После вылазки на Землю примерно полтора месяца не происходило ровным счетом ничего. Элпидофторос не удостаивал меня своим вниманием; император кабрасов и староста шерсов более не появлялись. Обо мне словно забыли, заточив в пределах палубы жилого блока. Я и впрямь ощутил себя ключом, который положили в ящик до тех пор, пока не понадобится.

Поначалу мне казалось, что это хорошо. Раз у меня больше времени, значит, больше шансов, что я придумаю, как сорвать план Элпидофтороса.

Чтобы не поддаться хаосу безделья и уныния, я установил себе строгий распорядок дня. После пробуждения мылся и брился, используя бритву погибшего землянина. Затем следовала молитва, а после – пробежка, ровно десять кругов по палубе. Здоровался со всеми жильцами, кто попадался на пути. Отвечали только маленькие габреоны, которые что-то весело чирикали и махали своими гибкими ручками-щупальцами. Я представлял, что они так мило здороваются со мной, и потому приветствовал их с особой сердечностью.

Перестал это делать после того, как Прадед сварливым тоном объяснил, что они на самом деле говорят: «Прекрати акустические истечения!» Или, если коротко: «Заткнись!»

С шерсами и муаорро тоже перестал здороваться. Они просто игнорировали меня, и я решил отвечать им тем же.

После пробежки я завтракал пайком из синего рюкзака, который некогда передал «отцу». Затем, достав планшет и подключив его к одному из пауэрбанков, работал над созданием этих записей. Да, именно тогда я начал это делать, лелея надежду, что скрупулезное восстановление событий прошлого поможет обнаружить некий упущенный мною ранее ключ к спасению, к тому, как сорвать план Элпидофтороса. Увы, обнаружил я в итоге лишь собственную непроходимую тупость.

Затем я шел «гулять» – опять десять кругов, но теперь не бегом, а шагом. Размышлял о плане Хозяина и вообще о манере его действий, пытался понять эту тварь.

Наступало время обеда, для которого я готовил на газовой горелке незатейливые блюда из земных припасов – суп или кашу с сухофруктами. В общем, что-то горячее.

После обеда читал Евангелие от Марка. Это была моя единственная бумажная книга. Планшет, конечно, содержал обширную библиотеку и фильмотеку, но я не мог позволить себе расточать заряд пауэрбанков, чей ресурс был ограничен и невосполним в условиях корабля. Розеток ведь тут не было. Попытки использовать крошечную солнечную панель ни к чему не привели – здешний свет был слишком слаб.

Читать снова и снова одну и ту же книгу – в подростковом возрасте я такого не понимал. Я тогда же впервые прочитал все четыре Евангелия, а когда бабушка предложила прочитать снова, с недоумением ответил:

– Я ведь уже знаю сюжет. Иуда предал, Христа распяли, Он потом воскрес и улетел на небо. Зачем перечитывать?

Я даже удивлялся тому, что евангелисты при первом упоминании Иуды сразу же добавляли, что он и предал Иисуса. «Зачем спойлерить? – думалось мне. – Придержали бы интригу до конца».

Бабушка сказала, что я просто мелкий и не понимаю, что люди читают Евангелие не ради сюжета. Потом, мол, повзрослею и пойму. Не знаю, достаточно ли я повзрослел к тридцати годам, но тогда, в те полтора месяца, Евангелие стало для меня спасением. Способом хотя бы на краткое время убежать с корабля Хозяев.

Бережно открывая пожелтевшие страницы, я начинал читать: «И опять начал Иисус учить при море; и собралось к Нему множество народа, так что Он вошел в лодку и сидел на море, а весь народ был на земле, у моря. И учил их притчами много…» И в эти моменты уходило на задний план все, что угнетало меня снаружи и что терзало внутри, и я как будто оказывался там, на берегу Галилейского моря. Стоял в толпе, щедро залитой солнечным светом, смотревшей на Иисуса в лодке и слушавшей Его притчи… Это приносило успокоение и утешение. На какое-то время.

С удивлением я заметил, что каждое прочтение было событием, в ходе которого неизменный текст порождал новые смыслы, актуальные для текущего контекста. А еще при каждом новом чтении попадались стихи, которые я как будто видел впервые! Удивительно.

После чтения Евангелия я еще немного работал – перечитывал свои заметки, иногда что-то добавлял, но чаще просто упорядочивал написанное ранее. Новой информации более не поступало. С Прадедом мы почти не разговаривали. Я рылся в обрывках его памяти, но они были подобны высохшему руслу – ничего ценного, только пыль былых времен.

Что касается моих мучительных попыток найти выход, Прадеду не о чем было беспокоиться и не о чем докладывать Элпидофторосу. Потому что я ничего не мог придумать. У меня были газовые баллоны и зажигалки; соединив их вместе, я мог бы устроить взрыв, но это нанесло бы жилблоку даже меньше ущерба, чем ему уже нанесло время. Оставило бы лишь пару больших подпалин. Здесь не было ничего ценного для Хозяина. А добраться до двигателей или иных важных узлов корабля я не мог.

