Увидев очертания Белграда, Таса Миленкович почувствовал облегчение, тяготивший камень сомнения упал с сердца: путешествие Савановича подходило к концу. Не в силах скрыть волнение, он небрежно хлопнул Глишича по колену.

– Еще немного – и мы дома… Что скажешь, Милован, чем займемся в ближайшие несколько дней? Я думаю, Лаза сгорает от нетерпения услышать о нашем необыкновенном приключении.

Глишич косо посмотрел на друга и промолчал: он не разделял энтузиазма Миленковича и с тревогой ожидал очередной выходки кровопийцы. После всего, с чем они столкнулись и что пережили, в голове роилось множество мыслей. С одной стороны, крайне необычное путешествие подошло к концу, с другой – никак не отпускало ощущение, что Саванович доставит еще немало головной боли, когда его наконец посадят за решетку. Ведь от этого существа в человеческом обличье можно ожидать чего угодно. Странно, что он доверился только Глишичу, только его удостоил признания в том, кем он является на самом деле. Да, рассказ Кровопийцы казался всего лишь искусной выдумкой, которой мог позавидовать любой творческий человек, и все же Глишич помнил, что моментами завороженно слушал преступника и испытывал неловкость оттого, что нет-нет да и верил ему.

– Ты плохо выглядишь, брат, – забеспокоился Миленкович. – Наверное, от недосыпа?

Милован промолчал.

– Да ладно, не злись на меня, как крепостной при смене власти! Что случилось, то случилось. Мы догнали и остановили Кровопийцу! Мы вышли из этой ситуации с головой на плечах, а ведь результат легко мог быть другим.

От тирады Миленковича Глишич нахмурился, вздохнул и расправил плечи.

– Я рад, дорогой Таса, что, слава богу, продолжу перед сном расчесывать бороду и укладывать усы, но не в этом дело…

– Прогони темные мысли, Милован. Скажи, что гложет твою душу, облегчи страдания.

Глишич кисло улыбнулся.

– Знаешь, как это бывает – ты толкаешь эту жизнь, а она толкает тебя. Так мы продвигаем друг друга вперед. Пока ты не решишь сдаться. За короткое время я увидел и услышал вещи, которые не могу истолковать с точки зрения здравого смысла, и мне интересно, не зашли ли мы туда, куда заходить не стоило?

Таса Миленкович задумался и перевел взгляд на человека на сиденье напротив. Охранник из конвоя крепко спал и выглядел умиротворенным, лишенным забот, готовых настигнуть его, как только он откроет глаза.

– Что бы я ни сказал, это не развеет твоих сомнений. Поэтому я предпочитаю отгонять прочь вопросы, на которые у меня нет ответа, а если понимаю, что погружаюсь в пучину домыслов, то заставляю себя переключиться на повседневные вещи и их красоту. Я мечтаю о женщине, с которой создам семью. О детях, которых мы будем растить. Ни ты, ни я пока не нашли вторую половину, с которой можно разделить радости и горести супружеской жизни, но это не значит, что я не могу об этом мечтать.

– Я тоже, Таса, хочу думать о чем-то более реалистичном. Не могу дождаться, когда пойду в хамам и почувствую себя человеком. Оттуда отправлюсь в «Казино» за горячей лепешкой с каймаком и тарелкой жареного мяса. Все это запью литром хорошего рислинга. Чего еще может желать живой человек?

Таса засмеялся, Милован подхватил смех – так они стряхнули с себя тревогу, минуя первые дома Жарковаца[48]. Любопытные люди выглядывали из-за заборов, наблюдая за необычной процессией. Те, кто были не одни, спорили друг с другом, указывая пальцем на карету, в которой ехал Сава Саванович. Глишич заметил бледную девочку лет пяти, она смотрела на него пустым, лишенным жизни взглядом. Глишич не выдержал его, отвернулся, представив, что через несколько лет девочка может стать одним из белградских беспризорников. Обеспеченные люди отправляли детей в школу, давали им возможность зарабатывать на жизнь на государственной службе, а бедняки всегда шли одним и тем же путем, и заканчивался он зачастую в Карабурме перед расстрельной командой.

– Новости о Кровопийце распространяются быстрее нас, – сказал Таса Миленкович, глядя в окно.

Но он даже не догадывался, что на самом деле ждало их в городе.

На подъезде к району Савамала они поняли, что оказались на самом опасном участке пути: слева и справа выстроились две большие группы людей, в основном женщины и дети, а впереди дорогу перегородили мужчины. Перед ними кордоном встали полицейские: когда толпа начинала давить, пыл самых дерзких остужали дубинками. Народ бурно протестовал, бранил людей в форме унизительными словами, полицейские молча терпели оскорбления до следующего натиска толпы, который обязательно наступал после небольшой передышки.

– Подозреваю, что это не закончится хорошо. – Слова застревали в горле Тасы, он понимал, что на этот раз своевременное объявление о поимке Кровопийцы вызвало недовольство народа. – Не хватает полицейских, чтобы обуздать толпу. Сколько еще людей пострадает из-за этого преступника?

Он распахнул пальто и пиджак, достал из кожаной кобуры под мышкой револьвер Гассера, короткоствольную версию модели «М» 1870 года. Таса получил его в подарок от австрийских коллег в знак благодарности за помощь в поимке опасной банды контрабандистов на Дунае. Оружейники считали револьвер слишком тяжелым, но Таса носил его прежде всего из соображений надежности и безопасности: владельцы такого револьвера больше точности ценили то, что он случайно не выстрелит.

Убедившись, что барабан полон и все шесть девятимиллиметровых пуль в магазине, он вернул оружие в кобуру и перекрестился.

– Не дай бог мне использовать его ради Кровопийцы.

Таса осознавал, что, если придется, он пустит в ход револьвер, потому что, увы, на силу можно ответить только большей силой. Он вспомнил о деле Йона Глишича из Лазницы, к счастью не родственника Милована. Разгневанная толпа вытащила его из тюремной кареты, игнорируя охрану, и приговорила на месте, вонзив кол и разрезав на части. А все из-за корыстного убийства супружеской пары Станы и Петара Шарбанов. Эта ситуация подняла много шума, особенно в уездном правительстве, и Тасе поручили выяснить, кто зачинщик убийства. Его нужно было найти, осудить и наказать, потому что нельзя вершить правосудие самостоятельно, какие бы основания на то ни были. Зачем тогда полиция и суды, если обезумевшая толпа может взять правосудие в свои руки? Благодаря участковому помощнику Таса нашел зачинщика, и его наказали согласно закону.

– Оставайся в карете, – беспрекословно сказал Таса Миловану. – Это не твой бой.

– Как бы не так, – проворчал Глишич. – Я был с тобой с самого начала и буду до конца, как велит моя совесть, и ты меня не остановишь.

На лице Тасы появилась улыбка, которая превратилась в удивление, когда Глишич достал из чемодана обрез.

– Что ты хочешь сделать? У тебя же нет патронов.

– Это мы с тобой знаем, но не толпа снаружи.

Таса покачал головой и облизнул губы.

– Не спорю… Тогда пойдем?

Двое мужчин покинули безопасную карету, на улице их встретил сухой мороз, а шум толпы усилился.

Дежурный сержант-тюремщик испугался, почувствовав под ногами вибрацию: он решил, что началось землетрясение, и поддался первому порыву – выскочить на улицу и убежать как можно дальше, пока здание администрации города, где располагался штаб полиции, не рухнуло ему на голову. Одной рукой он застегнул форменную куртку, другой взял личное оружие, и тут в комнату ворвался охранник.

– Бунт, господин сержант!

– Какой бунт! – закричал тот и отвесил подчиненному пощечину. – Говори, ну…

– В-внизу, – запинаясь, пробормотал охранник. – Задержанные взбунтовались, и… хотят снести решетку…

– Я им сейчас устрою! Будем им бунт!

Решительными шагами он понесся по коридору к лестнице, ведущей вниз. Шум становился тем громче, чем ближе сержант подходил к темному проему. Он отдал приказ охраннику, который старался не отставать, но понял, что тот вряд ли услышит его из-за криков заключенных и стука чего-то тяжелого по железным прутьям. Сержант снял со стены кнут, но засомневался, поможет ли он.

Заключенные в главной камере здания городской полиции, более известного как «Главняча», выломали одну из досок, предназначенных для отдыха, и били ею по решетке, подобно средневековым захватчикам, атакующим укрепленную дверь деревянным тараном.

Сержант побледнел, встретившись взглядом с людьми, губы которых вспенились так, будто их поразило бешенство. Глаза их, огромные, с налитыми кровью белками, совершенно не видели, что рядом кто-то есть; преступники просто продолжали бросаться на решетку, и та тряслась от ударов.

– Зови всех, кто есть в здании, пусть они немедленно идут сюда с оружием!

Охранник кивнул и побежал по коридору, чтобы поднять тревогу, а сержант вынул револьвер из кобуры, взвел курок и осмотрелся в поисках, куда лучше выстрелить так, чтобы не ранить рикошетом себя или кого-то из бунтовщиков. Взгляд его остановился на ведре с водой. Он направил дуло револьвера на цель и выстрелил – в коридоре прогремел взрыв порохового заряда, и заключенные немного притихли. Сержант выстрелил еще дважды. Крики прекратились совсем, и самый агрессивный бунтарь бросил доску на пол.

– Что происходит, вам солнце в голову ударило? – Сержант-тюремщик направил пистолет на заключенных, и те отступили.

Основная камера состояла из одной комнаты примерно шесть на четыре метра, в которой обычно содержалось до ста человек – от самых молодых беспризорников до старых бродяг. Сейчас среди них находился и интеллигент, обычный журналист, который писал и публиковал статьи против правительства. В «Главняче» стояла постоянная вонь: камера находилась под землей и через отверстия в коридоре поступало мало воздуха. Теперь зловоние усилилось, потому что заключенные опрокинули ведро-нужник и тошнотворный запах человеческих экскрементов разнесся по помещению.

– Я пристрелю вас, банда разбойников! Что вы творите?

Вместо недавнего шума в подземелье повисла оглушительная тишина, и единственное шуршание исходило от жуков, которые переполошились из-за беспорядков и бешено носились туда-сюда.

– Если господин сержант позволит мне выступить с короткой речью… – Из толпы вышел сгорбленный маленький человек в круглых очках на кончике носа. Он сжимал в руке шляпу, засаленные поля которой потемнели от времени.

– Журналист… не так ли? – спросил сержант, и человечек кивнул. – Скажи мне, что за чудовище вселилось в этих негодяев!

– Видите ли, среди заключенных распространился слух, что сюда везут Саву Савановича, которого подозревают в убийстве большого количества людей…

– И что? Не поселят же они его в гостинице.

– Эти люди верят, что он находится в сговоре с нечестивым и причинит им вред так же, как причинил вред своим жертвам.

Появился стражник с группой полицейских, они расположились перед решеткой и выставили вперед винтовки со штыками.

– Как, черт возьми, он сможет им навредить? – огрызнулся сержант. – Он не будет сидеть с ними, для него подготовлена отдельная камера.

– Ах, так…

– Да, именно. А теперь приведите тут все в порядок, иначе все получат пинок под зад.

Сержант-тюремщик повернулся к следовавшему за ним по пятам капралу стражи и собрался отдать приказ удвоить охрану, чтобы ничего подобного не повторилось, когда один из заключенных выкрикнул:

– Чем крупнее преступник, тем лучше с ним обращаются!

Тот, кому было адресовано замечание, сделал вид, что ничего не услышал.

– Боюсь, яркой речью ты не отвлечешь толпу от ее цели. – Несмотря на то, что Таса Миленкович стоял рядом с Глишичем, ему пришлось кричать, чтобы друг услышал.

Глишич посмотрел на людей, нахмурился и прищурился. Он насчитал около трехсот душ, и все они думали об одном: судить Саву Савановича на месте, прямо сейчас. Еще недавно идея самосуда над Зарожским Кровопийцей вызвала бы у Глишича только улыбку, но теперь он думал иначе и поймал себя на мысли, что толпа сейчас ничуть не лучше преступника, крови которого требовала. Весьма вероятно, что большинство из них – кровожадные зеваки, не пропустившие ни одной казни в Карабурме.

– Кажется, нас ждут проблемы. – Глишич закинул «паркер» себе на плечо.

Он блефовал, и не только он: Таса скрестил руки на груди так, чтобы хорошо просматривался револьвер в правой руке. Правда, если придется защищать задержанного ценой своей жизни, в распоряжении у них было всего шесть пуль.

Подъехал сержант кавалерии.

– Что прикажете, господин?

Таса заглянул в его светло-голубые глаза и в глубине увидел ужас, но не за себя, а за жизни невинных людей, которые могли погибнуть из-за желания взять правосудие в свои руки.

– Если понадобится, пусть ваши люди стреляют в воздух и ни в коем случае не целятся в толпу. Нам не нужны новые жертвы, их и так было слишком много.

– Понял. – Сержант развернулся и поехал к подчиненным.

Пока конвоиры получали инструкции, как действовать в случае, если собравшиеся и недовольные протестующие прорвут блокаду, Таса поймал взгляд Глишича.

– Из тебя никогда не получится хороший полицейский, дорогой Таса, – сказал писатель. – В твоей работе не ставят сердце выше разума.

– А ты поступил бы иначе? Боюсь, на моем месте ты бы отдал приказ расстрелять этих несчастных.

– Ну, видишь ли, именно поэтому я и выбрал писательство. В какие бы муки не пришлось ввергать персонажей, они остаются лишь строчками на бумаге.

