выходит, все уже произошло. Мы провалились на пять столетий в прошлое. Лира и я надеялись, что произойдет нечто, мешающее перемещению. И звездолет разорвет у хроноаномалии, создав то облако космического мусора, что мы видели на орбите этой планеты три года назад. Пусть мы погибнем, но он не добьется своего…

Однако он добился. Перемещение состоялось. И мы не погибли. Мы в прошлом. В мире, где нет Федерации, нет Космофлота, нет даже жалких искорок первых спутников. Человечество, все до единой души, копошится на Земле, где идет XIX век… Паровозы, парусники, конные повозки…

И стало ясно: Элпидофторос позвал нас не для того, чтобы поделиться радостью. Он хотел насладиться моими муками от осознания, что мне не удалось его остановить… Увидеть агонию моей надежды.

– Поздравляю, – сухо сказал я.

Пока он смотрел на экран, у меня оставалось несколько секунд. Несколько ударов сердца, чтобы спасти Лиру из этого ада. Ее следовало отправить прочь, но нужно знать локацию, куда переносишь объект. Все колонии Федерации сейчас – еще необитаемые планеты, на которых нельзя выжить в одиночку. И ее родной Лодвар, и моя Мигори – вообще все. Остается только Земля. Я был там лишь в одном месте, которое существовало и в XIX веке.

– Не сердись на меня, милая, – прошептал я, извлекая «гантель» из рюкзака.

– Что ты делаешь? – Она тоже шептала, чтобы не привлекать внимание Элпидофтороса.

«Это не во вред Хозяину!» – заверил я взбудораженного Прадеда, чувствуя его беспокойное ворошение на задворках разума.

– Я люблю тебя, – прошептал я, наводя на нее «гантель» и вспоминая высокие своды и древние образа святых.

Лира открыла рот, чтобы спросить или возразить, и тут ее не стало. А я украдкой начал засовывать переместитель в рюкзак, надеясь успеть спрятать, пока тварь не заметила.

Не успел.

Элпидофторос смотрел прямо на меня россыпью черных точек на своем уродливом лице. Казалось, сама вечность протекла в тишине, повисшей между нами, прежде чем его голос, холодный и липкий, нарушил ее.

– Твоя прекрасная жена… – медленно произнес он, и каждое слово было подобно удару хлыста. – Куда она подевалась?

Первый порыв, темный и трусливый, подсказывал: солги. Но нет. Ложь была бы еще одной уступкой злу, что стояло передо мной. Еще одним поражением. Я не буду врать.

– Я подумал, что она здесь больше не требуется, – произнес я и сам удивился твердости в своем голосе.

Конечно, Хозяин мог прямо сейчас отобрать у меня «гантель» и с ее помощью вернуть Лиру в этот ад. А затем сделать с нами все, что угодно его извращенной воле. Я надеялся, что ему станет не до нас, но, видимо, напрасно.

И тогда второй порыв поднялся из грязи моей души: упасть на колени, умолять чудовище о прощении, о пощаде. Но нет. Пресмыкаться перед злом я тоже не буду.

– Что у тебя? – поинтересовался Элпидофторос, приближаясь. – В твоем рюкзаке.

– Разные вещи…

«Яви ему артефакт!» – велел Прадед, и моя рука, будто сама по себе, медленно поползла в глубь рюкзака, нащупывая холодный металл.

Третий порыв, отчаянный и яростный: выхватить «гантель» и переместить Хозяина. На астероид Кесум, например. Сейчас еще безжизненный… Но нет. И Прадед не даст, и артефакт не поразит своего творца. Это его вещь.

И тут во мне произошел внезапный, окончательный перелом, и я, наконец, решился. Совершил волевое усилие, которое так долго не хотел делать и был уверен, что не смогу.

Я доверился Богу.

«В руки Твои, Господи, предаю жизнь мою. Делай со мной что Тебе угодно…»

Захочет ли Элпидофторос вырвать мне язык, как кабрасу? Переломать конечности, как сыну Гемелла? Или высосать жизнь, как из габреонов? Будь что будет. Боль, поражение, смерть – я больше не убегаю ни от чего из этого. Только бы совесть сохранить. Лишь ею я не пожертвую. И Тем, Кто мне ее дал.

Словно тугой узел развязался в моем сердце, и я ощутил себя невероятно свободным. Я глядел на приближающегося монстра и понимал, что больше не боюсь.

Мне по-прежнему хотелось жить, но, если Богу угодно, чтобы я погиб от руки Элпидофтороса, я принимаю это. Я не лучше тех, кто уже пострадал и погиб от него. И если Бог видит, что только через такой исход лежит путь к спасению моей заблудшей души, я доверяю Ему.

Не бейдж в синем контейнере был моим врагом. Не судьба. И даже не Элпидофторос. Мой настоящий враг все это время был внутри меня. Каким же незрелым и глупым я был, что защищал его… считал частью себя… считал собой… Для того, видимо, и произошло все это со мной, чтобы я его увидел и разотождествился с ним. Научился доверять Богу…

Тень Элпидофтороса уже накрыла меня, я сделал глубокий вдох…

И вдруг раздались выстрелы!

Бах-бах-бах-бах-бах!

Грохот огнестрельного оружия слился с ревом боли. Мы с Хозяином синхронно обернулись на звук и увидели, как император кабрасов разряжает обойму из пистолета Чавалы, прислонив его ствол к «стогу сена».

