Долго думал, куда это вставить, и более подходящего места не нашел. Как-то раз я в шутку обещал Гемеллу, что запишу его изречения. А теперь, после смерти друга, понял, что действительно нуждаюсь в этом.

Память – ненадежный сосуд. Она подтекает. Я уже многое позабыл, хотя с убийства Гемелла прошло совсем ничего. А ведь значительная часть из того, что он говорил, заслуживает того, чтобы остаться. Я откладывал запись его слов не из-за лени, а скорее из страха перед их весом. И перед той правдой, которую они обнажали. Но сейчас мне это нужно, как канат, протянутый через пропасть времени, что отделяет меня от погибшего друга.

А кроме того, я верю, что эти слова могут оказаться полезны для моего главного Читателя, ради которого я все это пишу.

Пожалуй, cначала стоит завершить тему с омлетом. Вернее, с постом. Я не сдался так просто, наша с Гемеллом словесная битва об этом длилась долго, и поле ее было усеяно скорлупой от яиц, которые мне так и не позволили съесть в постные дни.

Я, помнится, атаковал его с позиции духовности:

«Но ведь говорят, что пост – это на самом деле не про еду. Это не диета и никакого отношения к пищевым ограничениям не имеет. Пост надо понимать духовно, то есть: ближних не обижать, делать хорошие дела…»

«А в непостные дни, получается, христианину дозволено обижать и уклоняться от добрых дел?» – спрашивал Гемелл.

«Да нет… В непостные тоже не должен обижать…»

«Чем же тогда постные дни от непостных должны отличаться?»

И пока я размышлял над этим, он продолжил:

«Возможно, Ева, убеждая Адама вкусить запретный плод, тоже что-то подобное говорила. Мол, запрет Бога на вкушение плода не может сводиться к диете, нельзя так буквально, примитивно понимать, понимать надо духовно… А это „духовное понимание поста“ в итоге сводится к тому, что „можно не поститься“. Но Церковь Божия учит иначе. Тому, кто облечен в материальное тело, нужны и материальные правила, а не только духовные. 56-е правило Шестого Вселенского Собора говорит, что во время поста христианин должен воздерживаться от вкушения мяса, молочных продуктов и яиц. Да, пост не сводится только лишь к пище, но как дóма не бывает без фундамента, так и поста не бывает без пищевых ограничений».

«Ну а в чем смысл этих ограничений?»

«Во-первых, в обуздании себя. Когда человек привыкает обуздывать себя в отношении пищи, ему легче обуздывать себя и в отношении других страстей, например гнева и похоти. Если же человек расхлябанный и не имеет навыка регулярного воздержания, то эта расхлябанность отражается на всей его жизни. Что мы и видим на твоем примере».

«Да ладно, не такой уж я и расхлябанный!»

«Во-вторых, – продолжал он, не обращая внимания на мой протест, – через пост христианин являет принадлежность к Церкви и послушание Богу. Во время поста он отсекает свою волю, учится следовать не тому, что хочется, а тому, что Бог сказал через Свою Церковь. Она, как общность верующих, постится в этот период, и если ты принадлежишь к телу Церкви, то делаешь то же, что все тело. А не движешься ему наперекор».

Там еще было в-третьих, про то, что пост как основная аскетическая практика сильно помогает молитве, и затем в-четвертых что-то, не удержавшееся в моей памяти, но я так и не был убежден. Хотя постился, но, честно говоря, ради Гемелла. А здесь, на корабле Хозяев, все это снова вспомнилось.

И вот теперь никто над душою не стоит и то, что я ем, не проверяет. Здесь всем на это абсолютно наплевать. Могу и не поститься. Тем более что и выбор еды тут у меня совсем небольшой. Можно сослаться на особые обстоятельства… Но я вдруг оценил то, чем раньше пренебрегал. Единство с Церковью.

Здесь я никому не нужен, всем чужой. Но вот пятница, и я пощусь. И в то же самое время, я знаю, постится отец Варух. И Маргарита Ивановна. И мама моя. И множество других христиан. Мы делаем это вместе, пост объединяет нас, несмотря на расстояния в световые годы, и это чувство общности дает мне силы против одиночества на этом звездолете.

Как сопряжение между атомами моего тела, несмотря на расстояние между ними, делает их чем-то общим, чем-то бóльшим, так и пост устанавливает мое духовное сопряжение с другими постящимися христианами, и я более не одинокий атом в ледяной пустоте, но часть огромного мистического Тела Христова…

Особенно при осознании, что мы едины в самом важном – в исполнении воли Божией. А если мы исполняем ее, то мы едины не только друг с другом, но и с источником этой воли – Самим Творцом Вселенной.