Таса собрался ответить, но позади толпы появилась рота жандармов и без всякого предупреждения напала на людей. Взметнулись дубинки – раздались крики и стоны. Это послужило сигналом тем, кто отделял бунтарей от приехавшей процессии, и они тоже начали избивать толпу, так что люди оказались зажатыми между двумя группами обезумевших жандармов, которые наносили удары, не разбирая, до кого могут дотянуться дубинки. Сильнее пострадали те, кто был ближе к линиям соприкосновения, они в панике отступали и сбивали с ног остальных. Возникла давка. Чтобы избежать побоев, люди разбегались направо и налево, толпа быстро разделилась на группы, члены которых старались не попасть под дубинки. Несколько тел остались лежать на мостовой, одни жандармы продолжали беспощадно избивать их, а другие преследовали тех, кто оказался слишком медленным.

– Милован, – закричал Таса, – садись в карету и езжай домой. А я провожу Саву до полицейского участка.

Глишич не стал спорить и забрался в карету, предварительно сообщив кучеру, куда его отвезти. В это же время Таса встал на заднюю ступеньку тюремной кареты и крепко схватился за поручни, когда она тронулась в путь. За ней последовали шесть всадников. То тут, то там пролетали камни от самых настойчивых бунтарей, но, к счастью, ни один из них не попал в Тасу. Экипаж помчался через квартал Савамала к Большой площади и зданию, в подвале которого для Савановича подготовили камеру. Таса мысленно поблагодарил того, кто оказался достаточно проницательным и отправил подкрепление. Скорее всего, это сделал Живоин Блазнавац, будущий управляющий городом, который еще не вступил в должность официально, но уже взял на себя закулисную руководящую роль.

Глишич наблюдал за происходящим на улице, пока не свернул за угол. Он почувствовал приступ угрызений совести за то, что покинул Тасу в самом конце, но первый секретарь полицейского управления мудро настоял на том, чтобы писатель уехал как можно скорее, позаботившись о его безопасности. В тот момент у Тасы и без того висел на шее тяжкий камень. Вы можете напугать человека пустым ружьем, но порой толпа не отступает перед вооруженной угрозой, даже если это означает, что кого-то застрелят. Два патрона – и после тебя разорвут на куски. Глишич откинулся на спинку сиденья и осознал, что напротив него все еще блаженно спал охранник.

– Благословен ты, – сказал Глишич. – Так и нашествие турок можно проспать. Должно быть, ты прямой потомок Безумного Насты[49].

Бо́льшую часть поездки Глишич указывал кучеру через окно, куда ехать. Когда они наконец оказались по нужному адресу, писатель взял из кареты сумку и чемодан с обрезом, приказал кучеру отправиться в Ратушу[50] и сдать там спящего на сиденье охранника. Глишич проводил взглядом экипаж, а когда тот скрылся из виду, поднялся по лестнице и нажал ручку двери.

Открыв дверь, он услышал крик его хозяйки, Людмилы Поп-Лазич, подпрыгнул от удивления и выронил сумку. К счастью, он крепко держал чемодан с «паркером» и не допустил, чтобы и его постигла та же участь.

– Вот он, наш герой! – воскликнула госпожа Поп-Лазич и пошла навстречу с распростертыми объятиями.

Она обняла Глишича за талию, прижалась щекой к его груди, и у писателя щеки вспыхнули от стыда.

– Госпожа Людмила. – Он почти не смел дышать. – Я ценю вашу доброту, но, пожалуйста, выпустите меня из объятий… Знаете, мы через многое прошли в этой поездке, и возможность помыться не входила в число удовольствий.

Вдова аптекаря Поп-Лазича оторвалась от писателя и взяла его за подбородок.

– Это последнее, о чем вам нужно беспокоиться. Человек, который привлек Кровопийцу к ответственности, не должен думать о таких мелочах. Я приготовила для вас трапезу, достойную вашего подвига, в котором вы так самоотверженно подвергли себя опасности стать жертвой этого богохульника.

Госпожа Людмила взяла одну из листовок из аккуратно сложенной стопки на комоде и сунула в руку Глишичу. Он начал читать и закатил глаза: листовка была ужасна, хоть и отпечатали ее в государственной типографии, где он работал корректором. Автор текста без стеснения дал волю фантазии – по мнению Глишича, ей мог позавидовать даже Жюль Верн, – он представил их с Тасой встречу с Зарожским Кровопийцей как эпическую борьбу между добром и злом. Писатель вздохнул, сложил бумагу и небрежно сунул ее в карман пальто.

– Я благодарен вам за внимание, но сейчас мне нужно в хамам, чтобы смыть с себя всю грязь.

Хозяйка пожала ему руку.

– Вовсе нет, мой дорогой. Вы, должно быть, устали, как измученная собака.

«И пахну примерно так же», – продолжил Глишич неуклюжее сравнение, но оставил мысль при себе.

– Моя ванная комната в вашем распоряжении, это самое малое, что я могу сделать для героя, которого сам Бог послал под мой кров. А после того, как отдохнете, сможете подробно рассказать за ужином мне и Куке, как поймали того зверя.

Глишич сглотнул ком в горле.

– Ваша племянница Любица здесь?

– Вы же не думаете, что я буду вам подходящим собеседником? Молодые люди должны быть в компании сверстников… Да, вы старше Куки лет на десять, но, если спросите мое мнение, я скажу, что эта разница идеальна для успешного брака. – Госпожа Людмила посмотрела на Глишича, который молча выслушал ее замечание. – Вы мне не верите? Но я говорю это по собственному опыту: у нас с моим Джоном была именно такая разница в возрасте.

– Я… я не знаю, сколько лет мисс Любице, и не позволю себе спрашивать об этом. – Глишич задумался и добавил: – Хорошо, если вы настаиваете на ванне…

– Да, я настаиваю! Вы так хорошо выразились, господин Глишич, видно, что вы человек манер, хотя родом из деревни.

В дальнейшую дискуссию Глишич вступать не стал, понимая, что это пустая трата времени, которое лучше посвятить расслаблению в теплой ванне.

– Простите, я все же пойду переоденусь.

– Поторопитесь, пожалуйста! Мы нагрели воду, не дайте ей остыть.

Дверь кухни открылась, и из нее вышла невысокая плечистая девушка с крепкими мышцами и с ведром горячей воды в руках.

– Ирма, где ты была? – сердито воскликнула хозяйка. – Поспеши и вылей ведро горячей воды в ванну для господина Глишича. И еще одно принеси как можно скорее.

– Хорошо, мэм. – Девушка поспешно ускользнула.

Глишич наклонился, чтобы забрать вещи, и ушел, но прежде спросил:

– Это новая девушка, которая будет помогать вам по хозяйству?

– Да, господин. Она пришла с хорошими рекомендациями из Бачки-Паланки.

– Хорошо, но меня интересует другое: до сих пор я видел трех работниц – одну звали Гертруда, другую – Дорика, а это уже третья – Ирма. Почему нет ни одной Милицы, Радойки или Зоры?

– Ах… Что ж, раз вы меня спрашиваете, позвольте рассказать. Я пробовала нанимать сербок, но все они оказались паршивками! А венгерские женщины, как бы это сказать, энергичные и трудолюбивые! А швабки послушные!

– Хорошо, – улыбнулся Глишич. – Вам лучше знать.

– Что ж… я ухожу, а вы как можно скорее отправляйтесь в ванну и погружайтесь в пену. Новая партия горячей воды прибудет, как только нагреется на плите!

Глишич зашел к себе, снял грязную одежду, надел брюки, накинул халат и завязал его вокруг талии. Взял чистое белье, два полотенца и спустился туда, где у хозяйки располагалась ванна. В этой комнате он оказался впервые, ее центральную часть занимала большая медная ванна с приподнятой спинкой и с опорой на четыре стилизованные львиные лапы. На деревянном стуле около нее стоял кувшин и небольшой тазик, из него поднимался пар, а вся комната хорошо прогревалась теплом от изразцовой печи в углу. У правой стены выделялся туалетный столик из массива дерева, в центре которого находилось большое зеркало в раме с богатой резьбой по дереву.

– Расслабьтесь и не торопитесь, господин Глишич. – Людмила Поп-Лазич вошла за ним следом в комнату. – А если вам нужно потереть спину, просто позовите.

Писатель посмотрел на хозяйку с изумлением.

– Я бы не стал отвлекать госпожу Любицу подобными вещами, – робко сказал он.

– Не стесняйтесь, мой дорогой молодой человек. – Людмила озорно улыбнулась. – Разве герой вашего калибра может стыдиться перед представительницами слабого пола?

– Дело не в этом, но это как-то неудобно. Мне бы щетку с длинной ручкой, чтобы я мог достать до плеч…

Госпожа Поп-Лазич словно что-то вспомнила и чуть не подпрыгнула.

– Моя Кука такая же трудолюбивая, как венгерка, и послушная, как швабка, – я даже не знаю, к кому она ближе…

– А она энергичная?

– Энергичная?

– Она такая же энергичная, как венгерка?

– Я бы сказала так: у нее горячая кровь из окрестностей Крушеваца… Если вы будете медлить, как старуха, то вода остынет, и тогда сами будет виноваты, если простудитесь, – фыркнула хозяйка и направилась к двери.

Оставшись один, Глишич разделся до трусов, повесил одежду на спинку стула, подошел к окну и отодвинул занавеску, чтобы убедиться, что ставни закрыты. Довольный увиденным, он сбросил нижнее белье, в котором ехал из Валево, и окунулся в воду, не сдержав вздох чистого удовольствия. Вода была горячее, чем температура тела человека, но Глишич быстро привык.

От усталости и тепла он уснул. В сознании появились образы: он будто оказался в огромном городе, в котором никогда раньше не был, мимо проходило множество людей, которые общались на неизвестном языке. Глишич оглянулся и понял, что стоит посреди улицы, а навстречу мчится темная карета, запряженная двумя черными лошадьми, из ноздрей которых вырывается пламя, а глаза светятся красным, будто внутри горит уголь. В последний момент Глишич заставил свинцовые ноги сдвинуться с места и отскочил в сторону – карета пронеслась мимо, чуть не задев его колесами.

Из видения вырвал отдаленный звук. Глишич моргнул, понял, что задремал, а разбудил его стук в дверь. Он собрался спросить, кто там, но человек с той стороны уже нажал на ручку и медленно открыл дверь. Появилась женщина, она покачала головой и спросила:

– Могу я войти?

Глишич ожидал увидеть горничную Ирму, но никак не Любицу, поэтому занырнул до упора – на поверхности осталось только лицо и борода, напоминая траву на мелководье.

– Любица?.. – запинаясь, спросил Глишич. – Вы?

– Простите. – Девушка покраснела. – Меня послала тетя, а вы знаете, какая она упрямая.

– Женщина, в чьем запасе нет слова «нет». – Глишичу попало немного воды в рот, он поперхнулся, закашлялся, приподнялся и предстал перед Кукой мокрый и обнаженный. Хотя вода, в которой он находился, помутнела от мыла и грязи, так что он мог не беспокоиться, что сквозь нее что-то видно. – Хочу извиниться за неудобства, которым вас подвергли против воли.

– Пожалуйста, не надо. Ситуация и без того неловкая, а когда извиняется такой герой, как вы, все становится еще более неудобным.

– Любица, пожалуйста, не называйте меня так – я не герой. Я собственными руками лишил жизни одного бедолагу, поэтому определенно не считаю себя героем.

– Отбросьте эту скромность.

Девушка подошла к нему со спины, взяла лежавшую около кувшина жесткую тряпку и намочила ее в тазу. Когда ткань коснулась Глишича, он вздохнул, понадеялся, что сделал это незаметно, как и то, что посмотрел на отражение Любицы в зеркале на туалетном столике. Он отметил красивые черты овального лица, подчеркнутые высокими скулами и полными губами. Годы пока не оставили след, который неизбежно увенчает эту гармонию красотой другого вида. Любица покраснела, заметив взгляд писателя, опустила глаза и начала нежно водить тканью по его волосатой спине.

Через пару минут Любица выжала тряпку и, по-прежнему избегая встретиться с Глишичем взглядом, сказала, что они с теткой ждут его на ужин, после того как он закончит купание. Прежде чем выйти, уже у двери, она остановилась, обернулась и наконец посмотрела писателю в глаза.

– Могу ли я попросить вас проявить осмотрительность и оставить случившееся в стенах этого дома?

Глишич кивнул.

– Конечно, госпожа Любица, можете не сомневаться, что мой рот будет на замке. Считайте, что я уже забыл, что вас заставила сделать тетя.

Она замешкалась.

– Думаю, вы знаете, как легко в наше время девушке получить дурную славу даже из-за нескольких… слов.

Он опустил взгляд, затем поднял его, посмотрел в глаза девушке, увидев в них слезы, готовые вот-вот пролиться, и почти незаметно кивнул, как бы говоря, что осмотрительность – это нечто само собой разумеющееся.

Любица благодарно улыбнулась, видимо удовлетворившись немым обещанием, и вышла из ванной: сказанные слова ничего не значат, если даны из дурных помыслов, а у Глишича их точно не было.

Он откинулся на спинку ванны и, пока вода остывала, чувствовал, что девушка пробудила его желание, как бы ему ни хотелось это отрицать.

Вдова аптекаря Йована Поп-Лазича мало что оставляла на волю случая, поэтому даже торжественный ужин в честь Милована Глишича, который арендовал у нее квартиру второй год, не мог пройти без ситуаций, наполненных исключительной игрой в судьбу. Хозяйка заняла место во главе стола, накрытого скатертью из дамаска, а Милована и Куку усадила друг напротив друга. Вот только они старались избегать взаимных взглядов.