…Бах-бах-бах!

Какие бы ни были защитные системы на мостике, на такой дистанции, в упор, они не сработали. А может, эти системы оберегали только Хозяина.

Развернувшись к нам, кабрас с пренебрежением отбросил опустевший пистолет, и тот, заскользив по полу, остановился почти у самых щупалец Элпидофтороса. А Вуабба, чей рев превратился в жалобный писк на грани ультразвука, медленно осел на пол. Из ран в его боку пульсирующими толчками хлестала густая зеленая кровь. Одновременно с тем кабрас, прежде всегда сгорбленный, распрямился, и вдруг оказалось, что он высокий! Вровень с Хозяином или даже немного выше. Словно на миг проступило былое величие, и сейчас он действительно выглядел как император, полный спокойного достоинства…

Элпидофторос, забыв обо мне, вскинул руку, и последний из кабрасов замер, будучи скован невидимыми путами. Однако даже в этом состоянии он казался благородным. Бесстрашным. Словно памятник самому себе.

Я был потрясен этим неожиданным поворотом, гадая, зачем кабрас так поступил и что же теперь будет… Ведь пистолет ему дал я!

– Ты решил восстать? – прошипел монстр, приближаясь к кабрасу и на ходу вытягивая щупальца, что извивались как злые, слепые змеи. – Сейчас ты пожалеешь…

– Не пожалеет, – произнес вдруг чей-то голос.

Чистый, спокойный и не допускающий возражений. Он звучал прямо в моей голове или даже глубже, резонируя в самой ткани души.

В разных концах мостика прямо из воздуха явились два сгустка чистого, немерцающего света. Элпидофторос, обернувшийся к ним, вздрогнул и отшатнулся с ужасом, которого я в нем еще не видел. Он взмахнул обеими руками – и со всех сторон из стен посыпались плазменные заряды. Такие же, что убили здесь четырех землян. Огненные шары устремились к пришельцам… и бесследно растворились в их сиянии, словно капли дождя на поверхности океана.

Одно из существ плавно двинулось к Хозяину. Второе же вытянуло из своего тела нечто вроде светящегося отростка, который на мгновение коснулся стены. Обстрел немедленно прекратился. А кабрас в тот же миг снова ожил, с интересом поворачивая голову вслед за первым существом.

По мере движения оно начало менять форму, расти, все явственнее приобретая черты Элпидофтороса. Метаморфоза завершилась, когда оно оказалось прямо перед ним. И тут я поразился: то, что я всегда считал отвратительным в облике Хозяина, здесь, в этой копии, выглядело… совершенным. Прекрасным! Вид был преображен, и мне подумалось, что это, возможно, то, какими Хозяева могли бы стать, но не стали. Или то, какими они были задуманы…

– Вот и он, – произнесло светящееся существо в моем уме и, как я догадался, в уме всех присутствующих. – Потерянный кусочек пазла вернулся.

«Так вот они какие, – подумал я, – Враги Хозяев».

– Вы поймали меня, – напряженно проговорил Элпидофторос.

– Поймали, – спокойно подтвердило светящееся существо.

Ни злорадства, ни гордости. Просто констатация факта.

– Вы наконец разговариваете! – В голосе Хозяина звучали горечь и гнев. – Почему молчали ранее? Не отвечали нам. Ничего никогда никому!

– Ты ошибаешься. Мы говорили с каждым из твоего народа. Просто мы всегда это делаем непосредственно перед смертью.

Повисла тишина. Элпидофторосу дали осознать значение сказанного. Участь последнего из Хозяев решена. Пошел финальный отсчет оставшегося ему времени. Вот так внезапно и так просто. Только что он праздновал свой триумф, а теперь услышал свой приговор.

Мне пришло в голову, что кабрас действовал с этими светящимися существами заодно. Он воплотил в жизнь мой план! Устранил пилота, чтобы Хозяин не смог заметить приближение врагов и сбежать. Устроил отвлекающий маневр…

– Почему уничтожили нас? – отрывисто спросил Элпидофторос. – Из-за Белой дыры? Ради ее энергии?

– Нет. Нам нет дела до этого объекта и его энергии.

– Тогда почему же?

– А ты не догадываешься? Примечательно, как высокомерие ослепляет разум. Создания, подчинившие звезды, неспособны видеть элементарные вещи, если они касаются их самих. Последний из кабрасов мог бы исчерпывающе ответить на этот вопрос, если бы ты не вырвал ему язык. Но ответ знает не только он. Абсолютно все, находящиеся на этом корабле, кроме тебя, знают его. И кое-кто из них уже озвучивал причину. Прямо тебе в лицо. Позволь напомнить.

Существо шевельнуло светящимся щупальцем, и прямо в воздухе возникли прозрачные образы меня и Элпидофтороса. Я кричал:

– Ты садист! Вы раса садистов! Вы недостойны выжить!

– К счастью, это… – самодовольно ответил прозрачный Хозяин, – решать не тебе.

Изображение растаяло.

– Кое-кто может решать, – заявило существо. – Он решил и послал нас. Мы присматриваем за этим садом, который вы называете Вселенной. Если в каком-то месте вредители слишком усиливаются, их приходится уничтожать. Вот чем мы занимаемся. Один из вредителей убежал в далекое будущее. А наша задача – ликвидировать всех вас именно в этом временном пласте. Поэтому мы оставили хроноаномалию. Дверь специально для тебя. Факел в ночи, на который мотылек не может не полететь. И вот, наконец, ты здесь. И мы можем завершить обеззараживание этой части сада.