Это наставление Гемелла я понял уже после того, как его не стало.

Но был у нас еще один важный разговор, который стоит записать, – после того как я обманом заполучил кровь Лиры в лаборатории. Он состоялся, пока я наносил кровь на ленточку бейджа, чувствуя себя великим стратегом, переигравшим судьбу.

«Ты солгал лаборанту», – сказал Гемелл, констатируя факт, как врач, ставящий диагноз.

«Ну да. Самую малость. Но ради благой цели!»

«Цель, ради достижения которой совершаются грехи, перестает быть благой».

«Да ладно, немножко приврал, что такого? Никто же не умер из-за этого! Я ведь исключительно ради спасения жены!»

«Ради собственной придури, – поправил меня Гемелл. – Ты, кажется, воспринимаешь заповеди Божьи просто как свод правил, составленных древними людьми. Типа правил дорожного движения. Которые в целом выполнять надо, но в частностях можно и нарушить, если никому от этого вреда не будет».

Я молчал. Было неловко признавать, что он прав. Мой друг тем временем продолжил:

«Заповеди непосредственно связаны со спасением. Поскольку для спасения нужно соединиться с Богом. Так ты преодолеешь свою смертность, соединившись с Вечным. Но соединиться с Богом может только то, что похоже на Него. И как раз заповеди – это не произвольный список правил хорошего поведения, а практическая инструкция по тому, как стать похожим на Бога».

«И при чем здесь ложь?»

«При том, что Бог сказал: „Я есть истина“. Это одно из имен Бога. А значит, если ты не лжешь, а всегда говоришь правду, то через это тоже становишься истинным. И немножко оказываешься похожим на Бога. Заповедь „не лги“ – это не просто запрет, это путь к тому, чтобы стать таким, каким тебя хочет видеть Создатель. Каким является Он Сам. И чем больше заповедей ты соблюдаешь, тем больше становишься похожим на Него. А когда ты лжешь, то становишься похожим на дьявола. Ведь именно он назван „отцом лжи“. А становясь похожим на дьявола, разделяешь ту же участь с ним».

– А как же ложь во спасение? – не выдержал я и произнес вслух.

«Так, по-твоему, это ты спасаешь жену? Своей ложью? Тогда зачем в молитвах просишь Бога спасти ее, если сам являешься ее спасителем? Все манипуляции с бейджем – не более чем глупость, выросшая из твоего маловерия. Ты не знаешь, спасло ли это ее или нет. Поэтому продолжаешь молиться Богу о ней. Но, сознательно нарушая Его волю, выраженную в заповедях, как ты можешь рассчитывать, что Он выполнит твою волю, выраженную в молитве? Как ты не понимаешь, что твой грех лжи лишает силы твои же просьбы?

Стал бы ты сам выполнять запросы того, кто систематически и цинично нарушает твои просьбы? Совершая грех, ты лишаешься поддержки Единственного, кто действительно может ее спасти. И ради чего? Ради вздорных идей, которые вбил себе в голову! Если бы ты оставил бейдж в урне, то защитил бы ее ничуть не меньше, и при этом врать бы не пришлось».

Его слова задели меня. Действительно ли я не мог решить эту задачу без лжи? Если поразмыслить, то мог. Это было бы сложнее и дольше, но возможно…

«Ладно, – ответил я. – Пойду к отцу Варуху на исповедь. Покаюсь в этом грехе».

И действительно сходил, словно в аптеку за лекарством от головной боли. Принял «пилюлю», боль утихла, и я забыл о болезни. Но, оказавшись в плену, в мрачной утробе звездолета Хозяев, я вспомнил о словах Гемелла и призадумался.

Не является ли произошедшее со мной закономерным следствием моих грехов? И не только лжи, но и воровства. Я ведь и впрямь присвоил себе барахло тех бандитов, хотя оно мне даже не нужно… Итак, ложь, маловерие, воровство. А вдобавок гордость, осуждение, гнев, чревоугодие… Я не стал похож на Бога, это точно. Скорее наоборот.

Поэтому я всерьез захотел исповедоваться и с радостью устремился к храму на земной улице, как заблудившийся ребенок, увидевший свет в окне родного дома. Но оказалось, что там уже очень давно некому принять исповедь, и внутри царит лишь траурная тишина, густая, как прах веков…