Ужин подали в сервизе из тончайшего мейсенского фарфора. Вино налили в хрустальные бокалы на высокой ножке. Глишич взял свой за нижнюю часть, как пьют коньяк, и Людмила посмотрела с недоумением, но промолчала. Несмотря на чувство голода и запах жаркого, который стимулировал выделение желудочных соков, разморенный после горячей ванны Глишич с трудом удерживался, чтобы не уснуть за столом. Мешал этому голос хозяйки:

– Как вы знаете, мой дорогой, Бог устроил так, что у нас с покойным мужем нет детей, и я никогда не подвергала сомнению его решение. Однако, говорят, желание не останется без ответа, если оно искреннее и идет от сердца, так что Бог частично исполнил мое – рождением милого создания напротив вас. Я бесконечно благодарна Любице. Моей сестры не стало, она не дожила до замужества дочери, поэтому ее опекуном стала я. Мне нет необходимости подчеркивать, что однажды Кука унаследует все, что у меня есть: этот дом и некоторые средства в государственных бумагах, достаточные, чтобы открыть магазин.

– Тетя, пожалуйста, не думаю, что господина Глишича интересуют ваши планы на мое будущее.

– Если он умен, то ему будет интересно, – пробормотала она, взглянув на Глишича.

Тот покраснел и посмотрел на девушку напротив. Она покачала головой в ответ на неприкрытое сватовство тети и сделала глоток воды.

Глишич воспользовался заминкой в разговоре, поблагодарил дам за все, что они для него сделали, особенно за вкусный ужин и приятную компанию, и удалился в свою комнату с ощущением, что заснет, прежде чем ляжет в кровать.

Около восьми утра Глишич впервые за последние два месяца услышал щебетание птиц. Мороз наконец-то спал, и снег с крыш крупными каплями падал на землю. Глишич прищурился одним глазом и не заметил на окнах иней. С этим осознанием он вылез из-под одеяла, сел на кровати и потянулся.

Воду для умывания он решил не греть, ведь вчера хорошенько прогрелся в ванне у хозяйки, поэтому просто налил воду из кувшина в тазик, плеснул в лицо и перешел к уходу за бородой. Тщательно расчесал, намазал ладони воском и медленными движениями втер, чтобы придать бороде форму. Одевшись, он вышел из комнаты и, спускаясь по лестнице, услышал знакомый голос:

– Господин Глишич!

– Не сейчас, госпожа Людмила. – Он поспешил к спасительному выходу и, коснувшись ручки, добавил: – Что бы это ни было, придется подождать.

– Но господин Глишич! – воскликнула Людмила Поп-Лазич.

Голос ее так и повис в воздухе: Милован быстро закрыл за собой дверь и сбежал по ступенькам к тротуару. В такое прекрасное утро он решил прогуляться пешком до главного здания полиции на Большой площади, быстрым шагом дошел до угла, а свернув, сбавил скорость. Возможно, он поступил невежливо, но уж очень не хотелось ранним утром вести бессмысленные разговоры.

Спустя полчаса он добрался до главного здания полиции. В его подвалах располагался печально известный следственный изолятор, войти в который можно было со стороны улицы Князя Михаила. Глишич осмотрелся: огромную площадь перед зданием заливало солнце, по улице туда-сюда ходили люди, доносился шум рынка. В подземельях не хватало воздуха, поэтому заключенных выводили во двор подышать и размять ноги. Во время таких прогулок преступники перекрикивались и шутили с работниками рынка и теми, кто пришел за покупками. Но сегодня во дворе было тихо. Вчера «Главняча» приняла особого заключенного – Саву Савановича.

Подходя к зданию, Глишич почувствовал дрожь. Слева и справа от массивной деревянной двери располагались шесть арочных окон, и создавалось впечатление, что за каждым движением писателя наблюдали злые глаза. И это были не глаза жандармов или чиновников, а глаза тех, кто отправится отсюда в последний путь – в Карабурму. Сюда не сажали тех, кто получил длительный срок, это место – следственный изолятор для головорезов, бомжей, пьяниц, тех, кто предстал перед судом и оказался в каземате Белградской крепости. За приближением Глишича внимательно следил жандарм у входа, а когда понял, кто это, расплылся в улыбке.

– Господин Глишич! – Охранник в форме пожал писателю руку. – Все утро только и говорят о подвиге, который совершили вы и господин первый секретарь Танасия Миленкович. Рад видеть, что с вами все в порядке.

Глишич кивнул.

– Таса в своем кабинете?

– Господин секретарь на работе с раннего утра. То и дело в здание приходят важные джентльмены.

Жандарм открыл Глишичу дверь и похлопал по спине на прощание.

Внутри сновали сотрудники, и пока Глишич шел по коридорам к другу, он чувствовал на себе любопытные взгляды и слышал шепотки за спиной. Оказавшись перед дверью, он резко постучал и, не дожидаясь ответа, вошел в кабинет.

– Ты чего так рано, Милован? Я думал, ты будешь лежать в постели весь день.

– Не ставь меня в неловкое положение публично, Миленкович. – Глишич улыбнулся. – Люди могут подумать, что я один из тех полуночников, которые днем калачиком сворачиваются под одеялом, а ночи проводят в тавернах.

Мужчина, сидевший напротив Тасы, встал и протянул писателю руку.

– В моих земляках всегда текла героическая кровь. Примите поздравления от нашего Королевского Высочества, господин Глишич, я от всего сердца к ним присоединяюсь.

– Спасибо, – пробормотал немного озадаченный Глишич.

– Господин Блазнавац только что сообщил мне, что двадцать пятого февраля приступит к исполнению обязанностей управляющего городом.

Милован знал Живоина Блазнаваца не только потому, что они оба родом из Валево, но и потому, что несколько раз встречался с ним и в неформальной обстановке, и по официальным поводам.

– Одного раза обжечься тебе не хватило, – хмыкнул Глишич, – и ты снова согласился взять на себя неблагодарную работу по управлению этим городом.

– Ты хотел сказать, что только дурак дважды спотыкается об один и тот же камень? – без упрека в голосе сказал Блазнавац.

Писатель открыл рот, чтобы извиниться, но земляк его опередил:

– Не извиняйся, мой друг. Я осознаю, что беру на себя, просто не смог отказать нашему государю в просьбе. И да, на этот раз я намерен подольше остаться во главе города и максимально помочь навести порядок. Господин первый секретарь только что выразил обеспокоенность по поводу растущего числа молодых людей, даже детей, которые сбиваются с пути, потому что никто о них не заботится.

Блазнавац после первого назначения и года не продержался на должности главы Белграда, но когда управлял районом Смедерево, поспособствовал созданию школы и городской библиотеки, за что получил от народа только хвалебные оды.

– Я знаю, что некоторым добропорядочным гражданам Белграда не нравится, когда провинциал становится во главе их города, – продолжил Блазнавац, – но если местные не способны любить свой город и управлять им, приходится его любить и возглавлять за них. Кстати, Танасия сказал, что вы с Савановичем сблизились?

От этих слов Глишич вздрогнул, как ошпаренный.

– При всем уважении, но я не могу назвать это близкими отношениями. Саванович действительно доверил мне некоторые вещи, хотя я не просил его об этом ни жестом, ни словом.

– Отлично, отлично. – Блазнавац потер руки. – Для нас очень важно, чтобы до суда у нас был человек, который сможет подобраться к Зарожскому Кровопийце, и я считаю, что ты подходишь для этого.

Глишич слегка поклонился.

– Честно говоря, именно поэтому я и пришел. Я хотел попросить Танасию разрешить мне навестить заключенного.

– Считай, что у тебя уже есть разрешение городских властей, – сказал Блазнавац. – Ведь наш князь осознает чрезвычайную важность того, чтобы этот судебный процесс проводился по самым высоким правовым стандартам. На нас смотрят многие европейцы, и лучше нам их не разочаровывать. Я бы хотел послушать историю о поимке Кровопийцы, но долг зовет. Вынужден оставить вас поработать над деталями самостоятельно.

Живоин Блазнавац попрощался и поспешно покинул кабинет.

– Доволен? – спросил Таса, когда за главой города закрылась дверь.

Милован с любопытством посмотрел на друга.

– Кажется, ты разочарован таким поворотом событий? Хочешь мне что-то сказать?

Таса жестом предложил Глишичу сесть, и сам тоже сел в кресло.

– Ты прав. С одной стороны, я бы хотел, чтобы ты держался подальше от дела Зарожского Кровопийцы. И говорю я это тебе как друг. С другой стороны, все, что мы можем получить от этого преступника, важно, и ты, кажется, единственный, кто может это сделать. Честно говоря, я боюсь, что Саванович залезет тебе в голову и будет манипулировать ради своей выгоды.

– Какой выгоды? Мы с тобой знаем исход предстоящего суда: даже Всевышний не спасет Кровопийцу от смертной казни за содеянное. Все, что Саванович нам расскажет, лишь поможет в будущем бороться с такими преступниками, как он.

– Если они будут, – перебил Таса.

– Будут, друг мой Таса. Этот мир не следует за Богом, он следует по стопам дьявола, поверь мне.

– Созданный тобой портрет преступника оказался чрезвычайно полезным. Я хочу описать наш опыт в статье и официально ввести подобную процедуру в обычную полицейскую практику. Думаю, на нашем нелегком поприще поможет каждый, кто имеет дело с человеческой душой, – от священников до врачей.

– Весьма польщен. Сейчас мне нужно в типографию. Надеюсь, я не застряну там надолго и во второй половине дня навещу Савановича. Предупреди своих, чтобы мне позволили поговорить с Кровопийцей один на один.

– Считай, уже сделано, – сказал Таса и встал, чтобы проводить друга.

У Глишича промелькнуло желание попросить вывести его через черный ход, чтобы избежать взглядов и ощущения тяжкого груза на плечах, но он промолчал и покинул здание администрации тем же путем, которым пришел в кабинет Тасы.

На улице показалось, что со стороны Земуна[51] потянулись тучи, а эхом у самого уха, пока Глишич надевал перчатки, раздался бестелесный шепот: «Hodie mihi, cras tibi»[52].

Писатель в недоумении обернулся, но рядом не было никого, от кого мог бы исходить этот голос. Он присмотрелся к прохожим, но те явно шли по своим делам и не походили на тех, кто мог говорить на латыни. К тому же именно эту фразу Саванович произнес, когда пришел в себя, и голос прозвучал именно его, Глишич мог в этом поклясться. А ведь Таса предупредил, что преступник может забраться в голову. Милован понял, что зря отмахнулся от слов друга: он был слишком самоуверен в предстоящей психологической игре с Савановичем.

На работе Глишич постоянно отвлекался, день стал одним из тех, когда все шло не так. Из-за бесконечных поздравлений и восхищений «героическим подвигом» он быстро почувствовал себя опустошенным, словно люди приходили питаться его энергией. В конце концов Глишич попросил его не беспокоить, заперся в кабинете и погрузился в размышления о Саве Савановиче, чтобы понять, о чем его стоит спросить. Что полезного он мог бы рассказать? Судя по всему, Кровопийца впал в психическое состояние, из которого нет выхода. Он, конечно, не стал обычным сумасшедшим, у него не капала изо рта слюна, он не испражнялся в штаны. Нет, Сава был не из таких душевнобольных. Он хитрый, умный и с глубоким психическим диссонансом в подсознании.

Гудок возвестил об окончании первой смены, и у Глишича с души словно упала ноша – правда, ее место тут же заняла другая. Он надел пальто и, прежде чем отправиться к Савановичу, решил сначала пообедать.

Как только температура за окном поднялась на несколько градусов выше нуля, улицы ожили. Жизнь возобновилась повсюду: дети сломя голову бегали туда-сюда, дамы в широких шляпах останавливались перед витринами, а мужчины собирались группами и обсуждали высокую политику. Глишич натянул шляпу на лоб и поднял воротник, но для защиты не от холода, а от любопытных глаз. Он неспешно пошел по дороге и уже в пути передумал заходить в кафе, а сразу направился в сторону администрации города. В кафе он наверняка встретил бы знакомых, которые не позволили бы уйти, пока он не перескажет недавние события. Слово за слово, стакан за стаканом – и сегодняшний график, которого он твердо решил придерживаться, пошел бы крахом. В четыре с небольшим он добрался до Большой площади и решительной походкой двинулся ко входу в здание, будто именно там его ждало спокойствие, независимо от причины посещения. Словно с преступником разговаривать приятнее, чем с обычными людьми.

«Боже мой, – подумал Глишич, – неужели я схожу с ума?»

Глишич вошел в здание и сразу направился к лестнице, ведущей в подземные помещения. Когда он спустился, охранник за столом вскочил и поспешил застегнуть мундир.

– Бросьте, я не вас пришел осматривать, а навестить заключенного. Танасия предупреждал?

– Конечно, господин. Достопочтенный первый секретарь приказал сопроводить вас в камеру Савановича.

Глишич кивнул и пошел следом за жандармом по коридору, в котором не хватало не только свежего воздуха, но и освещения. Он старался дышать ртом и не думать о заключенных, ютившихся в небольшом пространстве «Шатронжа», как они между собой называли основную камеру. Завидев жандарма, преступники затихали, поскольку знали, что висевший у входа кнут может опуститься им на спину за малейший пустяк, в том числе из-за плохого настроения дежурного. В отличие от тех, кто сидел в основной камере или в «Чорке», как называли маленькое пространство, где вечно царила тьма, Саванович получил особое отношение и попал в так называемую «Господскую комнату», получившую свое название из-за того, что наверху было окно, выходившее во двор.