Я вдруг понял, вспомнив картину в кабинете контр-адмирала. Элпидофторос был волком. Эти существа – трихинеллами. А я – овцой… Их орудием. Последним камнем в триумфальной арке их победы над Элпидофторосом и всей его расой… Мне не нужно было придумывать, как сорвать его план и как сообщить о нем врагам Хозяев. Я уже был частью их плана! В этой партии действительно играет гроссмейстер, и мой ум впечатлился от размеров шахматной доски, на которой фигурами являются все живые и неживые существа во Вселенной.

– Вы уже решили, – заговорил Элпидофторос, и в его голосе звучала последняя, отчаянная попытка поторговаться с судьбой. – И все же. Что если изменюсь? Перестану быть садистом? Дайте второй шанс. Если вы лучше. Если вы добрые.

– Мы давали. Предложение было озвучено здесь, на этом самом месте.

Существо шевельнуло ярко-белым щупальцем – жестом архивиста, вызывающего нужный документ, – и в воздухе снова возникли призрачные фигуры меня и Элпидофтороса. Слова вырывались из моих уст, но говорил их не я.

– Вместо того чтобы пытаться поменять прошлое, попробуй поменять тот ужасный образ, который остался от вас в памяти многих покоренных вами рас! Ты можешь сделать немало полезного, помочь другим, спасти многих, и тогда последнего из Хозяев запомнят как благодетеля. Ты сможешь изменить имидж всей вашей расы!

Фигуры исчезли, заглушая последние слова Гемелла.

– Это сказал муаорро, – возразил Элпидофторос.

– Тот, кто решает твою участь, говорил тогда его устами. Давал тебе шанс. Мы получили приказ уничтожить расу садистов. Если бы ты прислушался к словам муаорро и последовал его совету, то перестал бы быть садистом и таким образом вышел бы из-под приговора. Мы бы оставили тебя в покое, жить новой, доброй жизнью в будущем. Но ты решил пренебречь предоставленным шансом. В эту точку – к своему поражению – тебя привели исключительно твои решения. Каждый твой выбор являлся выражением того, кто ты есть на самом деле.

Я вдруг вспомнил темные области среди звезд – сверхпустоты Волопаса, Эридана и другие… Не являются ли они результатом работы этих же светящихся существ, которые вынуждены были проводить санацию обширных участков космоса, зараженных злобными цивилизациями? Своего рода санитары Вселенной…

– Ты не должен умирать с чувством вины перед своим народом, – продолжало светящееся существо тоном, более подходящим доктору, чем палачу. – Именно они рассказали нам о тебе. Что ты сбежал. Они предали тебя в большей мере, чем ты их. Думали, будто твое присутствие изменило бы ход сражения в последней битве. Это не так. Ничего бы это не изменило. Но они намеренно рассказали нам все, чтобы нашими руками казнить тебя. Вдумайся в это. Те, ради спасения кого ты вернулся, рискнув собой, использовали именно твою любовь к ним для того, чтобы помочь нам заманить тебя в ловушку. И убить. Скажи теперь честно: действительно ли такая раса заслуживает спасения?

Элпидофторос молчал, ссутулившись и съежившись, его шишка-голова поникла, и в этот момент мне даже стало его жалко.

Станет ли он спорить?

Продолжит торговаться?

Начнет унижаться и умолять?

Попробует напасть?

Ничего из этого не произошло. Монстр выпрямился, и вдруг из мембраны его раздались странные звуки, напоминающие шелест сухих листьев под ногами, перемежаемый тихими, влажными щелчками. Я запоздало понял, что в первый и последний раз слышу язык Хозяев.

Светящееся существо поняло. Более того, перевело, озвучив в моем уме и в уме всех присутствующих значение этих слов:

«Делай что дóлжно».

В ответ оно подняло когтистую руку и положило ее на шишку Элпидофтороса, точь-в-точь как тот некогда положил руку на голову Гемелла. А затем резко сжало. Плоть Хозяина осталась нетронутой, светящиеся пальцы проникли внутрь, не разрывая ткани.

Бездыханное тело рухнуло на пол. Постояв пару секунд над ним, словно ставя мысленно точку в истории расы Хозяев, существо обернулось в мою сторону и поплыло ко мне. По пути оно стало трансформироваться, обретая человеческие черты. Мои черты! Это было мое отражение, но исправленное, улучшенное, идеальное.

Приблизившись, мой прекрасный светящийся двойник произнес:

– А ты не там, где должен быть.

Я вздрогнул от страха. Значит, теперь мой черед? Он устранит меня так же, как Элпидофтороса? Слава Богу, хотя бы Лира спасена!

Но затем я понял, что он, глядя мне в глаза, смотрит сквозь них и обращается на самом деле не ко мне. А к моему соседу по разуму! Прадед внутри меня превратился в сгусток страха.

«Пожалуйста, не надо, господин!» – взмолился он, и из голоса его вдруг исчезли высокомерие, эпичность и высокий стиль. Муаорро звучал как жалкий перепуганный старик, которого, наконец, нагнали последствия всего, что он совершил ради выживания…

«Надо», – бесстрастно ответило существо и, подняв правую руку, сжало кулак.

В тот же миг инородное присутствие в моей голове прекратилось. Чужой разум исчез. Словно из меня извлекли огромную занозу.