В конце дня была небольшая прогулка (четыре круга по палубе), во время которой я читал наизусть вечерние молитвы. Затем ужин из батончиков, принадлежавших убитым солдатам. Чай. Импровизированный душ холодной водой с помощью миски.

Перед тем как отправиться спать, я ножом выскребал на стене черточку. Это значило, что прошел еще один день. Черты я резал рядами по десять. Видел так в кино про заключенных. Способ хороший. Мой персональный календарь, защита от временнóй дезориентации. Когда все дни на одно лицо, легко потеряться. Не раз и не два именно эти черточки помогали мне понять, сколько же времени прошло.

Ближе к потолку я выскреб в стене большой восьмиконечный православный крест – точку опоры для взгляда во время молитвы. И хотя шансов на то, что кто-то из людей прочитает это, не было, я также вырезал сообщение о себе. Имя, звание, когда попал сюда… Послание в бутылке, брошенной в океан космического равнодушия.

Постепенно становилось хуже. Обстановка угнетала все больше. Прадед почти все время молчал, и я действительно чувствовал себя одиноким. Наверное, на необитаемом острове это бы не переживалось так остро, как среди разумных существ, которые просто игнорировали меня. Худший вид невидимости – это когда тебя не видят не потому, что не могут, а потому, что не хотят.

Это было странно. Хозяин обязал некоторых из них выучить наш язык. И вот на корабле появился человек! Неужели не интересно пообщаться с тем, чей язык тебя заставили выучить?

Но если их не интересую я, почему их не интересуют хотя бы мои вещи? У меня их много, а у остальных почти ничего, судя по их каютам. Я готов был поделиться, но они ни о чем не просили.

Во время прогулок я заглядывал в жилые каюты через открытые входные проемы. Пытался понять жизнь соседей, уловить в ней хоть что-то знакомое. Ученый во мне не умер.

Никто, кроме меня, не писал и не царапал ничего на стенах. По большей части они спали. Иногда молча сидели, глядя в стену перед собой. Габреоны часто ходили друг к другу в гости, шерсы тоже. Только к своим, и не больше двух особей в каюте. Разговаривали на своих непонятных языках. Один раз, проходя мимо, я увидел, как двое шерсов то ли боролись друг с другом, то ли делали третьего шерса, не успел понять – быстро отвел глаза и прошел мимо.

Другим тут определенно было не так одиноко, как мне. Я оказался единственным человеком, и со мной никто не общался. Словно с прокаженным.

Однажды, наконец, осенила меня отчаянная мысль, как вырваться из этой проклятой клетки. Она пришла мне в голову, когда я скользил взглядом по коврикам шерсов и увидел, что некоторые из них скрутились и стали немного похожи на веревки.

Я тут же отбросил эту идею и даже мысленно высмеял ее как нелепую и опасную. Потому что Прадед бодрствовал. Дождавшись, когда он уснет, я при-ступил к делу – начал связывать друг с другом коврики. Вышло нечто вроде самодельного каната. Трясущимися руками проверял узлы – не хватало еще, сорвавшись, разбиться в лепешку о дно пропасти.

Узлы держали. Поручень тоже казался крепким, хотя, конечно, риск сохранялся. Идея и впрямь была опасная. И вот перемахнул я через перила, застыв на самом краю. Правой рукой вцепился в свой жалкий канат, левой – в холодный поручень. Ох, как же страшно было отпустить руку и шагнуть в пустоту! На несколько постыдных мгновений захотелось все отменить и вернуться обратно. Но потом я вспомнил Гемелла и решился.

– Господи, сохрани! – прошептал я, шагая в пропасть.

Я повис, отдав всю тяжесть тела на эти тряпичные узлы. Они натянулись, затрещали, но выдержали, как и грубая ткань, принадлежавшая когда-то мертвым шерсам. Я, как обезьяна, пытался зацепиться за веревку ногами, чтобы немного разгрузить дрожащие мышцы рук, и начал неспешный, мучительный спуск. Зрелище со стороны, должно быть, было жалкое и уродливое, а внутри – мучительное. С детства не лазил я по канатам.

И все же удалось спуститься достаточно, чтобы ногой нащупать поручень нижней палубы. Еще несколько секунд смертного ужаса, пока я не раскачал маятник своего тела и не совершил заключительный прыжок.

Есть!

Удалось!

Я грузно ударился о стену, но то была пустяковая цена. Главное – не сорвался, не рухнул в пропасть.

Я сбежал!

Вот так тебе, Элпидофторос!

Вспомнилась древняя картинка, изображавшая человека, который проникает за небесный свод. На адреналине я ощущал себя так, словно сделал нечто подобное.