Жандарм остановился, взял связку ключей на большом металлическом кольце, висевшем на поясе, безошибочно вытащил один из них и сунул в замочную скважину. Ключ провернулся, замок щелкнул, и жандарм распахнул дверь, давая возможность Глишичу войти в маленькую комнату.

Заключенный лежал на импровизированной деревянной кровати из досок, воняющих мочой. Руки у него были свободны, а лодыжки обвивали кандалы, прикрепленные цепью к кольцу в стене. Жандарм указал Глишичу на деревянный стул напротив кровати и посоветовал не приближаться к преступнику, хоть тот и не сможет причинить вреда. Кандалы не позволяли передвигаться по комнате, с ними Сава мог только встать и дотянуться до ночного горшка, стоявшего под досками.

– Может, надеть на него наручники, на всякий случай? – спросил жандарм у Глишича.

– В этом нет необходимости, я верю, что заключенный не причинит мне вреда. Я позову вас, когда закончу говорить с ним.

Жандарм что-то сказал, но писатель его не расслышал, потому что сосредоточил все внимание на человеке, который лежал на досках в позе эмбриона, лицом к сырой стене. Когда за спиной щелкнул замок, Глишич почувствовал, что по телу пробежал холодок, и все же подошел к стулу, сел на него и слегка кашлянул, давая знать о своем присутствии, хотя в этом не было необходимости, потому что Саванович наверняка услышал, что к нему пришел посетитель.

Спустя целую минуту, а может, и больше, заключенный наконец заговорил:

– Я бы предложил вам кофе и перекусить, как того требует ваше воспитание, но, боюсь, у меня нет ничего, что порадовало бы ваш кишечник, кроме застоявшейся воды.

– Как они с вами обращаются? Вам что-нибудь нужно? – спросил Глишич.

– С каких пор вы работаете тюремным экономом, заботясь о нуждах заключенных? – Саванович повернулся к Глишичу. – Заключенные, которые попадают сюда, не имеют никаких прав, не говоря уже о привилегии просить то, чего желает их сердце.

– Каждый является кузнецом своего счастья, Саванович. В тот момент, когда вы решили отнять человеческую жизнь, все права для вас перестали существовать.

– Даже когда речь заходит о вопросах, способных объяснить смысл хрупкого существования? Что такое пара бесплодных жизней перед разгадкой тайн Вселенной?

– У вас неправильный подход и искаженное понимание прогресса. Он должен улучшать человеческую жизнь, а не забирать ее.

Саванович рассмеялся.

– Знаете ли вы, сколько человеческих жизней потратили впустую во имя прогресса, не принеся ни капли результата? Люди – расходный материал, писатель. Только посмотрите на войны за клочок земли, на которой похоронят всех, кто отдал за нее жизнь. Вам это кажется нормальным?

– Я пришел не для того, чтобы обсуждать с вами подобные темы.

– А зачем вы пришли? Ваш друг-полицейский послал вас узнать, где мои научные труды? Скажите ему, чтобы он не волновался: они найдут их, если будут знать, где искать, но по пути обнаружат и то, о чем не могли даже помыслить.

– Что?

– Люди стремятся обмануть смерть – на день, на час или на дольше. Те немногие, кто делает это, как и я, задаются вопросом, благословлены ли они из-за этого или прокляты.

– Я не забыл, что вы пожиратель савана, – заметил Глишич.

Под звон цепей Саванович принял сидячее положение.

– Не знаю, будете ли вы таким язвительным и циничным, когда окажетесь в подобной ситуации. Поверьте мне, это произойдет, поэтому запомните мои слова.

– Вы снова пытаетесь предсказать мою судьбу, Саванович. Позаботьтесь лучше о своей.

– Моя судьба написана in antecessum[53] и предрешена тоже, – сказал Саванович без ожидаемой скорби в голосе. – Только птица или жук могут выбраться через это окно, и, если уж на то пошло, их здесь столько, сколько пожелаете. Мы оба знаем, что исход судебного разбирательства уже известен.

– Все это прекрасно, Саванович, но я хотел бы задать вопрос: вы виноваты в том, что случилось с охранниками во время поездки?

Несмотря на то что в темнице не было света, Глишич мог поклясться, что увидел перемену в глазах собеседника.

– Вас интересует, почему они впали в бред? – Заключенный приподнял уголки губ в циничной улыбке. – Я дал им возможность в мгновение ока увидеть сцены из недалекого будущего. Так вышло, что один из охранников справился с этим знанием гораздо лучше.

– Лучше? Если вы имеете в виду кататоническое состояние, в котором парень находится, то он определенно в лучшем положении, чем его напарник. Первый потерял зрение, а второй просто спит и не может проснуться. Что в этом хорошего?

– Берегите себя, писатель. Самая большая нелепость заключается в том, что вам припишут значительную роль в этих событиях.

Глишич фальшиво улыбнулся, но не смог скрыть растущую нервозность.

– Вы пытаетесь меня напугать? – Не дожидаясь ответа, Глишич продолжил: – Вы единственный, у кого есть причины бояться, Саванович. Вы действительно думаете, что подобные истории сойдут вам с рук на предстоящем суде? Советую прекратить нести ерунду и как можно скорее подумать о том, что вы скажете в свою защиту перед присяжными.

– Чего вы так ко мне прицепились, будто вам не все равно? – Саванович повысил голос. – Подумайте лучше о предупреждениях и их толковании.

– Я не знаю никаких предупреждений, кроме тех, которые исходят из вашего лживого рта.

Саванович сдвинулся в тень. Цепи звякнули.

– Вы никому не рассказали, что на обратном пути вы и ваш друг стали свидетелями необычных событий.

Это заявление застало Глишича врасплох.

– Откуда… откуда вы об этом знаете?

– Как я могу не знать, ведь отчасти я причина того, что произошло. По крайней мере, в ситуации с охранниками. Вы уже забыли, что за слово выкрикнул тот из них, кого вы отвезли в Белград?

У Глишича и правда вылетело из головы, когда охранник Радосав вскочил в карете сонный и воскликнул… Что же? Слово вертелось на кончике языка, но никак не удавалось уловить его и понять смысл. Глишич покачал головой и с надеждой посмотрел на Савановича.

– Сарос. Он произнес слово «сарос».

– Мне оно показалось бредом, – признался Глишич. – Что означает это сарос?

– Я думал, что писатели более образованны, чем невежественные люди, и что вы поймете, о чем идет речь, но я явно ошибался. – Саванович наслаждался триумфом. – Сарос – это временной цикл, по которому можно предсказать солнечные затмения. После судьбоносного для многих народов события Солнце, Луна и Земля окажутся примерно в одном и том же положении через восемнадцать лет. Цикл Сароса предвещает о роковом затмении в первый день нового 1889 года.

– Мне стоит сейчас думать о чем-то, что произойдет через десять лет? Да ладно, Саванович, не смешите мою бороду, вернитесь в реальность, что за затмение нашло на вас? В этой темнице вам придется томиться до конца суда.

Предупреждение на заключенного не подействовало.

– Я уже говорил, что все, что происходит, записано заранее и не может быть изменено. По крайней мере, я знаю, что меня ждет, в отличие от вас, поэтому позвольте мне рассказать, что вам предстоит… и будьте любезны, не перебивайте, потому что в ваших интересах услышать это предзнаменование до того, как они вернутся.

– Они? – удивился Глишич. – Вы имеете в виду охрану?

– Вы прекрасно понимаете, о ком я. Вы встретили их, когда мы впервые поговорили. И поверьте мне, в отличие от того, кто здесь, – Сава указал на себя, – они к вам снисходительными не будут.

Через полчаса жандарма громко позвали. Когда он подошел и открыл дверь, Глишич все еще сидел на стуле. Охранник обратился к нему по имени, но только после третьего оклика тот повернул голову. Выглядел писатель так, будто из него выкачали всю кровь.

Стало очевидно, что охранника позвал Сава Саванович, а не его посетитель.

На следующий день Глишич зашел к Тасе Миленковичу прямо в пальто.

– Что горит? – испуганно спросил первый секретарь.

– Мое нутро, – словно из пушки, выпалил Глишич.

– Я так не думаю, – засмеялся Таса.

– Не люблю, когда надо мной насмехаются, Таса. Вчера я посетил Савановича в его камере…

– Отлично… Что он тебе сказал?

– В этом-то и проблема, – обеспокоенно ответил Глишич. – Я не помню ни одного слова.

Таса провел рукой по волосам и вздохнул.

– Я задавался вопросом, когда это произойдет, но не думал, что оно случится так скоро.

– Что ты имеешь в виду?

– Что я имею в виду? – воскликнул Миленкович. – Я ведь предупреждал, что он проникнет тебе в голову, и он это сделал!

– Бог с тобой, Таса. С чего ты взял, что он забрался мне в голову?

– С чего? Ты серьезно? У тебя хватает смелости спрашивать об этом? Ты сам сказал, что у тебя амнезия. Ты за это время ударился головой?

– Нет.

– Точно нет? А я бы сказал, что да, просто ты этого не помнишь, не так ли?

Глишич искренне растерялся.

– Я не понимаю, к чему ты ведешь.

– Все ты прекрасно понимаешь. – Таса указал на друга пальцем. – Я аннулирую твою привилегию посещать заключенного Саву Савановича!

– Но почему?

– Чтобы ты не закончил как тот несчастный охранник, вот почему!

Глишич широко раскрыл глаза.

– Есть новости о нем?

– Да, он все еще в больнице, ни жив ни мертв. Спит, не приходя в сознание. Если его не разбудят в ближайшее время, он наверняка умрет.

– Ох!

– Но это еще не все…

– Что еще? – изумился писатель.

Танасия Миленкович вздохнул.

– Сегодня вечером у нас произошел инцидент, о котором я пишу доклад для Министерства внутренних дел. Я бы избавил тебя от подробностей самого события, но, учитывая то, что произошло, искренне советую больше не разговаривать с заключенным по имени Сава Саванович.

Глишич сел в кресло.

– Рассказывай, я хочу услышать все…

Преступники и без того лишились свободы, а ночь приносила им еще большие неудобства. Те, кто содержался в «Шатронже», лежали друг у друга на головах, даже яблоку некуда было упасть, а заключенные в одиночных камерах – те, кто убил или нанес серьезные телесные повреждения, – не могли спать, потому что слышали крики своих жертв или мучались мыслью о собственной смерти перед расстрельной командой. Дежурный часто вызывал врача, чтобы успокоить их лекарственными препаратами и не позволить им навредить себе, борясь с совестью или страхом перед концом земного пути.

Около половины десятого вечера в «Шатронже» завязалась драка. Драки между заключенными происходили часто, поскольку это небольшое пространство делили не менее ста человек разного пола и возраста – от двенадцати до шестидесяти лет.

Большинство заключенных относились к бродягам, ворам и беспризорникам. У последних даже был свой язык, с помощью которого они могли общаться в присутствии охранников или договариваться о чем-то, постучав в стену. Все они помогали друг другу по-братски и лгали ради таких же беспризорных. А когда в тюрьму прибывал новичок, его молча прощупывали, пытаясь выяснить, где он припрятал деньги. То же самое вышло и с парнем, которого жандармы схватили в окрестностях города из-за драки. Правда, он выглядел так, словно легко мог в одиночку тащить телегу, загруженную для базарного дня. Когда парень уснул, беспризорники принялись рыться в его одежде, надеясь, что тот не проснется. Но надежды не оправдались, и в самый неподходящий момент парень открыл глаза и понял, что его пытаются обокрасть. Он вскочил и мигом сбил с ног ближайшего беспризорника. В драку ввязались и другие заключенные – началась большая потасовка. Прежде чем стражники наконец вмешались и разняли дерущихся, парень умудрился избить многих, несмотря на численное превосходство.

Охранники вывели его из «Шатронжа» и, не задумываясь о возможных последствиях, временно поместили к Саве Савановичу, чтобы «навести порядок» среди заключенных в основной камере. Сержант поклялся, что парень находился с Савановичем недолго, «даже пятнадцати минут не прошло», но умолчал о том, что через пять минут этот крепкий парень схватился за решетку и начал взывать к Богу и Богородице, выкрикивая имена отца и матери, чтобы они пришли и забрали его оттуда. Силы покинули парня, он рухнул на пол, свернулся в позу эмбриона, застонал и забился в конвульсиях. Охранник с неохотой признался, что, едва выйдя из оцепенения, сразу побежал доложить старшине жандармов о том, что происходит в камере Савы. Когда они вернулись, им было на что посмотреть: парень лежал на полу весь в крови, она лилась изо рта, потому что бедолага прокусил себе язык. Саванович же бормотал что-то на неизвестном языке. Парня как можно быстрее вывели из камеры и послали за врачом, чтобы тот осмотрел раны.

Сержант отчитал охранника за то, что его не вызвали сразу, как только заметили, что в камере Савановича происходит что-то необычное. Он отдавал себе отчет, что была допущена серьезная ошибка: не стоило оставлять драчуна в камере с Савой, надеясь, что закованный в цепи заключенный не сможет причинить вред парню, который выше его на голову. Но Саве не понадобился физический контакт, чтобы совершить новое преступление.

– Парень выжил? – спросил Глишич.

– Да, но он не сможет говорить.