– Паразит удален, – спокойно сообщил мой светящийся двойник.

– Что теперь будет со мной?

– Мы отправим тебя к жене.

Душевный спазм разжался во мне после этих слов. Осторожно и почтительным тоном, чтобы это не выглядело как наглость, я осмелился спросить:

– А вы не могли бы… вернуть нас обратно в наше время?

– Можем, – ответило существо, светящееся мягким, неземным светом, – но только на этом звездолете, который мы направим обратно. А его разорвет после выхода из аномалии. Уже разорвало. Вы видели обломки на орбите. Так что возвращения вы не переживете.

Понятно. Что ж, тогда останемся здесь, в XIX веке. Неясно, что нас ждет, но это в любом случае лучше той участи, которую нам готовил Элпидофторос.

– А остальные с этого звездолета? – осмелев, спросил я. – Могут ли они тоже быть спасены?

– Могут и будут. Мы перенесем каждого на родную планету, к своему народу. За исключением его. – Существо указало пальцем на императора кабрасов. – Он избрал иной путь. Вернуться в будущее и разделить судьбу корабля.

– Но почему? – невольно вырвалось у меня.

Мне казалось, что кабрас заслуживает жизни куда больше, чем все прочие обитатели этого адского судна. Единственный, кто помог мне. Единственный, кто пошел против Хозяина. Единственный, кто не сдался.

Вместо ответа мой светящийся двойник жестом подозвал императора. Тот пошел в нашу сторону. В двух шагах от меня остановился. Тогда существо – Враг Хозяев – встало между нами и положило левую руку мне на голову, а правую – на голову кабраса. После чего я услышал в своем уме новый проникновенный голос:

– Здравствуй, Сергей!

Это был он! Кабрас! Существо установило между нами телепатический мост, по которому хлынули его мысли, его память, его неизбывная скорбь.

– Мне нет места в этом мире. В этом времени. Здесь уже есть другой я. Гораздо более молодой, только начавший свой долгий путь к искуплению в плену у Пожирателей Звезд. Мой народ уже уничтожен. Ты говорил, что хотел бы увидеть их. Я рад, что ты не увидел. Рад, что не узнал меня, когда я был императором. Тебе бы не понравилось. Мы тоже были злыми и жестокими. Не сильно отличались от Пожирателей. Просто были слабее их, и они легко уничтожили нас, как конкурентов. Убивающий Надежду думал, что рабство, боль и страдания сломали меня, но они меня очистили. Это был мой второй шанс, и я им воспользовался. Изменился. Я рад, что помог тебе. Смог стать инструментом твоей борьбы. Нашей общей борьбы.

Самопожертвование твоего друга муаорро воскресило во мне надежду. И то, как ты не сдавался, поддержало ее. Шпион, что был внутри тебя, рассказал твой план Убивающему Надежду. Я присутствовал при их разговоре и понял, что ты не сможешь его реализовать, но я могу. Во мне не было шпиона, и я знал больше, чем ты. А также мог оставаться незаметным на виду, ведь все считали, что я давно сломан. Враги Пожирателей телепатически связались со мной, увидев готовность в моем разуме. И я сделал то, что нужно, чтобы отвлечь его, пока они подлетают и проникают. Чтобы лишить последнего Пожирателя Звезд возможности к бегству.

Все получилось. Мы победили. Я увидел, как пали убийцы моего народа. Пережил их. Теперь… В этом времени мое бытие избыточно, мне нечего тут делать. – Он сделал паузу, и я ощутил невыразимую тяжесть его решения. – А в будущем есть. Одно важное задание. Последняя служба, которую я могу сослужить. То, что станет финальным смыслом моей расы, как ты и говорил.

Кабрас извлек из складок своей одежды тот самый проклятый бейдж Лиры, тускло сверкнувший бликом от моего светящегося двойника.

– Я верну эту вещь туда, где она должна быть.

Меня окатило волной леденящего понимания. Цепь замкнулась. Прямо сейчас, в этот сюрреалистический миг, я стоял у истока всех наших бедствий и нашего спасения. Тот самый шаг, который приведет к тому, что Лира найдет этот артефакт, ввергнувший нас в круговерть страданий. Я увидел начало пути, который вел/приведет к окончательной победе над Хозяевами, но был/будет полит кровью, горем и смертью…

В том числе смертью кабраса, который сейчас стоит передо мной живой!

– Но ведь можно просто бросить этот бейдж на пол! – воскликнул я. – И корабль сам отнесет его в будущее и разрушится!

– Нельзя, – спокойно ответил кабрас. – Как и все артефакты Хозяев, этот звездолет управляется разумом и волей. Он не летает в автоматическом режиме. Кто-то должен остаться, чтобы направить его обратно в аномалию. Я могу спастись лишь ценой чьей-то жизни. Если я заплачу такую цену, то снова стану как он. – Император показал пальцем на бездыханное тело Элпидофтороса. – Раз кто-то должен погибнуть, пусть это буду я.

Но я все равно не был согласен. Тогда, чувствуя это, он добавил:

– Пока я жив, живо и горе моего народа. Последние доклады моих воинов, погибавших один за другим в тщетной попытке сдержать врага. Последние мольбы моих подданных, чтобы я придумал что-то и спас их. Последние крики моих детей, которых это чудовище убивало у меня на глазах. Они по-прежнему звучат во мне, Сергей. Все эти столетия. Настало время им наконец затихнуть. Теперь, когда их убийцы повержены навсегда.