С опаской прислушался к себе – не проснулся ли Прадед? Пока вроде нет. Я собирался осмотреть эту палубу. Коридор был вылитый двойник моего, те же равномерно расположенные зияющие проемы. Но сердце упрямо надеялось отыскать тут нечто особое, полезное для моего плана.

Внезапно из ближайшего проема вышла фигура существа, привлеченного шумом моего падения. И фигура эта была до боли знакомой.

Передо мною стоял таэд!

– Иорао! – выпалил я.

Приветствие по-таэдски. Одно из немногих слов их языка, которые я запомнил.

– Иорао, – ответил он.

У меня аж кровь в виски ударила – он говорит со мной! Откликнулся! Наконец-то живой контакт!

– Эноареоло Велоу, – представился я по-таэдски, показывая на свою грудь пальцем.

В ответ он лишь склонил голову набок. Надо сказать, что его бронекостюм отличался и цветом, и дизайном от обеих фракций, что я видел на Фомальгауте-2. Я знал, что таэды живут на разных планетах, и тот, что стоял передо мной, очевидно, был не с Фомальгаута. Имя мое ему ни о чем не говорило.

– Меолу иэре, – выдавил я из памяти еще одну таэдскую идиому.

Дословно это означало: «Вы уже поели?» Вежливый вопрос для поддержания разговора, что-то типа нашего: «Как дела?»

– Уо, – ответил он.

Это слово я знал: «Да». Но тут мой скудный запас таэдских выражений иссяк. Мы стояли и молча разглядывали друг друга.

– Может, тебя тоже заставили выучить мой язык, и ты его понимаешь? – спросил я по-русски, почти не надеясь.

– Уо.

Ого! Он понимает! Удача за удачей! Я решил идти напролом:

– А знаешь ли ты, где у этого звездолета аккумуляторы?

– Уо.

– Можешь провести меня к ним?

– Уо.

– Отлично! Я готов идти!

Таэд развернулся и пошел вдоль коридора. Я с энтузиазмом последовал за ним. Конечно, осознавая, что это еще не победа. Вот приведет он меня сейчас к аккумуляторам, и что я с ними сделаю голыми руками? Устройства Хозяев выдерживали даже экстремальные условия внутри ядерного реактора. И даже если бы я догадался, как уничтожить аккумуляторы, рядом с ними наверняка ошивается кто-то из экипажа, кто определенно помешает это сделать.

И все же я был в восторге от возможности действовать и собрать больше информации, критически важной!

Таэд подвел меня к телепортационной камере, мы вошли в нее, а потом вышли уже на другой палубе. Мой новообретенный спутник уверенно зашагал направо, и я поспешил следом. Выглядело тут все до тошноты знакомым, но я знал, что многие палубы жилблока идентичны. Пока мы шли мимо дверных проемов, я гадал, где же тут могут скрываться аккумуляторы?

И вдруг он остановился возле одного проема. Я заглянул внутрь – и обомлел: знакомый синий рюкзак и православный крест, что я вырезал на стене. Оглянулся – и увидел свой самодельный канат, все еще болтавшийся на перилах.

– Ты вернул меня к моей каюте.

– Уо.

– Но это не аккумуляторы!

– Уо.

– Ты можешь провести меня к аккумуляторам?

– Уо.

– Так проведи!

– Ле.

Это слово я тоже помнил: «Нет». И тут до меня, наконец, дошло.

– Ты можешь провести меня к аккумуляторам, но не проведешь?

– Уо, – подтвердил таэд и, развернувшись, оставил меня в одиночестве.

Еще более тягостном, чем до вылазки на нижнюю палубу.

Но более, чем одиночество, в следующие дни меня угнетало неумолимо растущее осознание собственного бессилия. Я ничего не мог придумать. Ни как остановить Элпидофтороса. Ни как сбежать отсюда. Ни как предупредить Космофлот о чудовищных угрозах, включая ту, что со стороны Земли. Возможно, земляне уже начали свою проклятую революцию. Возможно, они победили. Возможно, Лира с Драганой при этом пострадали… А я не могу даже связаться с ними…

Как я уже упоминал, до того как Драгане исполнится годик, мы решили отмечать ее месячные «дни рождения». Первый «день рождения» без них я отметил на «Отчаянном», пока летел спасать отца. Второй – уже на звездолете Элпидофтороса. Тогда я еще боролся. Не поддавался отчаянию. Прочитал дополнительные молитвы о дочке и жене.

А затем, месяц спустя, я встретил третий месячный «день рождения» дочки в ее отсутствие. Мы с Лирой всегда приносили тортик и ставили на него свечку. Я сложил квадратом внахлест несколько батончиков, а посередине воткнул горящую зажигалку одного из мертвых солдат. Затем включил планшет и открыл на нем фотографию дочки.

– С днем рождения, крошечка моя, – с тяжелым сердцем произнес я, чувствуя, как слова распадаются в равнодушном молчании камеры.