– Вы узнали, на каком языке изьяснялся Саванович?

Первый секретарь покачал головой.

– Охранник сказал, что не слышал ничего подобного.

– Эх, думаю, жандарм встречался со швабами и венграми и, возможно, узнал бы английский или французский. Может, Сава говорил на латыни?

Таса пожал плечами, не давая Глишичу надежды получить хоть какую-то зацепку о том, о каком языке шла речь.

– Тогда мне самому придется его спросить.

Танасия вскочил со стула и так сильно ударил кулаком по столу, что на нем все подпрыгнуло.

– Я говорю не на языке Савановича, но ты меня не понимаешь? Я не позволю тебе его навещать. И точка!

Глишич понял, что спорить не стоит: если он попытается убедить Тасу в обратном, разговор неизбежно перерастет в ссору. Лучше дать другу остыть и закончить протокол, который, по всей видимости, давил на него, ведь нужно было объяснить, как поступок охранников привел к членовредительству заключенного.

– Я бы хотел тебе помочь, Таса, – сказал Глишич примирительно. – Но мое присутствие не принесет пользы, если мы с тобой будем ссориться без необходимости. Мы вместе отправились ловить Зарожского Кровопийцу. Надеюсь, и доведем это дело до конца тоже вместе.

– Бог с тобой, Милован. Ты мой друг, я многим тебе обязан, и случайные ссоры между нами – всего лишь словесная дуэль, из которой мы оба знаем, что выйдем невредимыми.

Глишич встал и, широко улыбнувшись, протянул руку. Таса крепко ее пожал, и они попрощались. Но уже у двери писатель остановился и обернулся.

– Если ты думал, что так легко избавишься от меня, то сильно ошибаешься. Ситуация между мной и Савой переросла в личное противостояние, и когда я вспомню, что он мне сказал, все встанет на свои места.

– Я верю, что ты вспомнишь, – спокойно сказал Таса. – Если бы я считал иначе, то уже отдал бы приказ, чтобы тебя даже близко не подпускали к этому зданию.

– Моя голова все еще на плечах, друг мой. Но думаю, что Саванович кое-что знает о том, когда и как я могу ее потерять.

Следующие два дня Глишич провел между типографией и домом, ни разу не получив известий от Тасы Миленковича. Он решил не ходить в администрацию города сам и взял передышку, чтобы разобраться в собственных мыслях. Людмиле Поп-Лазич он сказал, что нуждается в отдыхе, поэтому не сможет составить компанию Любице, но при этом сделал несколько комплиментов в ее адрес и пообещал провести с девушкой время, когда она приедет в следующий раз. В ответ на что узнал, что Кука переехала сюда навсегда, ведь Людмила стала старше и ей все труднее переносить одиночество и неумолимые годы. Поэтому возможностей для общения у пары будет еще много.

Глишич подумал, что пришло время искать новое жилье. Решение вызвало горечь, потому что квартира находилась в удобном месте и арендная плата была приемлемой, но ему становилось все труднее терпеть сватовство. Если так будет продолжаться – а так будет продолжаться, он в этом не сомневался, – у него не останется выбора. Глишичу нравилась госпожа Любица – благовоспитанная, скромная, с мягким характером, – но он не видел себя в роли семьянина. В его голове эхом звучали слова Тасы: друг порой представлял себя в браке, видел детей, вьющихся около его ног, но признавал, что этого не случится – и не только из-за безудержного рвения к полицейской работе. Казалось, Таса встал на путь, с которого трудно сойти, когда ты становишься слишком независимым. Глишич считал, что не сильно отличался от друга, и эта мысль больно жалила.

На третий рабочий день, где-то после полудня, жандарм городской администрации принес срочное сообщение. С позволения писателя посыльного проводили к нему в кабинет. Он отдал честь, чем привел Глишича в замешательство.

– Господин секретарь просит, чтобы вы, если вам удобно, ответили на его просьбу встретиться лично и ознакомиться с последней информацией, касающейся заключенного Савановича.

Глишич погладил подбородок и задумался, что произошло такого срочного, ведь Таса не склонен впадать в панику и уж точно не позвал бы из-за пустяка. Глишич пообещал, что приедет так быстро, как только сможет, на что жандарм сказал, что по возможности ехать нужно прямо сейчас – внизу ждала карета, которую секретарь прислал за писателем.

– Ну, если так, то пойдем и узнаем, что же мне хочет сказать Танасия, – произнес Глишич и взял свое пальто.

По пути к Большой площади и администрации города Глишич не переставал думать, что за новость ждала его, но в голову не пришло ничего, чем можно было бы оправдать такую срочность. Вряд ли речь шла о предъявлении обвинения и начале судебного разбирательства: об этом друг мог сообщить и в письменном виде. Подробности об инциденте с Савановичем и несчастным парнем, который откусил себе язык? Но даже в этом случае Глишич не видел необходимости в такой срочности. Что же произошло?

«Перестань нервничать, – решил он, – скоро ты узнаешь, о чем идет речь».

Глишич сосредоточился на людях, которых видел на улице.

Двадцать минут спустя он постучал в дверь кабинета Миленковича. Изнутри донесся еле различимый голос, который было сложно разобрать из-за болтающих и снующих по коридорам людей. Но это, без сомнения, был голос Тасы, велевший войти, поэтому Глишич нажал на дверную ручку.

В кабинете его взгляд встретился с двумя парами глаз: одна принадлежала другу, вторая – полному джентльмену средних лет, который встал и провел рукой по волосам. Глишича впечатлили тщательно ухоженные усы мужчины – они закрывали верхнюю губу, сливались с толстыми бакенбардами, придавая лицу особый шарм и показывая явную военную строгость. Глишич с первого взгляда понял, что этого человека стоит остерегаться.

– Ты приехал, Милован! – воскликнул Таса. – Заходи и познакомься с господином Арсеном Поповичем.

Джентльмен, которого представил Таса, напряженно протянул руку – рукопожатие вышло твердым и решительным.

– Очень рад, – произнес Глишич, хотя услышанное имя для него ничего не значило. Он попытался вспомнить, встречался ли с этим мужчиной раньше, но пришел к выводу, что видит его впервые.

– Полагаю, ты в замешательстве, – сказал Таса.

– По правде говоря, пока ехал, устал перебирать причины срочности этой встречи. Ты не из тех, кто легко поддается панике, так что на карту должно быть поставлено что-то важное.

– Еще как. Но сначала устраивайся поудобнее.

Глишич снял пальто, повесил на деревянную вешалку у двери и сел в кресло рядом с гостем.

– Я знаю, что ты не из тех, чей язык быстрее, чем мозг, и все же попрошу, чтобы ни одно слово, которое ты сейчас услышишь, не было вынесено за порог этого кабинета.

Глишича ошеломил серьезный строгий голос Тасы.

– Ты меня хорошо знаешь, Таса, и можешь рассчитывать, что все, о чем мы будем говорить, останется в этих четырех стенах.

– Знаю, знаю, – смягчился Таса. – Извини, но мне пришлось заверить мистера Арсена, что ты достойный доверия человек. – Он посмотрел на мужчину и кивнул. – Тебе известно, что в стране полно информаторов и местных шпионов, которые приносят властям всевозможные новости. Господин Арсен – доверенный человек на судебной службе.

– Тайная полиция, – усмехнулся Глишич.

Арсен Попович натянуто улыбнулся и едва заметно кивнул.

– Вы правы, господин Глишич, и не смущайтесь. По сути, я сотрудник придворной тайной полиции. Наш добрый князь серьезно смотрит на шпионов, снующих по Сербии. Мы не знаем, чьих больше – русских, австро-венгерских или турецких. А от количества наших может закружиться голова. Кроме того, существует личная охрана принца: его безопасности уделяется большое внимание после трех покушений.

– Трех покушений? – искренне удивился Глишич.

Арсен Попович посмотрел на Тасу Миленковича и вернул взгляд к писателю.

– Вы наверняка знаете про нападение у фонтана Теразие, когда сработало взрывное устройство.

– Да, знаю. А два других?

Собеседник покашлял в кулак, прочищая горло.

– Через несколько месяцев после покушения у фонтана Теразие жизнь Милана подверглась опасности во время посещения района Смедерево.

– Когда он упал в сливную яму?

– Верно. Убийца ослабил доски в туалете кислотой, так что наш принц, хм, оказался в фекалиях. К счастью, он был достаточно трезв, чтобы выстрелить из револьвера и тем самым дать знак, что ему грозит смертельная опасность.

Глишич хотел заметить, что доски могла с годами разъесть мочевая кислота, но промолчал.

– Хорошо, а что произошло в третий раз?

– То, что смогли предотвратить наши французские коллеги.

– Мита Ценич? – изумился Милован. – Заключенный, который сидит в тюрьме Мазас?

– Именно. Вы, кажется, не разделяете общего мнения, что этот прекрасный студент-медик замышлял убить нашего принца.

– При всем уважении, я уверен, что Мита Ценич – жертва неудачных обстоятельств и злой судьбы.

Сотрудник тайной полиции только махнул рукой.

– Каждый имеет право на свое мнение, господин Глишич. Хуже всего то, что часто это не идет на пользу тем, кто слишком много думает, и приводит к далеко идущим последствиям.

Глишич понял, что Арсен Попович высказал сдержанную угрозу, и решил не вступать в дальнейшие споры.

– Ладно, все это здорово, но какое это имеет отношение к делу Савы Савановича? Предполагаю, что имеет, иначе не вижу другой причины, почему Таса пригласил сюда меня.

Таса открыла было рот, чтобы ответить, но Попович подал знак рукой, что все в порядке и что он сам все объяснит.

– Вы совершенно правы, господин. Вижу, вы проницательны и говорите то, что у вас на уме, поэтому не удивлен, что вы сыграли значительную роль в поимке Зарожского Кровопийцы. Не раздумывая, я расскажу вам, о чем идет речь. Излишне говорить, что нас интересуют письменные материалы, о которых вы слышали от Савановича.

Глишич молча кивнул. В доме Савановича нашли тетради с номерами тридцать девять и сорок, последняя оказалась совершенно пустой, а в документе под номером тридцать девять Саванович подробно описал вскрытие одного из двух жандармов, погибших в результате аварии кареты, в которой ехали Танасия и Милован. О существовании других тетрадей Глишич узнал непосредственно от Савановича, но не мог с уверенностью сказать, рассказывал ли когда-нибудь об этом Тасе. Возможно, так и было, но об истории происхождения Савы он умолчал, вероятно, потому, что сам до сих пор в это не мог поверить.

– Видите ли, Глишич, – продолжил Арсен. – Мне и еще нескольким проверенным сотрудникам поручили выяснить, где находятся эти тетради, забрать их и изучить, что в них находится.

– При всем уважении, но я не уверен, что эти сочинения вообще существуют. Возможно, они являются результатом фальсификации и плана Савы поиграть с властью. С другой стороны, если они действительно где-то спрятаны, предполагаю, что внутри бред сумасшедшего. Саванович хоть и является бесспорным экспертом в области медицины, все же вряд ли мог изложить на бумаге что-то ценное для науки, потому что им движут безумные идеи.

Арсен Попович поднял брови и нахмурился.

– Решение об их ценности вынесут люди, которые изучат эти материалы. Я хочу услышать от вас, намекал ли Сава Саванович в какой-то момент разговора на то, где они находятся.

Писатель покачал головой.

– Он сказал, что их будет трудно найти и что те, кто будет их искать, наткнутся на вещи, которых мало ожидали.

– Как интересно, – пробормотал сотрудник тайной полиции.

– Именно так он мне и сказал.

Арсен Попович погладил усы и после короткой паузы произнес:

– Мы знаем, что по крайней мере половина его утверждения верна.

На лице Глишича отразилось любопытство.

– Проблема в том, что это касается второй половины… Мы нашли то, чего совсем не ожидали.

На следующий день после того, как из Валево пришла депеша, что Зарожского Кровопийцу поймали и что им оказался человек по имени Сава Саванович, который, по имеющимся сведениям, был врачом, министр внутренних дел отдал устный приказ Арсену Поповичу отправиться со своими людьми на место преступления и выяснить все детали. Никто не сомневался, что дело Кровопийцы попадет на первые полосы газет, что о нем будут писать неделями, поэтому задание предстояло выполнить в строжайшей секретности.

Арсен с двумя коллегами поехал в Валево, где они собирались найти еще несколько доверенных людей, которые не будут задавать слишком много вопросов и тем более распространяться о том, что увидят и услышат. Это оказалась самая трудная часть задачи, учитывая, что у людей язык развязывается, стоит смочить горло парой глотков чего-нибудь горячительного. Команда пополнилась тремя полицейскими, и вшестером они отправились к дому Савы. Целых три дня они тщетно искали следы тайной кладовой в комнатах, переключились на обыск двора, а когда и там ничего не нашли, обследовали местность недалеко от дома. Учитывая площадь, покрытую лесом, вероятность, что малая группа смогла бы обнаружить что-либо значимое, стремилась к нулю. Но привлечь большее количество участников возможности не было: пришлось бы и им рассказать, что они ищут, а в этом случае будет лучше, если писания Савы не найдутся, чем если история о них распространится среди людей.

Спустя два дня закралась мысль, что поиски бесполезны, но как только команда собралась их прекратить, обнаружился след: примерно в двух километрах на восток от дома Савы они нашли обглоданное человеческое предплечье без кисти, а рядом – мертвеца.