С горечью я понимал его выбор. И все же не мог смириться с неотвратимостью того, что, казалось, так легко можно было отвратить прямо сейчас!

– А нельзя ли вообще не доставлять этот бейдж? – спросил я Врага Хозяев, который уже опустил руки. – Или послать вместе с ним предупреждение мне самому о том, чтобы перестал использовать артефакты Хозяев? Или чтобы я не верил явлению Элпидофтороса в облике моего отца?

Светящееся существо очень по-человечески покачало головой и телепатически ответило:

– Нам под силу многое, но мы не можем повлиять на выбор, который делает разумное существо.

– Не можете или не хотите?

– Для нас нет разницы между этими понятиями. – Помолчав, оно пояснило: – Ничего нельзя изменить именно потому, что все уже произошло. Все выборы сделаны.

Но я не понимал. Ведь прямо сейчас мы можем повлиять на выбор кабраса! А через это – на все последующие выборы! Видя – или чувствуя – мое непонимание, существо добавило:

– Из-за хроноаномалии цепь событий, в которую ты оказался вовлечен, протекала нелинейно, но это по-прежнему цепь событий. Звенья которой связаны друг с другом волей разумных существ.

Оно замолчало, давая мне время осознать сказанное. И, кажется, я понял. Если бы мы отговорили кабраса, то бейдж бы не попал в будущее. И Лира бы его не нашла. Но раз она его нашла, значит, путешествие кабраса с бейджем уже произошло… Точно так же доктор Нейфах не смог повлиять на бейдж, отдав распоряжение Агаточке… Это как если отмотать фильм к началу – он все равно закончится так же, у него не появится другой концовки. Сейчас я просто оказался в начале фильма, финал которого только что посмотрел…

– Значит, свободы нет? – спросил я.

– Напротив. Ведь все выборы сделаны свободно.

А затем существо протянуло мне светящуюся руку и сказало:

– Передай то, что ты называешь переместителем.

Я не колеблясь подчинился.

– Ты был для нас не просто овцой, – сказал Враг Хозяев, забирая у меня «гантель». – Ты значим. И, в отличие от овцы, жив. Твои друзья и дочь ищут вас с Лирой. Хотят спасти. Шанс есть.

Чувствуя, что этот разговор может закончиться в любую секунду, я поспешил спросить о главном, пока еще можно получить ответы:

– Выходит, Элпидофторос все равно оказался бы побежден? И, получается, не имело разницы, какую позицию я займу и что буду делать?

– Для тебя имело. Зло в любом случае было бы наказано, но ты мог быть наказан вместе с ним. Если бы встал на его сторону. Стал его частью. Как твой паразит или как он. – Светящееся существо показало на труп Вуаббы.

– А Гемелл? – спросил я. – Получается, он погиб напрасно?

– Никакая настоящая жертва не бывает напрасной, особенно такая, как у него, – ответил мой двойник, и свет его как будто бы стал ярче в этот момент. – Яркая сверхновая подвига на мрачном небосводе грядущего. Он вдохновил кабраса и дал силы тебе. Ради его жертвы мы не вернем этих муаорро на их родную планету, коей вскоре суждено погибнуть, но отправим их в мир, что был обещан им последним из Хозяев. Эта раса будет спасена. Благодаря Гемеллу. Его жертва дала им будущее.

Следующий вопрос я боялся озвучивать, но все же рискнул:

– А почему вы вообще уничтожили муаорро? Они же были… безвредны.

– Мы этого не делали. Так называемые Хозяева истребили их, устрашившись, что муаорро перейдут на нашу сторону. И нанесли они превентивный удар по наущению именно того, кого ты зовешь Элпидофторосом.

Пока я ошеломленно осмыслял услышанное, мой светящийся двойник поднял и навел на меня переместитель. И мир вокруг мгновенно изменился…

…Я пошатнулся от дезориентации, пытаясь понять, где оказался. Это было большое здание, погруженное во мрак. Пахло деревом, воском и ладаном, как в храме отца Варуха на базе… Вдруг кто-то ударил меня в плечо.

– Больше никогда так не делай! – раздался рассерженный голос моей любимой жены. – Перенес меня без предупреждения! Даже не сказав куда! Бросил одну!

И прежде чем я успел что-то ответить, она вцепилась в меня, прижалась – сильная, живая, моя…

– Я так переживала за тебя! Слава Богу, что ты смог сбежать! А Элпидофторос? Он не вернет нас?

– Нет. Он уже стал историей. Все кончено. Его план провалился. Можно забыть это все как страшный сон…

По мере того как мои глаза привыкали к темноте, я различал знакомые своды и колонны и лики святых, еще не тронутые кощунственной рукой будущего. Тихо трепетал огонек лампады перед ликом Спасителя на иконостасе. За окнами ночное небо уже синело. Тьма отступала. И вдруг стало так легко и свободно на сердце, что слова вырвались сами собой, точно птица из клетки:

– Слава Тебе, Господи! Спасибо!

Какое же дивное, восхитительное, головокружительное чувство, что все закончилось! Кошмар позади. Я переживал, что Бог не слышит моих молитв. Не исполняет. Теперь я видел: Он исполнил их еще до того, как они были произнесены! Просто мне нужно было пройти по этому пути до конца, чтобы увидеть и понять.

Я просил Его спасти Лиру – и вот она, рядом. Теплая, живая, целая.