Она растет без меня, открывает для себя мир, а папы нет рядом, я не часть этого мира. Она выучит слово «папа», даже не соотнося его с кем-то живым. В лучшем случае с фотографией, которую ей покажет Лира… Изображение станет для нее лишь обозначением пустоты, отсутствия.

– За что? – горько спросил я у Бога, глядя на неровный крест, вырезанный мною в холодной стене.

За что это мне, я понимал, но за что такое ей? Она-то чем согрешила?

Ответом была лишь тишина. Здесь всегда тихо, но никогда нет полной тишины. Какие-то непонятные шумы, чьи-то шарканья в коридоре, мерный гул на грани слышимости – все это раздражало.

Руки сами сжались в кулаки. «У нее мои глаза», – подумал я, опять взглянув на фотографию.

Сегодня Драгане десять месяцев. Я уже не мог вспомнить, как звучит ее смех. Память отказалась, предав меня. Я снова посмотрел на свой импровизированный торт. Огонек зажигалки тревожно задрожал и погас. Почти одновременно с этим погас и экран планшета, переходя в спящий режим. Лицо дочки сменилось чернотой, и в этом черном зеркале отражалось лишь мое изможденное лицо с воспаленным взглядом.

Именно это меня и доконало. Я наплевал на свой распорядок и весь день просто лежал на куче ковриков. Отчаяние, густое и черное, как деготь, затопило меня. Все казалось бессмысленным. Моя дочка растет без меня. Моя жена не знает, что со мной. Я ничего не могу сделать, чтобы их защитить.

Даже молиться не хотелось. Я молился все это время – и ничего. Бог не вмешался. Не послал ни ответа, ни знака… Возможно, Элпидофторос – действительно наказание от Бога, которое будет спущено на грешное человечество. Может, воля Божия в том, чтобы Хозяин победил? И чтобы я сгнил здесь? Или сошел с ума…

Моя рука сама потянулась к рюкзаку. Я достал пистолет Чавалы. Тяжелый, холодный, реальный. Глядя на него, я задумался над самым простым и быстрым способом лишить Хозяина ключа.

«Молю, не надо! – встрял вдруг Прадед. – Он лишь заменит нас другими человеком с муаорро».

Не обращая внимания на его слова, я продолжал смотреть на оружие в моей руке, думая, что это вывело бы из тупика. Всего одно движение. Один выстрел. На несколько секунд я развернул пистолет к себе и уставился в черный зрачок дула. Дверь в ничто… Единственный способ сбежать туда, откуда Элпидофторос меня точно не достанет. На миг я вообразил тишину, что последует за грохотом…

А потом с отвращением сунул пистолет обратно в рюкзак. И отпихнул его подальше.

Я не сделаю этого потому, что это грех.

Я не сделаю этого потому, что знаю, что на самом деле после этого страдания не закончатся, а начнутся с новой силой и будут продолжаться вечно.

А еще я не сделаю этого потому, что это самое предельное, всеобъемлющее и бесповоротное поражение, какое только может быть. И не только мое. Это станет поражением всех, кто меня любит. Это был бы выстрел в них. В Лиру. В Драгану. В маму. В Катю. Рано или поздно до них дойдет эхо этого выстрела – весть о том, что я сделал, – и пронзит самой горькой болью. Я не позволю им испытать ее. Пусть я ничего не могу изменить в глобальном противоборстве, но по крайней мере я могу не допустить их поражения. Пусть плохо будет только мне, но не им. Я не стану передатчиком этой боли на моих близких. Не дам миру еще одну причину для слез. Как бы тяжело ни было, главное – самому не становиться источником скорбей для других… Даже если это последнее, что ты можешь сделать.

Второй день я провел почти не вставая, в неподвижном созерцании собственного прошлого, что разворачивалось передо мной на экране планшета. Я вновь перечитывал свои старые записи, сделанные в ту пору, когда был черным ксеноархеологом, и с изумлением обнаружил, что даже враги предостерегали меня.

Они были правы!

И Босс, сказавший: «Будучи ничтожеством, ты вообразил, что можешь принимать решения, касающиеся других людей». И Зверев, крикнувший: «Ты рискуешь всем человечеством ради себя и своей прихоти!»

Так оно и было, но я, в ослеплении гордыни, отказывался видеть.

Вся цепь ужасающих событий, звено за звеном, восходила к моему «да» на вопрос Игоря Владимировича, когда он вербовал меня в нелегальную экспедицию Босса. А я ведь мог ответить «нет», и ничего бы этого не произошло.

Или же, скорее, к моменту, когда мы с Келли отклонили предложение Герби забрать «замороженных» неккарцев и улететь с аванпоста, не заходя внутрь. Могли ли мы так поступить? Могли! Сказали бы Боссу, что там было только это. Находок с неккарского звездолета с головой хватило бы. Келли тогда спросил меня. Мое слово стало решающим.