Арсен Попович приказал двигаться в том же направлении и смотреть во все глаза. Вскоре поисковики убедились, что во втором не было необходимости: по мере продвижения встречалось все больше и больше человеческих костей и мертвых животных, в основном стервятников, которые питаются трупами. Уверенности, что они шли по следу сочинений Савановича, не было, зато укрепилась догадка, что направление было выбрано правильно и что их терпеливо ожидало раскрытие тайны. Но никто понятия не имел какой. Даже растущее количество останков, как человеческих, так и животных, не подтолкнуло к пониманию, что же их встретит впереди.

Мужчины продвигались дальше, ставя ноги след в след, и не сразу обратили внимание, что все звуки исчезли, даже ветер стих, и единственное, что нарушало почти абсолютную тишину, – хруст замерзших листьев под ногами. Аномалия вызвала еще бо́льшие подозрения, прекратились разговоры, люди заметно занервничали, время от времени оборачиваясь, чтобы проверить, не мелькнет ли что-то среди деревьев, не всколыхнет ли кто-то их ветви. Но движения исходили исключительно от шести человек, которые, словно призраки, шли по мрачному лесу.

Вскоре команда столкнулась с еще одной переменой, усилившей напряжение: они оказались в окружении высохших деревьев, видимо пораженных неизвестной болезнью. Все вокруг источало безжизненность, словно по этому месту когда-то давно пронесся пожар, уничтожая все на своем пути, и только деревья остались напоминанием о трагедии. Один из полицейских отломил кусок коры, поднес к лицу, понюхал, скривился от отвращения, выбросил и успел пробормотать: «Воняет мертвечиной», прежде чем его стошнило прямо под ноги.

– Не трогайте деревья, – посоветовал Арсен. – Мы не знаем, что происходит… может быть, это инфекция, или… кто знает.

Все тяжело задышали, на усах и бородах скопились капельки пара.

– Или что, шеф?

Арсен покачал головой.

– Неважно, просто не прикасайся к деревьям.

Мужчины продолжили идти след в след, запах гнили усиливался с каждым шагом, пришлось зажать руками носы и рты. Нервы сдавали, кто-то громко предложил вернуться, но Арсен знал, что нужно идти до конца и искать источник этих изменений. Вскоре они достигли равнины. Трое полицейских, присоединившихся к ним в Валево, без позволения развернулись и побежали в направлении дома Савы. Арсен понимал, что никакие приказы не смогут подавить страх и остановить людей: он и сам хотел уйти как можно дальше отсюда. Тем не менее Арсен заставил себя остаться и встретиться лицом к лицу с тем, на что они наткнулись.

Никто не мог предположить, насколько глубока яма, которую они обнаружили, но в том, что она до краев заполнена человеческими телами на разных стадиях разложения, сомневаться не приходилось. Некоторые трупы почернели и раздулись, часть из них потеряли контуры человеческой анатомии, другие уже почти стали такими же. На телах не было следов звериных челюстей, а раны, похожие на укусы, выглядели настолько большими, что было трудно представить, что за зверь мог их нанести.

– Это не то место, где кормятся звери нашего мира, – заметил один из команды Арсена. – Здесь пируют существа из самого ада.

Трое мужчин перекрестились, глядя на груду трупов и не обращая внимания на смрад, исходящий из чумной ямы.

– Мы должны уничтожить это место, – сказал Арсен.

– Что ты предлагаешь?

– Я видел в доме бочки с керосином. Мы похороним несчастных в огне, потому что существо, убившее их, лишило бедолаг права на законное погребение.

Они вернулись в дом Савы за бочками, принесли их к яме. Равномерно облили последнее место упокоения несчастных и подожгли его с трех сторон. Языки пламени взметнулись к небу. Тела, попавшие в огонь, источали зловоние, от которого содержимое желудков поднималось к горлу; плоть шипела и время от времени потрескивала, как запекающиеся каштаны. Пламя пожирало тела, и от его жара конечности трупов двигались, создавая иллюзию, что они внезапно ожили.

Все закончилось на закате.

Глишич выслушал Арсена Поповича не перебивая и не задавая вопросов, посмотрел на Тасу, когда рассказ закончился, и понял, что друг уже знал эту историю и поэтому сохранял спокойствие. Он же встал, подошел к окну за спиной Тасы – оно выходило во двор и открывало вид на рынок, где единственное, что привлекало взгляд, – это покупатели, торгующиеся с продавцами. Глишич подумал, как блаженны они в своем неведении.

Никто не произнес ни слова, пока писатель не повернулся и со вздохом не сел обратно в кресло.

– Я не знаю, что сказать.

– Не волнуйся, – успокоил Таса, – не ты один. Меня тоже встревожила эта история.

Глишич открыл было рот, чтобы спросить, рассказал ли он Арсену о событиях, которые произошли после их возвращения, но по взгляду друга понял, что в данный момент этого делать не стоит.

– Значит, вы не нашли ничего из записей Савановича, – проворчал писатель.

Арсен Попович покачал головой.

– К сожалению, ничего…

Глишич набрал в грудь воздуха, чтобы перехватить разговор, но не успел, Арсен продолжил:

– В конце концов, возможно, вы правы, господин Глишич. Я все больше и больше убеждаюсь, что Саванович повел нас по ложному пути. Он знал, что обыск отложит начало судебного разбирательства и это позволит ему выиграть время.

– Выиграть время для чего?

– Конечно, чтобы попытаться сбежать.

Писатель промолчал. Он не хотел противоречить сотруднику тайной полиции, но понимал: Саванович не из тех, кто пошел бы на такой дешевый трюк. У Зарожского Кровопийцы в голове был план, и что-то подсказывало, что этот план не предполагал побег из тюрьмы. Все происходящее казалось частью чего-то более мрачного, но чего – Глишич не знал, пока что он видел лишь смутные очертания.

– Я хочу, чтобы мне разрешили встретиться с задержанным, – выпалил Гишич.

– Можешь забыть об этом! – рыкнул Таса. – Я тебе этого не позволю.

Оба одновременно повернулись к Арсену Поповичу, но тот не сразу вмешался в спор.

– Может быть, господин секретарь прав, – сказал наконец сотрудник тайной полиции и посмотрел на Глишича. – Это дело нельзя откладывать на неопределенный срок – суд назначат на март.

Судебный процесс над Савой Савановичем начался 1 марта 1879 года в Белградском суде первой инстанции, известном в народе как Варошский суд. Председательствовал судья Йован Кастратович. Интерес публики, как и ожидалось, оказался высоким, поэтому в зал пускали только по специальным пропускам, выданным городской администрацией и заверенным подписью Живоина Блазнаваца. Посетителей обыскивали на входе, и, хотя без детальной проверки никого не пропускали, власти приняли строгие меры безопасности, чтобы предотвратить возможную попытку убийства подсудимого. Таса Миленкович признался Глишичу, что в определенных высоких кругах, доходящих до самого князя, ходила идея судить Савановича так же, как убийц князя Михаила: установить во дворе администрации города трибуны для желающих и сделать процесс открытым для публики. Это позволило бы избежать привлечения обвиняемого к суду и его возвращения в «Главнячу». Однако от этой идеи отказались.

Танасия Миленкович и Милован Глишич стали единственными свидетелями обвинения, ведь Саванович не оставил в живых никого, кто мог бы рассказать о массовом убийстве. В своем вступительном слове государственный обвинитель подробно описал бо́льшую часть правонарушений Савы, но прямых вещественных доказательств ни по одному из них предоставить не смог. Это оказалась самая большая проблема, с которой столкнулось обвинение, но не единственная. Вторая была связана с назначением адвоката: никто не хотел соглашаться на роль защитника Зарожского Кровопийцы. Пришлось прибегнуть к необычному решению, признав, что адвокат должен быть из иностранцев. Защитником назначили австрийского еврея Йозефа Лейтера, он хорошо говорил на сербском, поскольку его жена выросла в Чубуре.

Основной упор государственный обвинитель сделал на то, что на большинстве мест убийства не обнаружили тел, отметив, что они бесследно исчезли. Глишич, услышав это, посмотрел в сторону Арсена Поповича, который сидел в последнем ряду. Сотрудник тайной полиции Милана никак не отреагировал на эту информацию, видимо он не рассказал прокурору о находке в лесу. Арсен перевел взгляд на писателя и едва заметно кивнул.

Пока Милован Глишич переглядывался с Арсеном Поповичем, прокурор разыграл козырь – он шокировал присяжных, чтобы с самого начала вселить в них ненависть к подсудимому.

Сава Саванович сидел неподвижно, будто происходящее в суде его не касалось. Он не отрывал взгляда от картины за спиной судьи – портрета князя Милана Обреновича в богатой барочной раме. Во время оглашения обвинительного приговора он лишь мельком посмотрел на судейский стол, накрытый красной скатертью. В пределах досягаемости пальцев вершителя правосудия лежали три книги: Священное Писание, Конституция Сербии и Сборник законов и постановлений, изданных в Княжестве Сербия с 5 июля по 28 октября 1878 года. Кроме них, там стояли кувшин с водой и стакан.

Когда прокурор закончил речь и сел на свое место, встал адвокат Савы и сказал, что против его светлости доктора Савановича есть только косвенные улики и что их происхождение сомнительно. Даже двое полицейских, которые вели карету с Миленковичем и Глишичем, погибли не от руки Савановича: смерть наступила, когда карета перевернулась и раздавила их, что подтвердили врачи, осмотревшие тела. Неоспоримым остается только тот факт, что Сава пошел на несанкционированное вскрытие – «Но, пожалуйста, представьте, где была бы медицинская наука сегодня, если бы все делалось по регламенту и в соответствии с законом».

Эти слова вызвали ропот в зале, но после резкого и официального предупреждения зрители замолчали. Защитник, довольный эффектом, опустился в кресло и похлопал клиента по тыльной стороне ладони. Судья объявил, что заседание продолжится завтра утром и что на нем выслушают показания свидетелей обвинения и защиты. Присутствующие встали, и Таса посоветовал Глишичу:

– Хорошо отдохни, друг мой. Завтра нас ждет напряженный день.

Так и вышло.

Прокурор предупредил, что сначала вызовет Тасу, учитывая его опыт дачи показаний перед присяжными и то, что он сам юрист. В отличие от него, Глишич впервые оказался в Варошском суде, и существовала вероятность, что он навредит делу из-за боязни сцены и неопытности. Этого прокурор допускать не хотел, даже считая дело крепким как скала.

«Чтобы камень не рассыпался в прах», – подумал Глишич.

Показания Таса давал почти час. Он рассказал, как Глишич придумал поймать Зарожского Кровопийцу, как с его точки зрения выглядело столкновение писателя и преступника, ведь он в это время был привязан к кровати. Он умолчал о том, что произошло с охранниками по пути в Белград, но упомянул о столкновениях с теми, кто желал осуществить над кровопийцей самосуд. Все это было хорошо известно Глишичу и прозвучало, по его мнению, убедительно. Адвокат Лейтер задал Тасе лишь несколько тривиальных вопросов, ответы на которые вряд ли вызвали симпатию присяжных к его клиенту.

После Миленковича настала очередь Глишича.

Его показания ничем не отличались от показаний Тасы, за исключением подробного описания конфликта, в ходе которого погиб человек, освободивший Глишича. Танасия не рассказал о том, что привело к травме охранников из конвоя, а Глишич сохранил более весомую тайну: Саванович доверил ему свое происхождение и то, что он якобы нечисть – пожиратель савана.

– Можете ли вы объяснить нам, почему решили, что все эти преступления совершил доктор Саванович? – спросил Лейтер.

С начала дачи показаний Глишич обрел уверенность, заметно расслабился и спокойно отвечал на вопросы адвоката.

– На эту мысль меня натолкнул помощник Савановича, когда готовил комплект для обескровливания. Как известно, те немногие тела, которые нашли на месте преступления, были совершенно бескровными.

– Если я не ошибаюсь – а вы поправите меня, если я ошибаюсь, – то вы по профессии писатель, а не врач.

– Верно, господин. Но прежде, чем написал «Факты о Зарожском Кровопийце», я прочитал отчеты, которые мне представил господин Миленкович, в них были описания жертв с мест преступления.

– Хорошо, но вы сами не видели ни одного из тех трупов. Все, что вы о них знаете, вы прочитали в полицейских досье? Разве это не так?

– Совершенно верно.

Йозеф Лейтер обратился к присяжным выверенными словами, пытаясь опорочить свидетеля и методы, используемые сербской полицией. Адвокат предположил, не ищет ли полиция козла отпущения. И если так, то его клиент идеально подходит на эту роль. Его инсинуации прервал судья, который велел продолжать допрос свидетелей и приберечь свои домыслы для заключительной речи.

– Извините, Ваша честь, но у меня есть информация, что господин Глишич установил прочные отношения с моим клиентом и посещал его во время содержания под стражей. Интересно почему? Ради чего он нанес частные визиты человеку, который, по его словам, пытался убить его и первого секретаря Миленковича?

Глишич стиснул зубы и прочистил горло, почувствовав, как вспыхнуло лицо и гнев обжег изнутри, но он взял себя в руки и не позволил ярости вырасти.

– Я хотел узнать, где находятся трупы несчастных людей, которых Сава Саванович убил своими руками, – сказал Глишич.

– Только это? – удивился Лейтер. – При всем уважении, но вы не следователь полиции, это вне вашей компетенции. Мне кажется, вы что-то от нас скрываете, господин. Я снова прав? Не забывайте, на вас устремлены глаза присяжных, они ожидают услышать из ваших уст правду, и ничего больше.