Я просил Его разрушить план Элпидофтороса – и он разрушен.

Я просил Его помочь мне не сдаться перед злом – и Бог помог.

Человечество спасено от Хозяев. Революция отменена. И даже я сам, о чем не смел и молиться, остался в живых.

– Воспою силу Твою и возрадуюсь о милости Твоей, ибо Ты был защитником моим и прибежищем моим в день скорби моей, – с чувством прошептал я строки псалма.

Этот путь не обошелся без потерь. Были жертвы. Прежде всего Гемелл… Но я вдруг вспомнил, что он взял имя в честь мученика. Он восхищался мучениками. Был рад, когда я крестил дочь в честь мученицы Софии, на глазах которой убили ее дочерей… И словно пелена спала с моих глаз, и я увидел все, что с ним приключилось, через призму вечности. И не было здесь скорби, горя и трагедии, а только слава. Ослепительная, как тысяча квазаров. И все внезапно обрело смысл и стройность, показалось по-настоящему правильным. Не воля Элпидофтороса, нет, но воля Бога и воля Гемелла. Он мечтал стать христианином, но принять водное крещение не мог. И ему было даровано пройти редким, забытым, исключительным путем некоторых древних мучеников – крещение собственной кровью. Если не в точности то же самое, то по крайней мере очень близкое к тому. И глядя через призму вечности, я понял, что это действительно была награда. Не трагедия, а триумф.

И, пораженный этим откровением, я внезапно ощутил то, чего искал и по чему скучал все эти четыре года… присутствие Божие! Могучая, всеобъемлющая, святая реальность нахлынула и заполнила меня! Глядя на лик Христа, проступающий в трепетном свете лампады, я вновь ощутил на себе Его добрый вечный взгляд, пронизывающий меня насквозь.

– Он здесь… – прошептал я Лире, вытирая слезы радости. – Милая, Он здесь!

Церковный сторож очень удивился, когда открыл утром храм и увидел, что в нем есть мы.

– А вы-то еще кто такие будете? – охрипшим голосом спросил он, судорожно крестясь. – Откудова взялись?

Мы пролепетали что-то извиняющееся и, миновав усатого сторожа, выбежали из храма.

И обрушился на нас снаружи новый, неведомый мир. Глаза, привыкшие к прямым линиям стекла и бетона, разбегались по прихотливой асимметрии деревянных построек с резными наличниками, и каждый дом, кривобокий, потемневший от дождей, казался живым существом с собственной историей. Дальше, за ними, виднелись невысокие каменные здания с колоннами и лепными барельефами. По мостовой же, вымощенной крупным булыжником, взад и вперед сновали лошади, таща за собою колесные конструкции с сидящими в них людьми. Кареты? Дрожки? Пролетки? Я вспоминал слова из прочитанной когда-то русской классики, но не мог соотнести наверняка с тем, что вижу.

А запахи! Пахло лошадьми, навозом, свежим хлебом и печным дымом. Нас оглушили звуки – цокот копыт по булыжникам, скрип отворяемых ставен на окнах, неистовый лай собак и крики извозчиков. Нестройная, но дивная симфония бытия! Казалось, сама жизнь, раздувшаяся от избытка сил, кипела на этой улице.

Но люди… вот что было всего удивительнее! Богатые и бедные, занятые и праздные, они дополняли друг друга и двигались так, что это парадоксальным образом выглядело сразу и хаотично, и гармонично. Барыни в диковинных нарядах и шляпках, похожих на цветущие клумбы, и простые женщины в платочках. Мужчины со странными головными уборами – цилиндры, картузы, – с забавно закрученными усами или волосами на щеках – вспомнил, бакенбарды! А кто-то с окладистой бородой, кто-то гладко выбритый, но с половиной очков в глазу – монокль, вот как это называлось! И при том ни у кого ни тени той деловой озабоченности, что искажает лица в Федерации, или отрешенности и пустоты, что замечена была мною на лицах землян моего времени… Здесь лица были иные: осмысленные, неторопливые, с ясным и умным взглядом, словно каждый знал свое место в Божьем мире.

И все это двигалось, шумело, жило своей причудливой, непонятной, но неудержимо яркой жизнью, от которой захватывало дух и кружилась голова.

– Это… это прошлое? – неуверенно спросила Лира.

Конечно, она все понимала, но происходящее было настолько невероятным, что требовалось подтверждение от кого-то извне. Я и сам чувствовал себя так, будто попал в исторический фильм.

– Да, милая. Это Россия, XIX век.

Поначалу пришлось очень нелегко. Мы почувствовали себя на месте Иши и Нади – каково было им осваиваться в совершенно чужом человеческом мире? А если бы не пара добрых людей, которых мы встретили, нам определенно пришлось бы еще тяжелее. Господа Эспер и Смолл буквально спасли нас в ситуации, когда мы оказались без еды, без денег, без жилья, без сменной одежды и даже просто без подходящей одежды – напомню, Лира была босиком и в пижаме, а я в комбинезоне из-под скафандра. Эти двое немолодых, импозантных и немного причудливых мужчин, а также их спутницы сами были не вполне в контексте окружающего мира. Вот и углядели в нас, видимо, родственные души. Как говорится, рыбак рыбака видит издалека…

Прав был Гемелл: Бог, заботившийся о нас с Лирой в XXIV веке, позаботился в XIX тоже. По крайней мере, ничем иным, кроме как рукой Провидения, я не могу объяснить нашу встречу с теми, кто впоследствии так сильно нам помог. Мы как раз спустились с паперти храма Святителя Николая, изумленно озираясь и обсуждая, что же нам делать, и тут едва не попали под колеса древнего автомобиля. Точнее, древним он был для нас, а для окружающих – новинкой, чудом техники. Чуть было история моя не завершилась под колесами этого «чуда», когда я, еще сам не свой, ступил на мостовую.