Скажи я иначе – и не сошла бы эта лавина горя, целый каскад лавин, череда смертей и утрат. Я не начал бы пользоваться артефактами, и Элпидофторос не учуял бы нас, человечество, дотоле скрытое от него. Гемелл был бы сейчас в стазисе на том аванпосте. Лира по-прежнему водила бы грузовики на орбиту Лодвара и обратно. Тихон Зверев был бы жив. Как и более двухсот его коллег, погибших в бою у станции Ы-431. А также капитан Варма, Немезиан и другие.

С другой стороны, Босс продолжал бы действовать, неся людям в разных колониях горе и, вероятно, смерть. Таэды продолжали бы гибнуть в братоубийственной войне. Не появилась бы Драгана… И Маргарита. Иши и Надя остались бы статуями. А Крикс и Сидни по-прежнему были бы преступниками.

Долгое время я пытался убедить себя, что чаши весов склоняются в сторону добра, что благие последствия перевешивают ужасные. Но с появлением Элпидофтороса все мои жалкие расчеты этой моральной бухгалтерии рухнули… Беда, нависшая над всеми разумными существами нашей галактики. Как такое можно уравновесить? Чем?

Желая отвлечься, я включил подборку музыки, которую мне дал Иши. Но мрачные песни лишь глубже вгоняли в трясину отчаяния, и я пролистывал их, пока не наткнулся на инструменталку, посвященную погибшей колонии на Вердианте. В первые десятилетия расселения в космосе возникло много человеческих поселений, но далеко не всем из них удалось добиться успеха. Многие поплатились жизнями, стремясь обрести свое место среди звезд. Трагедия Вердианта стала самой масштабной, когда внезапное стихийное бедствие уничтожило сначала звездолет, а затем и застрявших на планете людей. Виолончель и арфа плавно вели скорбный диалог, слагавшийся в торжественно-плачущую мелодию, и она вдруг давала небольшое облегчение, будто впитав в себя часть моего уныния. Я слушал ее по кругу, снова и снова, весь оставшийся день, пока не иссяк заряд пауэрбанка и каморка не погрузилась в давящую тишину.

Проснувшись на третий день, я заметил нечто странное: дагонский крест лежал отдельно, на одном из рюкзаков землян. Я не мог припомнить, когда снял его с себя. Но в конце концов решил, что это неважно.

В этот день я тоже не помолился. Зачем? Ведь Бог не исполняет моих молитв. Я не говорю «не слышит» – будучи всеведущим, Он, разумеется, осведомлен об их содержании. Я не говорю даже «не отвечает» – читал у преподобного Ефрема Сирина, что не бывает неотвеченных молитв, и, если Бог не дает просимого, это не значит, что Он не ответил. Это значит, что Он ответил «нет».

Я прекрасно понимаю, что Бог свободен в Своих решениях ничуть не менее, чем я сам; и как я не исполняю всякую обращенную ко мне просьбу, так и Он имеет полное право сказать «нет». Моя вера, мои добрые дела – это не монета, которой можно купить расположение Бога. Обязать Его быть на моей стороне.

И все же я был подавлен. Меня угнетало то, что не ощущается никакой поддержки от Бога именно тогда, когда я больше всего в ней нуждаюсь. Когда я молился втихаря, будучи атеистом или агностиком, все мои молитвы исполнялись. А сейчас, когда я верующий, – ничего. Сплошное божественное «нет».

Помню, как-то мы с Лирой смотрели фильм, какую-то драму. Мой внутренний сосед, муаорро считал это пустым времяпрепровождением и грехом праздности, но один эпизод пришелся ему по душе. Двое мужчин играли в шахматы в парке. Собрались зрители. Мальчик в красной куртке стал болеть за игрока постарше. Он подсказывал ему ходы и страшно огорчался, когда видел, что тот не слушает советов и ходит по-своему. Когда после одного такого хода старик потерял фигуру, мальчик сокрушенно воскликнул:

– Ну все, теперь ты проиграешь!

Каково же было его изумление, когда следующим ходом старик поставил противнику мат. Он оказался гроссмейстером и именно теми ходами, что казались мальчику ошибками, вел партию к победе.

«Вот это прямо ты в своих молитвах Богу. – Конечно, у Гемелла не было чувства юмора, но тогда в его тоне звучало удовлетворение, граничащее с весельем. – Как этот мальчик. Любишь указывать, что Ему следует делать и как именно».

В этом было зерно правды, и оттого звучало особенно обидно. Я ответил:

«Ты, конечно, скажешь, что надо доверять Богу больше, чем себе. Однако это не так-то просто, особенно когда ты не зритель, а одна из фигур на доске».

Гемелл сказал: «Да, надо доверять. И чем сложнее это сделать, тем ценнее такое доверие и тем больше благодати Божией оно привлекает в душу. Твоя проблема в том, что ты в Бога поверил, а довериться Ему так и не хочешь. Из-за этого ты, перестав быть неверующим, и верующим в полном смысле слова не стал, а завис посередине. Жалкое зрелище. Ни рыба ни мясо, как у вас говорят.