Глишич почесал руку, посмотрел на судью, на адвоката и заметил в его глазах торжествующий блеск. Повернулся к обвиняемому и встретился с его взглядом, в котором тлел тот же пыл, как и тогда, когда он, придя в себя, обратился к писателю со словами: «Hodie mihi, cras tibi». Этот взгляд говорил о том, что его владелец знал о вещах, недоступных обычному смертному, и на мгновение Глишич почувствовал себя жалким и маленьким, почти никем. К счастью, это состояние продлилось недолго.

– Некоторые выводы, как вы сказали, – начал он, – уверяют нас в том, что доктор Саванович задокументировал свои преступления и что эти материалы являются неопровержимым доказательством всей его преступной деятельности. Да, тела его жертв в основном исчезали после совершения преступления, но записи остались, потому что палачи всегда совершают одну роковую ошибку: тщеславие убеждает их в том, что они опережают других людей по интеллекту.

– Мы все еще обсуждаем ваши домыслы, господин Глишич, – возмутился адвокат.

– Это не домыслы, – отрезал Глишич. – Сава Саванович лично рассказал мне о существовании этих записей!

После этих слов обвиняемый встал под звон цепей и крикнул:

– Расскажите все, о чем мы говорили, если осмелитесь! Признайтесь этим людям, что ваш интерес носил личный характер, а поиск моих сочинений стоял на втором месте!

По залу пронесся ропот и превратился в оглушительный ураган криков и свиста.

– Тишина! – выкрикнул председательствующий судья.

Те, кто сидел в первых рядах, успокоились, и зал суда постепенно погрузился в тишину.

– Я буду вынужден выгнать всех, если подобное повторится, и продолжить судебный процесс без зрителей, – взволнованно и тяжело дыша, произнес судья. – А вам, Саванович, я советую держать рот на замке, если вас не попросят что-то сказать, иначе я прикажу привязать вас к стулу и засунуть в рот кляп!

Йозеф Лейтер сообщил, что вопросов к свидетелю у него больше нет.

Судебный процесс продолжился показаниями хирурга, который проводил вскрытие трупов, но он не вызвал особого интереса, потому что в основном изъяснялся медицинскими терминами. Суд получил неопровержимые доказательства, что обвиняемый обладал поразительными познаниями в анатомии человека.

После выступления последнего свидетеля обвинения адвокат Савановича заявил, что тех, кто мог бы дать показания в пользу его клиента, нет и что единственного возможного свидетеля безжалостно лишил жизни Милован Глишич. При этих словах в воображении писателя всплыл образ человека, которому он был обязан жизнью, – «Квазимодо». Судьба издевалась над парнем с рождения, и он нашел укрытие от мирских мук в качестве раба не особо вменяемого человека.

Судья объявил, что завтра представители защиты и обвинения выступят с заключительным словом, а подсудимый произнесет речь перед присяжными, если пожелает. После этого присяжные уйдут для обсуждения, чтобы решить судьбу человека, которого гособвинитель хотел приговорить к смертной казни!

Глишич подошел к Миленковичу, потянул его за рукав и отвел в сторону.

– Мне нужно поговорить с Савановичем…

Таса покачал головой.

– Ты знаешь мой ответ: об этом не может быть и речи! Ты хорошо поработал и не поддался на провокации Лейтера. Пора домой, отдыхать, для тебя эта история закончилась. Ты можешь услышать ее эпилог, но не участвовать в ней.

Не дожидаясь реакции друга, Таса повернулся и вышел из зала суда.

Глишич подождал минут пятнадцать и отправился вслед за другом к городской администрации. Он шел быстро, и на первый взгляд могло показаться, что он хотел догнать Тасу, но на самом деле у него был другой план. На Большой площади он сел на свободную скамейку и пристально посмотрел на дверь главного здания полиции.

«Это будет самая утомительная часть сегодняшнего дня», – подумал он, наблюдая за тем, кто входит и выходит из администрации.

Его предположения сбылись: через два часа в сопровождении Живоина Блазнаваца появился Таса Миленкович. По рассказам друга Глишич знал распорядок работы полиции и мог с немалой уверенностью сказать, к кому эти двое отправились – доложить о ситуации министру внутренних дел. Значит, в распоряжении Глишича был час или даже больше, но он решил рассчитывать на меньшее, чтобы не испытывать удачу. Часа более чем достаточно. Он встал и решительно направился к администрации.

Жандарм у входа только поздоровался с ним, а вот старшина, заведовавший изолятором, посмотрел на писателя с подозрением, услышав причину прихода.

– Господин секретарь ничего не говорил о вашем визите.

Глишич покачал головой и хмыкнул. Он часто блефовал в картах, и иногда это приносило плоды, но если в игре блеф помогал победить, сейчас он был единственным шансом достичь цели.

– Ах, должно быть, Таса забыл предупредить. Вы же знаете, сколько ему приходится держать в голове. Причина недоразумения в том, что он поспешно отправился с господином управляющим к министру внутренних дел, чтобы сообщить о сегодняшних показаниях.

Сержант кивнул.

– Я знаю, что вы дружите с первым секретарем и что уже посещали заключенного Савановича, поэтому позволю увидеть его на свой страх и риск, но не задерживайтесь там надолго.

– Большое спасибо. У меня нет намерения злоупотреблять вашей добротой, я задам заключенному только один или два важных вопроса, которые могут иметь весомое значение для суда.

Удовлетворенный услышанным, жандарм повел писателя в подвал. Уже на первой ступени воздух изменился, от него защипало нос и горло, но Глишич постарался не обращать на это внимания. Сейчас было только начало марта, нетрудно представить, как здесь воняло летом в жару. Они остановились перед камерой Савановича, жандарм вставил ключ в замок и отпер его.

– Позовите меня, когда закончите визит.

Глишич вошел в камеру, замок с лязгом закрылся, и к горлу подступила паника. Он дождался, пока полицейский отойдет, и повернулся к заключенному.

Саванович лежал на правом боку лицом к стене, покрытой черной плесенью, и ничем не выдал, что осознал присутствие Глишича. Писатель осмотрел камеру и разочаровался, увидев, что на этот раз в ней не было стула. Пришлось сесть на край кровати. Заключенный, не говоря ни слова, поднялся, и они встретились взглядами.

– Извините за беспорядок, я не ждал компании, – улыбнулся Саванович. – Чем обязан вашему визиту?

Глишич удивился отсутствию страха из-за встречи с убийцей на таком близком расстоянии. Их разделяли всего несколько сантиметров, он чувствовал дыхание Савановича и решил быть честным.

– Таса не знает, что я пришел… – прошептал он.

– Вот как. Вы начали действовать за спиной друга? Так-так-так, уверен, что у вас есть для этого веская причина.

Саванович приблизился к посетителю, цепи на лодыжках звякнули.

– Записи. Я хочу знать, реальны ли ваши записи.

Взгляд заключенного скользнул по потолку и вернулся к Глишичу.

– Я могу вас заверить, что документы настоящие и что они в месте, известном только мне. В нынешнем положении дел скоро не останется ни одного живого существа, кто сможет сказать, где они спрятаны. Но что-то мне подсказывает, что записи – не главная причина, по которой вы здесь.

Глишич не отреагировал на это заявление, но понял, что ложь не поможет, и потому решил сознаться.

– Hodie mihi, cras tibi… Вы предупреждали меня, что однажды я окажусь в похожей ситуации. Что вы этим хотели сказать?

Саванович цинично улыбнулся.

– Личный интерес. Так я и думал. В конце концов все сводится к нему.

– Если вы считаете… – начал Глишич, но Сава его оборвал.

– Десять лет… Через десять лет вы вспомните мои слова и подумаете: почему я его не послушался? Вы окажетесь в смертельной опасности.

Глишич провел рукой по подбородку.

– Я не занимаюсь вещами, которые могут подвергнуть мою жизнь опасности. Я писатель и переводчик. Сомневаюсь, что кто-то из моих недовольных коллег пойдет на то, чтобы оторвать мне голову из-за неудовлетворительного перевода его произведения. И я не собираюсь вмешиваться в политику: слишком много тех, кто изо всех сил пытается урвать в ней кусок.

Сава покачал головой.

– Это не связано с политикой. Ведь это произойдет далеко отсюда… В стране, полностью окруженной водой.

– Мне трудно в это поверить. Что мне делать в далекой стране?

– Бессмысленно вас предупреждать – вы отправитесь в приключение, потому что получите предложение, от которого не сможете отказаться. Вы пока не осознаете, что, поймав меня, надели себе петлю на шею. Парадокс в том, что это достижение гарантирует вам признание, но у этой медали есть и обратная сторона, и ее влияние вы ощутите на собственной шкуре. Советую вам наслаждаться жизнью, пока можете.

Глишич внимательно слушал Савановича и чувствовал горький привкус на языке. Действительно ли он делал все ради себя и своих эгоистичных целей? Разве не тщеславие побудило его показать себя перед Тасой и Лазой значимее, чем он был на самом деле? Следует посмотреть в зеркало и принять то, что он там увидит. Но это может подождать, по крайней мере до окончания суда.

– Сегодня в зале суда вы не сводили глаз с человека на холсте… Означает ли это, что все будет связано с принцем Миланом?

– Да, – пробормотал Саванович. – С одной небольшой разницей: он будет называть себя сербским королем.

Глишич скривился.

– Если вы скажете это принцу, то, возможно, появится шанс, что он сохранит вам жизнь.

– Мне не нужна жизнь в темнице. Вы забываете, что я…

– Нечисть. Конечно, я не забыл об этом, потому что ваша история оригинальна. Жаль, что она всего лишь выдумка.

Саванович пожал плечами, явно не желая убеждать писателя в правдивости своих слов. Глишич встал и посмотрел на фигуру, оставшуюся на досках с соломой.

– Вернемся к вопросу о ваших записях. Готовы ли вы рискнуть тем, что дело всей вашей жизни превратится в груду заплесневелых бумаг, если никто их не найдет?

– Каждый человек на этой планете рискует своим существованием с первого дня появления на свет. И я заинтригован вашим навязчивым интересом к моим работам.

– Я пришел не для того, чтобы преломить с вами хлеб, – фыркнул Глишич. – Если вы раскроете мне, где находятся ваши тетради, я дам слово, что никому об этом не расскажу. Просто сохраню информацию от забвения. Вот мое предложение. Принимайте его, или закроем эту тему навсегда.

Слова писателя рассмешили Савановича.

– Вы готовы убить ради этих записей, не так ли? В вашем предложении есть определенная доля снисходительного обаяния, и мой ответ – нет. Ведь однажды я вернусь за ними.

– Не хочу вас разочаровывать, но прокурор по вашему делу просил…

– Я знаю – смертную казнь. Но я не готов покинуть этот прекрасный мир, чудеса которого встречаются на каждом углу.

Глишич позвал охранника. Ожидая его появления, он еще раз обратился к заключенному:

– Не стану благодарить вас за предупреждение, потому что считаю, что вы отдали свой чрезвычайно проницательный ум на службу нечистым силам, но уверен, что вы и так знаете – именно это я и чувствую сейчас.

Саванович незаметно кивнул, и Глишич задумался: что он подтвердил этим жестом? Он сделал шаг к двери и обернулся.

– Вы уже рассказывали мне это, не так ли? Когда я в последний раз навещал вас?

– Верно.

– Почему я об этом забыл? И не забуду ли снова?

Саванович пожал плечами.

– Память – ненадежный свидетель. Запомните ли вы мое предупреждение – решать только вам.

В замке провернулся ключ, и жандарм открыл камеру. Писатель вышел из нее, качая головой, но снова обернулся, услышав оклик:

– Отнеситесь серьезно к тому, что я вам скажу: я не совершал ни одного из убийств, в которых меня обвиняют.

Глишич ожидал, что заключенный объяснит свое нелепое признание, но тот вытянулся на доске и снова повернулся к стене. Глишич поспешил к выходу, пока еще был в состоянии трезво мыслить: несмотря ни на что, он готов был поверить тому, что сказал Саванович.

Писатель обещал другу, что явится на суд, но отправился в типографию и постарался занять себя, чтобы не думать ни о чем другом, кроме работы. Начальник смены позвал его на экскурсию по печатным станкам, но Глишич отказался, решив, что сейчас не лучшее время. Невнимательность в типографском деле могла стоить дорого: привести к серьезным травмам или гибели людей. Он зашел к себе в кабинет, взял первый попавшийся текст, готовый к печати, прочитал несколько страниц, но ничего не запомнил, поэтому отложил рукопись, признав, что бесполезно бороться с мыслями о другом. Глишич взял пальто, вышел из кабинета и направился прямиком в Варошский суд: если повезет, то он придет как раз к концу заседания.

У входа он показал пропуск жандармам, но, когда один из них попросил поднять руки для обыска, запротестовал:

– У меня была возможность убить этого человека дюжину раз. Думаете, я бы оставил это на сегодня?

Жандарм покраснел и кивнул. Глишич вошел в зал как раз в тот момент, когда судья спросил подсудимого, не хочет ли он обратиться к присяжным. Саванович встал, и Глишичу показалось, что заключенный постарел на несколько лет со вчерашнего дня: темные круги под глазами спустились до середины щек, а лицо выглядело нездорово бледным.

– Ваша честь, – сказал Саванович со своего места, – с самого начала этого процесса мне отвели роль преступника, которого судят только ради порядка. Меня осудили заблаговременно и дали прозвище Зарожский Кровопийца. Никто не знал меня в лицо, но все окрестили дьяволом до того, как увидели. Что бы я ни сказал сегодня в свою защиту, это услышат, но вряд ли примут в качестве основы для размышлений.