Долговязый господин с роскошными усами, сидевший за рулем этого тарантаса, сумел затормозить, так что я отделался легким ушибом, а Лиру, по счастью, и вовсе не задело. Сидевшие в автомобиле двое господ и две барышни мигом высыпали наружу, меня поднимать да корить за невнимательность своего возницу, которого звали просто Смолл. А тот и сам был смущен, витиевато извинялся, величая нас «дражайшими сударем и сударыней», и, дабы загладить вину, настоятельно пригласил отобедать с ними. Старинный русский язык изобиловал неизвестными мне словами и непривычными оборотами, но общий смысл уловить все же удалось.

Мы, конечно, и отобедали, и подружились с ними. Они любезно поделились одеждой. Госпожа Ассоль одарила Лиру своим платьем, а мне достался один из костюмов господина Эспера, хоть и висел на мне мешком.

А кроме одежды мы получили от наших новых друзей материальную поддержку, необходимую для того, чтобы нам здесь устроиться. В смысле, в XIX веке. Честно говоря, я до сих пор удивлен этой внезапной щедростью. Смолл говорил, что «негоже оставлять в беде пару благородных особ». Я долго думал, как они определили наше благородство? Лира считала, что по выражению лиц, но мне сдается, что просто по отсутствию на руках мозолей, свойственных здесь людям низкого сословия.

Как бы то ни было, долго пользоваться помощью наших благодетелей нам не довелось: они вообще находились в нашем городе проездом, и вскоре нам пришлось осваиваться самим. Как выяснилось, почти все наши знания и умения здесь оказались совершенно бесполезны. В XIX веке ни ксеноархеологи, ни ксенобиологи не были нужны. Единственное, что пригодилось, – это знания, которые я приобрел благодаря Гемеллу. Опыт воцерковления, участия в службах… Православная Церковь осталась одиноким мостом, перекинутым через пропасть времен, единственным, что было и в XIX, и в XXIV веке. Та же вера, та же служба, те же таинства. Я смог устроиться при храме. Сначала псаломщиком, а потом преподавателем Закона Божия в церковно-приходской школе. Лира поет в хоре на службе… Удивительно, но именно те знания, которыми меня пичкал Гемелл, в итоге оказались самыми полезными.

И вот, наконец, я решился изложить на бумаге, чем завершилась наша история. Пишу пером при дрожащем свете керосиновой лампы. Писать перьевой ручкой, кстати, оказалось удобнее, чем нашими, но эти постоянные чернильные кляксы… Никак не могу научиться писать без них. Вот и этот лист немного запачкан… Ну да ладно. Я хочу попробовать запечатать это мое письмо в капсуле времени. Вряд ли его кто-то когда-то найдет… Вернее, вряд ли его найдет та, для кого я это записал. Моя дочь. Все эти годы разлуки нас с Лирой согревают слова светящегося существа: «Она вас ищет». Значит, Драгана выжила и выросла!

Конечно, это заляпанное кляксами письмо – не единственный способ сообщить ей о нас. Мы использовали и другой. Через Евангелие. Если Богу будет угодно, какое-то из сообщений достигнет ее…

Все четыре года, начиная от судьбоносной встречи с Игорем Владимировичем и до падения Элпидофтороса, я пребывал в состоянии постоянной тревоги. Она, подобно назойливому мотиву, звучала в самой сердцевине моего существа, окрашивая все впечатления в свой особый, мрачный тон. Но теперь наконец тревога ушла, и я ощутил глубокое, всеохватывающее чувство покоя, которое не покидает меня ни при встречающихся в нынешнем времени сложностях, ни при размышлениях о дочери. Не от равнодушия, а от понимания, что хотя я не могу контролировать всего, но есть Тот, Кто может, и у Него это получается гораздо лучше, чем у меня.

Ум ученого не может остановиться в познании. Так что я продолжаю изучать, хотя и понимаю, что вряд ли с кем-то еще, кроме Лиры, смогу поделиться результатами своего исследования. В каком-то смысле я воплотил предельную мечту любого археолога – не гипотетически воскрешать прошлое по окаменелым останкам, но узреть его как настоящее, изучать предков в тот миг, когда они еще не стали предками, а были просто людьми, трепетными и живыми в потоке времени, не знающего своего исхода.

По мере изучения первоначальная эйфория постепенно улетучивается, и взору все чаще предстают язвы общества, те ростки зла, которые в итоге прорастут и принесут горькие плоды: моральная деградация, война и раскол человечества. Видно и то доброе, здоровое, что могло бы побороть, заглушить эти ядовитые ростки, но, как мы знаем, не заглушит. Однако за всеми этими декорациями я смог прозреть саму душу сего времени – душу темную, болящую, но бесконечно живую.

Куда как более живую, чем в то время, из которого пришли мы.