Если ты уже веришь в то, что существует Творец Вселенной, Который находится вне времени, все знает, все может и при этом любит тебя и ведет к спасению, то что мешает довериться Ему в том, что Он наилучшим образом направит обстоятельства твоей жизни? Разве рационально считать, что ты лучше знаешь, как и что Бог должен делать?»

Я возразил, что беспокоюсь не о себе, а о Лире, на что Гемелл сказал, что Бог любит ее больше, чем я, и заботится о ней сильнее, чем я когда-либо смогу.

– Значит, и вовсе ни к чему молиться, – мрачно произнес я, размышляя над тем нашим давним разговором.

Лучшим поведением для мальчика в красной куртке было бы воздержаться от советов и просто наблюдать за игрой.

Келли сказал, что в молитвах просит Бога разрушить Федерацию. А я в то же самое время просил Его о прямо противоположном. В конце концов, Господь и без наших подсказок разберется, что делать.

Так что я перестал молиться. Совсем.

Единственное, что я не прекратил делать в те дни, – читать Евангелие. Мне по-прежнему хотелось куда-то сбежать с этого проклятого корабля, хоть ненадолго. Пусть даже в евангельский рассказ. Когда я читал его, внутренняя тьма, обступившая меня, ненадолго рассеивалась.

Я вспомнил, как Гемелл втолковывал мне необходимость чтения Библии, даже этих древних, ветхозаветных повествований. А я возражал: «Какое мне дело до истории еврейского народа? Зачем ее узнавать? Какая разница, кто там что сделал на далекой Земле несколько тысяч лет назад?»

«Это не история еврейского народа, – терпеливо отвечал Гемелл, – а рассказ о том, как Бог действует в человеческом мире, и в этом рассказе история еврейского народа и соседних с ним – египетского, сирийского, персидского, вавилонского – является просто местом действия, декорациями. Бог в полной мере непознаваем по Своей природе, но именно через Его действия в мире мы можем познавать и понимать Бога, насколько это доступно для тварного ума. Так что чтение Библии – это акт богопознания».

Понять Бога… Гемелл говорил, что существование Откровения – это свидетельство того, что Бог желает быть понятым Своим творением. Вообще потребность быть понятым – фундаментальная для любого разума.

Что ж, было нечто, что я действительно хотел понять. Почему Бог допустил, чтобы Гемелл был убит? И именно так? Увидев мучения и смерть собственного сына? Есть ли что ужаснее? Что может быть страшнее этого? Такова награда за веру? За верность?

Да, он погиб как герой.

Не сдался.

До конца остался верен себе.

Своим принципам.

Богу.

Через это Гемелл духовно победил Элпидофтороса, показал, что тот не имеет власти над ним, не способен заставить подчиниться.

И все же… не слишком ли жестоко было сталкивать его с такими ужасными обстоятельствами? Неужто нельзя было иначе?

И вот, перечитывая Евангелие в эти мрачные, депрессивные дни, я дошел до описания того, как Иуда предал Христа. Как Его схватили враги, как издевались над Ним, а затем подвергли страшной пыточной казни. И вот Он висит на кресте, умирая в муках, а они пришли поглазеть и понасмехаться!

Не думаю, что душа Элпидофтороса чернее этих душ. Хозяин очень жесток, но прагматичен, а вот эти, что глумились у креста… чего ради было это делать? Даже если ты ненавидел Иисуса, считал Его своим врагом, но вот, ты победил, твой враг повержен, Его казнят, и притом мучительной казнью. Разве недостаточно? Чего ради добавлять еще от себя порцию издевательств? Тут нет никакого прагматизма, это не зло как инструмент для чего-то, это просто зло ради зла. Зло не как средство, а как самоцель. Эти люди моему внутреннему взору предстали как своего рода копии TrEs-2b в духовном мире.

Но почему Он Сам пошел на это? Даже если для спасения людей нужна была смерть, то почему не быстрая, не простая? Есть ведь и более милосердные виды казни. Почему Он не просто пошел на смерть, но вошел в самую бездну человеческого зла и ненависти? В самые глубины страдания?

И вот я лежал на ковриках мертвых шерсов под тихий гул систем звездолета и думал об этих действиях воплощенного Бога… И вдруг меня словно озарило. Мне показалось, что я понял! Не все, конечно, лишь отчасти, может быть, самый краешек истины, но все же важную часть. Почему Он так сделал. Почему стал человеком, чтобы умереть – и умереть вот так.

По природе Бог не может страдать. Но человек может. Он стал человеком, чтобы пострадать. Благодаря воплощению Бог стал Богом страдающим, чтобы стать Богом страдающих. А значит, и в страданиях Гемелла, когда он смотрел на муки сына, Христос был с ним. В этих муках и через них. И Он дал ему силы все вынести, не сломиться. Это не Бог мучил Гемелла и сына его, как не Бог мучил Себя на кресте.