Единственным моим грехом можно назвать ненасытное стремление к знаниям. Если бы я не занимался медицинской наукой, то не стоял бы сегодня здесь и не подозревался бы в непостижимых преступлениях. Говорят, не человек выбирает, чем ему заниматься, а призвание выбирает человека. Меня выбрала медицина, и я этим горжусь. В своих исследованиях я зашел дальше многих, заглянул туда, куда заглядывать запрещено, потому что это считается бесчестным и кощунственным. И я спрашиваю вас сегодня, дамы и господа, уважаемые присяжные, готовы ли вы остановить прогресс из-за того, что способ некоторых открытий не соответствует вашей морали? Со спокойной душой и чистой совестью я заявляю, что не совершил ни одного из приписываемых мне убийств. Настоящие преступники находятся далеко за пределами человеческих законов, потому что имя им – легион. Хочу поблагодарить Милована Глишича, чьи визиты и долгие беседы развеяли мои мрачные дни в камере. Вот и все, что я хотел сказать.

Сава Саванович сел, и зал суда наполнился ревом: одни громко комментировали услышанное, другие кричали на присяжных, третьи взывали к судье, к прокурору и к адвокату. Судья еще раз предупредил собравшихся, чтобы они успокоились, иначе он удалит любого, кто препятствует вершению правосудия. Когда народ утих, председательствующий судья объявил:

– Господа присяжные, вы выслушали свидетелей, представителей обвинения и защиты, самого обвиняемого. Вам предстоит все проанализировать и принять решение, виновен ли подсудимый Сава Саванович в том, в чем его обвиняют. Поступайте по совести и законам, руководствуйтесь промыслом Божьим.

Присяжные удалились в комнату в конце зала суда. Зрители вышли, закурили трубки и сигареты, комментируя произошедшее. Таса схватил Глишича за руку и отвел в сторону.

– Милован, я же ясно дал понять, что не позволю встреч с заключенным? Должна ли наша дружба закончиться, когда я прикажу жандармам арестовать тебя, как только ты появишься у дверей администрации города?

Глишич спокойно выслушал друга и не стал защищаться, вопреки ожиданиям Тасы, который явно думал, что услышит оправдания, почему писатель так поступил.

– Послушай, Таса, если ты собираешься упрекать меня в том, что я не послушал тебя вчера, так тому и быть. Если тебя это оскорбило, я готов мириться с твоим гневом, даже если мы будем ссориться вечно. Но я не собираюсь перед тобой извиняться, потому что мой визит к Савановичу не был связан с личным вопросом, хотя мы и о нем тоже поговорили. Я пошел к нему, потому что хотел узнать, где он спрятал тетради.

– И? Он что-нибудь рассказал?

Глишич покачал головой.

– Нет. Он убежден, что однажды сам придет за ними.

– Ну, это будет сложно, потому что… – Миленкович сообщил, что судебный процесс завершен – присяжные приняли решение.

Приговор оказался ожидаемым: казнь!

На следующий день, едва рассвело, Милован Глишич вышел из дома и медленно отправился к типографии, выбрав более длинный маршрут. Наступила оттепель, температура поднялась всего на несколько градусов выше нуля, но уже дарила приятные ощущения. Ветер стих, в воздухе веяло скорым приходом весны.

Последние несколько дней Глишича занимали суд над Савановичем и все, что за ним последовало, и он надеялся, что прогулка поможет вернуться в рутину повседневной жизни. С тех пор как они с Тасой отправились в путешествие, которое закончилось задержанием Зарожского Кровопийцы, он потерял счет времени; часы перетекали в дни, дни в недели, недели в минуты, и то, чем он занимался десять дней назад, казалось произошло буквально вчера. Самый бурный период в его жизни остался позади, и Глишич почувствовал тоску по острым ощущениям, благодаря которым кровь бежала по венам быстрее. Он никогда не считал себя авантюристом, закопав такие порывы глубоко в детстве сразу после взросления, но и не отказался от них совсем: писательство позволяло фантазировать и воплощать на бумаге вещи, которым не было места в реальной жизни. Когда-нибудь он изложит все произошедшее в романе, но не сейчас. Сейчас он позволит времени идти своим чередом, а затем проанализирует события с холодной головой и опишет арест Савановича, их разговоры, все, что этот человек ему доверил, включая историю о том, как он стал нечистью, опишет события в доме и страдания «Квазимодо», опишет суд и признание о тетрадях с тайными записями… А еще… было что-то еще, что-то важное – Глишич не мог пока сказать что, но верил, что обязательно это вспомнит. Эту мысль из головы вытеснила боль в среднем пальце. Глишич поднял левую руку и уставился на красную нить, завязанную так туго, что фаланга посинела от застоя крови. Он быстрее развязал ее, несколько раз сжал и разжал пальцы, почти до крови вонзая ногти в ладонь. Нить должна была о чем-то напомнить… но о чем? Для чего он ее завязал? Пытаясь вспомнить это, он не заметил, как оказался у ворот типографии, а когда прошел через них, все, что его беспокоило, осталось по ту сторону забора, даже мысль о красной нити вылетела из головы.

После полудня в кабинете Глишича появился Таса Миленкович.

– Что за беда тебя привела?

– Я не ожидал приема с фанфарами, но как ты понял, что я пришел из-за чего-то плохого?

Глишич встал и поприветствовал друга.

– Таса, наши встречи стали официальными, словно мы оба работаем на государство и правительство.

– Разве это не так? Ты трудишься в типографии, а я в главной полиции.

Писатель улыбнулся и покачал пальцем.

– Ты понимаешь, о чем я. Мы больше не ходим в кафе, наш друг Лаза должен отречься от нас, потому что наверняка думает, что мы воротим от него нос после событий с Савановичем.

– Нет, этого не будет. Лаза не из таких… Но… я только что из министерства – Лейтер подал апелляцию в вышестоящую инстанцию, так что судебный процесс не завершен окончательно.

– Сначала в апелляционный суд, потом кассационный? Разве мы не ожидали этого? – спросил Милован.

– Да, конечно. У нас к смертной казни приговаривают за кражу в тройном размере, что немыслимо для Европы. Адвокат собирается дойти до самого принца и попросить помилование для осужденного: заменить смертную казнь на тюремное заключение.

Таса снял пальто и сел в кресло у журнального столика. Глишич взял кувшин, налил в стакан воды и протянул другу.

– Во всяком случае, в министерстве хотят подготовить все к исполнению приговора. Они не хотят оставлять ничего на волю случая.

Глишич знал, что имел в виду Танасия: на казнях в Карабурме всегда присутствовала масса людей, поэтому часто происходили неприятные сцены. Больше всего от публичного исполнения наказания выигрывали щипачи. При выстреле из орудий расстрельной команды все внимание присутствующих переключалось на происходящее, поэтому воры с удовольствием обшаривали карманы тех, кто восторгался смертью, разворачивающейся на их глазах: люди в этот момент ничего не слышали и не видели. Умелое действие щипача могло лишить денег троих человек, пока те приходили в сознание от экстаза. Но еще хуже были те, кто забирал на память циновку из-под кандалов или веревку, которой связывали каторжника. Воры верили, что эта никчемная тряпица помогает взломать каждый попадающийся замок, а веревка обладает сильными магическими свойствами. Женщины сломя голову бежали за ней, потому что считали, что с ее помощью могли «привязать» к себе мужа или любовника, как каторжника привязывали к столбу. Мужчины тоже не оставались равнодушными к этой веревке, они хватались за нее, стоило каторжнику упасть, еще до того, как он испустит дух, игнорируя крики боли и просьбы положить конец мучениям.

– По оценкам министра, на казнь придет много тысяч людей, может быть даже десятки тысяч, как во время расстрела братьев Радовановичей, убийц князя Михаила.

– Ох, ох, – проворчал Глишич.

Таса заметил, что Милован заметно расстроен, но предположил, что это не связано с темой разговора.

– Тебя что-то беспокоит, друг мой? Пока я еще здесь, скажи, чем я могу тебе помочь.

Глишич отмахнулся.

– Если я тебе расскажу, ты подумаешь, что я стал похож на дряхлую старушку…

– Давай, не стесняйся, скажи, что тебя гложет.

Миловану было неловко признаться другу в своей забывчивости.

– Сегодня я нашел на пальце красную нить… Она должна мне о чем-то напомнить, но, хоть убей, я не могу понять о чем.

Танасия Миленкович внимательно выслушал признание друга о том, как он пришел на работу, и сказал:

– Я уверен, ты вспомнишь об этом, когда меньше всего будешь ждать. Ни с того ни с сего…

– Твои слова да Богу в уши… Как ты собираешься доставить Саву в Карабурму? Что, если толпа встретит вас, как при въезде в Белград, и произойдет аналогичная ситуация? Думаю, на этот раз даже пяти жандармских рот не хватит, чтобы успокоить народ.

– Я направил в министерство петиции и предложения о переносе смертной казни в закрытое пространство, подальше от любопытных глаз. Как это делается в Америке. Но меня не хотят слушать. Они думают, что публичная казнь вселит страх в умы людей и удержит их от совершения преступлений. А когда я рассказываю, что грабители Солдатовичи, Йовичевич, Бркич, Каран не раз наблюдали за казнями и все равно возвращались к преступлениям, они качают головой и делают вид, что не понимают, о чем речь. Среди наблюдателей за расстрелом часто оказывается много женщин и детей, а это ведь зрелище не для их глаз.

Таса рассказал про опыт из жизни других народов: немцы отрубают головы топором, так же как и датчане, шведы, норвежцы; во Франции используют гильотину; а англичане и австро-венгры вешают осужденного. Американцы тоже считают, что петля – надежный способ лишить жизни, хотя многие говорят, что такой способ смертной казни слишком жесток, ведь осужденный при этом подвергается пыткам. Сербский опыт, выходит, не такой уж положительный.

– Я предложил по согласованию с жандармским командованием отобрать пять-шесть надежных парней и обучить их приводить в исполнение смертный приговор. Это должны были быть жесткие, не обремененные совестью люди, наказание они бы исполнили с расстояния двух шагов, чтобы выстрелить прямо в сердце. Тогда смерть оказалась бы мгновенной и не позволила бы приговоренному мучиться, прощаясь с душой.

– Ты все хорошо продумал, друг мой Таса, но прежде всего следует отменить публичные похороны осужденных от «Главнячи» до Карабурмы, – сказал Глишич. – Только тогда казни перестанут быть цирком и станут тем, чем они должны быть – самым суровым наказанием.

– Это устраивает власти. – На мгновение показалось, что Таса говорил не как государственный служащий. – Поощряется даже давать осужденному алкоголь, потому что тогда он почти не сопротивляется. Трезвого человека труднее протащить перед расстрельной командой, чем сотню пьяных.

Глишич ни разу не присутствовал на «народных торжествах», когда каторжника отправляли в Карабурму, но знал, что некоторым осужденным подрезали сухожилия и поэтому их везли на воловьих упряжках. Нередко смертники мочились в штаны, узнавая, что Карабурма – их последняя остановка. За это не осуждали: тяжело осознавать, что твоя жизнь подходит к концу. А ведь многие сбились с пути из-за несчастной судьбы, выбившей почву из-под ног.

– Я тебе не завидую, – сказал Глишич. – За короткое время, что я провел с тобой в погоне за Кровопийцей, я понял, что не стал бы заниматься твоими делами, даже если бы мне пришлось попрошайничать.

Таса открыл было рот, чтобы привести аргумент в свою защиту, но не успел, писатель продолжил:

– Не принимай это как критику, я не имел в виду ничего плохого, просто я бы не смог быть на твоем месте. Понимаю, что кто-то должен выполнять эту работу, но таких, как ты, мало – богобоязненных людей, которые держат власть в своих руках.

– Ты прав, Милован, богобоязненных полицейских можно пересчитать по пальцам одной руки. Дай человеку власть, и он сразу решит, что схватил Бога за бороду, если можно так выразиться. Но мне пора – работа не будет ждать, как и люди, которые выше меня.

Друзья обнялись и попрощались.

Через три дня Глишич узнал, что после ускоренной процедуры апелляционный и кассационный суды отклонили ходатайство о помиловании доктора Савы Савановича. Осталось дождаться решения принца.

На четвертый день, в пятницу, жандарм принес Глишичу письмо из главного управления полиции.

«Осужденный и приговоренный к смертной казни Сава Саванович казнен прошлой ночью в секретном месте, поскольку предполагалось, что публичное исполнение высшей меры наказания приведет к значительным общественным негодованиям и возможным беспорядкам. Наказание привели в действие и тело предали земле во веки веков.

Секретарь начальника полиции Танасия Миленкович.

P. S. Я услышал об этом от министра внутренних дел. И написал тебе сразу, как только вернулся в канцелярию. Слава богу, все кончено».

Глишич рухнул в кресло, не подумав, что жандарм ожидал ответа. Кивнул ему, парень энергично отдал честь, повернулся и покинул кабинет.

«Значит, все кончено», – от этой мысли перехватило горло.

Оставаться в кабинете не было сил. Писатель надел пальто и вышел на улицу. Там он забрел в ближайший бар и крикнул с порога, направляясь к пустому столику:

– Налейте мне сразу чего-нибудь покрепче…

Владелец кафе улыбнулся.

– Чтобы смыть краску с вашего горла, верно, мистер корректор?

– Нет, – проворчал Глишич. – Для душевного спокойствия…

Он сел за стол, мрачный, как небо перед грозой.