Долго думал я над тем, что смогу изменить здесь, воспользовавшись знанием будущего. И даже пытался что-то сделать в этом направлении. Безуспешно. По той самой причине, о которой говорило светящееся существо: все уже произошло. Я-из-будущего XXIV века жил в том мире, в той истории, которая сложилась с учетом того, что я-из-прошлого сделал в XIX веке. Я не смогу сделать ничего нового, потому что я уже все сделал…

Но, как говорил Гемелл, хотя я не могу изменить мир, я могу изменить себя, свою душу. И этим я стараюсь посильно заниматься.

Это время помогло мне посмотреть со стороны на наше собственное. И что-то стало четче видно на расстоянии. Удаление на полтысячелетия позволило проступить очертаниям судьбы, ранее скрытым от меня в водовороте событий.

Хотя нет.

Не судьбы.

Суда Божия.

Я много скорбел о гибели большей части Космофлота, особенно дорогих мне людей. Очевидно, Криксу не удалось предотвратить катастрофу, иначе бы она не разверзлась на моих глазах. Но все уже свершилось, как объяснило мне то светящееся существо, и прошлое, подобно застывшей лаве, не подлежит изменению.

Но осмыслению оно подлежит.

Так почему это произошло? Почему Бог позволил Элпидофторосу совершить то, что он задумал, и не позволил мне помешать этому? Речь не о смыслах всех погибших, а об одном моем действии – попытке предотвратить катастрофу – и том, что она провалилась.

Какой за этим стоял смысл?

И постепенно во мне стало прорастать понимание – медленно, подобно растению, пробивающемуся сквозь толщу минувшего, чтобы увидеть солнце настоящего.

Лира говорит, что лет через двадцать или уже меньше здесь, в России, разразится революция и кровопролитная гражданская война со многими ужасами. Я не особо учил земную историю ХХ века, но она учила и кое-что помнит. И вот, когда волнение моих чувств поутихло, уступив место медленному процессу осмысления, я задался вопросом: а что было бы, если бы армада не оказалась разгромлена?

И ответ пришел со всей печальной очевидностью.

Если бы меч Космофлота не был сломан у Черной планеты, он бы непременно обагрился человеческой кровью. Узнав о революции, командование начало бы новую операцию по усмирению Земли. Но земляне теперь оказались бы готовы, и легко бы не получилось. Внутренним взором я видел, как под этим мечом рождается не порядок, а новая, еще более страшная смута, длящаяся десятилетиями междоусобная война. А может, и столетиями, как у таэдов. И сколь бы я ни любил Космофлот, нужно признать: они бы не знали пощады.

Это уже произошло со Спецконтролем. Я долго прятался от неудобной правды, лелея надежду, что дядя Филипп имел в виду дипломатию, когда говорил про «усмирение троллей». Но слова Келли явили предо мной реальность как она есть, во всей кровавой неприглядности. Мои действия, конкретно побег с Сальватьерры, косвенно спровоцировали истребление значительной части оперативников Спецконтроля. Поэтому Келли хвалил меня. И если Космофлот так безжалостно расправился со своими, с гражданами Федерации, то с «земными деградантами» он тем более не стал бы церемониться.

Так что, возможно, тем, что Бог позволил всем этим матросам и офицерам погибнуть как героям у TrEs-2b, Он уберег их от того, чтобы стать участниками братоубийственного кровопролития. От превращения в палачей. А все человечество – от краха, который бы за этим последовал. Надеюсь, что таэды справились, и революции не произошло.

Конечно, может быть и другая причина. Целых двадцать тысяч причин. Но для себя я ответ получил. И чувствую в нем правду. Грустную и правильную, как большинство правд. Обычно воин умирает на войне, чтобы ее закончить. Они же погибли ради того, чтобы война даже не началась. И в этом я вижу не жестокость, а милосердие. Тысячи стали жертвою, чтобы спасти миллионы или даже миллиарды, но прежде всего – чтобы спасти самих себя от того, чтобы стать орудием уничтожения себе подобных.

Лира, услышав это, спросила:

– Почему же в других случаях войны и междоусобицы не были остановлены подобным образом?

Не знаю. Если я едва нащупал возможный ответ про одно событие, то где уж мне постичь сокрытые в Промысле Божием причины всех прочих событий человеческой истории? Но мне приятно думать, что, быть может, воины Космофлота в глазах Создателя оказались более достойны.

Странно это все. Здесь, в моем нынешнем сейчас, они еще не погибли. Потому что пока даже не родились. Их жизнь лежит в будущем, которое для меня стало прошлым. И я, пленник этого парадокса, снова и снова ловил себя на мысли: а нельзя ли как-то все же докричаться до них через полутысячелетнюю пропасть, предупредить? Если не всех, то хотя бы Ванду? Дядю Филиппа? Но ткань времени не имеет изнанки, и мой ум так и не нашел способа.

А потом, когда за нагромождением жестоких фактов проступил их экзистенциальный смысл, я осознал: лучшая дань памяти погибшим – даже не пытаться переписать эту трагедию. Не отнимать их подвига. Не поправлять Гроссмейстера, ведущего партию человеческой истории к окончательной победе, после которой Он воскресит всех умерших и, как сказано в Апокалипсисе, «отрет каждую слезу»…

Но вот уже лампа начала чадить, керосин кончается, и я хочу успеть написать последнее. Через непроглядную толщу веков, разделяющую нас, мы хотим, чтобы ты знала.

Милая доченька, у нас все хорошо, не беспокойся о нас.

Мы тебя очень любим.

Январь, 2026