Зло совершает злодей, и только он за него в ответе. А списывать это на Бога – такая же извращенная логика, какая была в словах Элпидофтороса, когда тот упрекал Гемелла в жестокости по отношению к сыну.

Но если в каждом страдании Бог присутствует на стороне страдальца, значит, и в моем тоже? Пусть меня сейчас не убивают, не пытают, близких моих не терзают, но я в плену, в одиночестве, в полной неизвестности, что меня ждет, и непонимании, что мне делать. Мои душевные муки реальны.

Почему же я не чувствую Бога рядом с собой здесь и сейчас?

Мне вдруг пришло на ум, что и евангелист Марк, чье Евангелие я сейчас читал, окончил жизнь мученически. Его жестоко убили. И вообще все апостолы, кроме Иоанна, были убиты. Да и его тоже подвергали пыткам, просто не до смерти.

Разве Христос не любил Своих учеников? Очевидно, что любил. Разве они не верили в Него? Разумеется, верили. Побольше меня. Разве не знал Он, что им предстоит? Не только знал, но и предупреждал их: «Наступит время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу». И еще: «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною».

А куда еще идти с крестом, как не на Голгофу? Значит, таков путь, которым идет ученик Христов? Это та часть христианства, о которой современные люди не очень любят говорить, как будто стесняясь, но Гемелл смотрел на нее прямо, не отводя взгляда. И принял ее как есть. И был прав, потому что сам символ христианства – про это. Вся история христианства, покоящаяся на мучениках, – про это.

Про страдание.

Про то, что путь к победе над злом, тьмой и смертью лежит через страдания. Ее не бывает без жертвы с твоей стороны.

Но я не хочу страдать!

Не хочу жертвовать собой!

Не хочу умирать!

Наверное, оттого я и не чувствую Его в моем страдании. Не во всяком страдании Христос. И не всякая мука очищает. Я не хочу нести крест. И даже брать его не хочу. По большому счету, я страдаю сейчас не из-за того, что несу свой крест, а из-за того, что отчаянно хочу убежать от него и не могу найти как.

Оттого и томится душа, и мучается.

Парадоксальным образом прямо сейчас я страдаю в основном из-за того, что не желаю страдать. Гемелл на моем месте не страдал бы вовсе. Молился бы тихонько, меня учил уму-разуму, читал бы это же самое Евангелие моими глазами и был бы совершенно спокоен…

А я не спокоен!

Я резко вскочил, усевшись на груде ковриков. В душе пылала досада. Гнев. Бунт. Что это за религия страдания? Не хочу я страдать!

Взор мой гневно устремился на крест, прочерченный на стене, жег его несколько секунд… и смягчился. Ну вот, допустим, перестану я считать себя христианином, и что дальше? Страдания прекратятся? Элпидофторос отпустит меня с миром к семье и откажется от своих планов? Нет конечно.

Я уже перестал молиться – и что? Легче разве стало? Нет, не стало.

И разве страдают одни лишь христиане? На этом корабле сотни разумных существ, и все они страдают. Даже Элпидофторос. Именно страдание движет им. Счастливый не станет мучить других. Счастливый делится счастьем. Страданием делится только несчастный.

Разглядывая крест, вырезанный моими руками, я размышлял о том, почему христиане выбрали именно этот символ? Не Христа воскресшего, выходящего из гроба или возносящегося на небо, а Христа распятого, страдающего…

Пожалуй, это честно. Трезво. Христианство не сулит своим последователям жизни, лишенной скорбей. Оно учит, как выпадающие тебе скорби обращать в свою пользу. Превращать в орудие победы и собственного преображения. Уподобления Христу. Обожения.

«В мире скорбны будете, но радуйтесь, ибо Я победил мир», – сказал Он…

Я лег обратно на кучу ковриков.

Мне по-прежнему многое было непонятно. И на многие вопросы я не видел ответа. Но все же эти размышления… нет, не размышления, а крошечная искра понимания Бога помогла мне немного приподняться из липкой трясины отчаяния, что засасывала меня все эти дни.

А окончательно меня из нее вытащил Гемелл.

Он мне приснился.

Я не стану утверждать, что это был знак или ответ на мои молитвы. Отец Варух вполне определенно говорил, что христианину не подобает верить снам. Нет, речь не о вещем сне, знаке с той стороны или чем-то еще метафизическом. Обычный сон, очередной продукт той загадочной внутренней лаборатории, где память и совесть творят свои причудливые опыты.

Мне просто приснился друг. Он выглядел как муаорро. Как при самой первой нашей встрече в том бункере на астероиде. Жгучее чувство вины разлилось по моим жилам при виде него. Я упал на колени и, рыдая, повторял:

– Прости! Прости!

А он молча стоял и смотрел по-доброму, и я чувствовал, как под этим взглядом камень на сердце словно бы тает, и невыносимая тяжесть уходит по капле, и становится легче дышать… легче существовать…

Проснувшись, я попытался заснуть снова, вернуться в покинутый сон, чтобы еще немного побыть с Гемеллом. Иногда ведь удается досмотреть сновидение… В этот раз не удалось. Я стал думать, почему чувствовал такую вину перед ним во сне? И через какое-то время понял. Это из-за того, что я перестал бороться. Сдался. И тем самым подвел Гемелла. Не выполнил его последнюю просьбу…

Я резко встал, умылся, побрился. Затем – молитва, пробежка, завтрак и далее по распорядку. Это стало ритуалом возвращения к жизни, перехода из той формы, что плывет по течению, в ту, что плывет против.

Я не сдамся. Пусть у меня нет никаких шансов на победу сейчас, я должен сохраняться в форме. Ежедневно точить себя, как лезвие. Чтобы оказаться готовым, если шанс все-таки представится.

– Мою надежду эта тварь так просто не убьет, – пробормотал я.

Начав молиться заново, произнося эти родные и древние, как мир, слова, я еще кое-что понял. Переосмыслил. Сам, без Гемелла, отца Варуха или прочитанных книг.

Молитва – это не инструмент воздействия на Бога. Не способ Его подвигать, а способ двигаться к Нему. Это путь к Богу. Один из путей. И по этому пути движешься ты, а не Бог. Это не способ изменить божественную реальность под себя, а, наоборот, способ изменить себя в соответствии с этой реальностью.

В одной книге, которую я когда-то читал для Гемелла, было написано, что каждая жизненная ситуация, в зависимости от того, как мы на нее реагируем, может стать для нас как ступенькой вверх, в Царствие Божие, так и ступенькой вниз, в ад. В любом стечении обстоятельств мы можем стать как победителями, так и проигравшими – с духовной точки зрения. Бог посылает их нам для того, чтобы мы победили и приблизились к Нему, но мы остаемся свободны, так что решение принимаем сами. Можем и проиграть.

Пусть сейчас я в плену и окружающие обстоятельства совершенно не зависят от меня, но от меня зависит, как я к ним отношусь. Я все еще могу обратить происходящее в мою персональную ступеньку к Богу. И этой свободы у меня Элпидофторос не в силах забрать. Ее и смерть не отнимает, как доказал Гемелл…

Все эти размышления вернули меня к самому главному – к смыслу. Одна из вещей, которые меня особенно впечатлили, когда я стал верующим, – это переход на совершенно новый уровень осмысленности жизни. Я и раньше, когда был неверующим, считал, что моя жизнь имеет смысл, – я, ученый, двигал науку вперед, расширял границы познания и вносил свой вклад в общее интеллектуальное богатство человечества. Это было важно и в какой-то степени благородно. Однако в рамках данной парадигмы смысл – это нечто вроде награды, которую вручают за большие и важные дела.

А христианство наполнило смыслом не только большие поступки – смысл нахлынул, как поток, и заполонил все, и даже такие мелочи, как помыть посуду или позвонить маме, обрели не только сиюминутное значение, но свое место в рамках вечного предельного смысла.

А значит, этот смысл должен быть и в том, что происходит со мною сейчас. Обходя жилблок по периметру, я размышлял о трех вопросах, ответы на которые станут ключами к двери, за которой сокрыт смысл происходящего:

1. Почему Бог послал это в мою жизнь?

2. Для чего Он послал это?

3. Как я могу исполнить Его волю в данной ситуации?

С первым вопросом проще всего. «Почему» – это про прошлое, «для чего» – про будущее. Очевидно, что мои поступки привели меня туда, где я оказался. Но дело не в самих поступках, а в том, что за ними стояло, что мною двигало, когда я принимал решения о них. Моя самонадеянность. Гордыня – вот тот конь, на котором я скакал прямиком в эту яму. Упоение своим умом, уверенность в том, что мое ви2дение самое правильное и чего я хочу, то и должно совершаться. Только плен остановил череду моих самонадеянных глупостей.

Третий вопрос тоже казался простым. На него ответил еще Гемелл. Последнее, что он мне сказал, – не сдаваться. Не дать злу себя использовать.

А вот второй вопрос… С этим было сложно. Для чего? Для какой цели? Сколько бы я ни думал, эти врата оставались запертыми. Только яркий свет из щелей между створками наполнял смутным предчувствием чего-то, превосходящего меня самого.

Возобновив обходы палубы, я заметил, что за время моей хандры жителей тут поубавилось. Пропали два габреона, жившие слева, всего через одну дверь от меня. В последующие дни они так и не вернулись. Я гадал, что с ними стало: перевели на другую палубу? Или в другой блок? Почему?

А еще мне приходилось размышлять над шутками для Элпидофтороса. Он ясно дал понять, что ждет их от меня. Оба раза, что мне удавалось позабавить его, звучал сарказм с моей стороны. Значит, это ему нравится. Но вот беда – по заказу у меня сарказм не рождается. Я все-таки не комик.