Стед оказался совершенно прав: их ждало ужасно сложное, скучное представление… за одним исключением.

Королевский колледж хирургов Англии располагался в Линкольнс-Инн-Филдс, в той части Лондона, которая называлась Холборн. Глишич, Миятович и Рид пешком прогулялись от Ковент-Гардена до потрясающего четырехэтажного здания с колоннами и крыльцом в стиле классицизма.

Они прошли по тихому просторному вестибюлю и спросили пожилого человека у внутренней стеклянной двери, как найти амфитеатр, где планировалось «разворачивание мумии».

Со скучающим выражением на лице швейцар спросил, есть ли у них билеты, а когда Рид показал приглашения, полученные от Стеда, кивнул и объяснил, что нужно пройти по широкому коридору, подняться по лестнице, миновать музей Хантера и свернуть в левое крыло здания. Там они легко найдут плакат с анонсом мероприятия, а если что, смогут обратиться за помощью к врачам или студентам-медикам, которые там окажутся.

– Музей Хантера? – спросил Глишич Рида, когда они поднимались по мраморной лестнице, покрытой красной ковровой дорожкой.

– Да. Там находится коллекция Джона Хантера, шотландского хирурга, – ответил детектив. – Около сотни лет назад ее купило государство, а разместить решили здесь. Коллекция известна скелетом знаменитого ирландского гиганта Чарльза Берна. Кроме того, она содержит хирургические инструменты, картины и скульптуры, посвященные медицине и врачам.

– Тот самый Хантер, Глишич, который вместе с Эдвардом Дженнером усовершенствовал вакцину от оспы, – добавил Миятович. – Кстати, рост Чарльза Берна был около двух с половиной метров, и Хантер якобы заплатил за его останки, чтобы сначала изучить, а потом выставить результаты на всеобщее обозрение.

– Верно. – Рид кивнул в сторону высокой двери, рядом с которой на стене висела табличка с эмблемой музея Хантера. – Позже среди экспозиций появились коллекции по стоматологии и естествознанию, так что любознательным людям и студентам-медикам действительно есть на что посмотреть.

Писатель покачал головой и оглянулся на закрытые двери музея.

– Так много всего хочется увидеть и так мало времени, – пробормотал он. – Лаза был бы рад оказаться сейчас здесь!

В конце длинного коридора висел анонс, упомянутый швейцаром, а перед открытой дверью тихо разговаривали несколько молодых людей. Рид, Глишич и Миятович на мгновение остановились возле ярко-желтого плаката с эффектным изображением египетского фараона, срисованным с саркофага, и надписью:

«КОРОЛЕВСКОЕ ИСТОРИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО.

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ ЛЕКЦИЯ О ЕГИПТЕ

Вторник, 5 марта 1889 г. в 12:00

ПРОФЕССОР ШАРЛЬ ШИПЬЕ

АМФИТЕАТР КОРОЛЕВСКОГО КОЛЛЕДЖА ХИРУРГОВ

А также:

РАЗВОРАЧИВАНИЕ МУМИИ

Вступительная речь:

Мадам Жанна Магр Дьёлафуа, археолог»

Мужчины вошли в широкий амфитеатр, зрительный зал в нем поднимался ступенями, раскинувшись веером от пространства с кафедрой перед стеной, на которой висела огромная зеленая меловая доска. Между кафедрой и первым рядом деревянных скамеек на телеге лежал закрытый саркофаг необычайно сохранившихся ярких цветов. Рядом с ним стоял стол с множеством предметов, по-видимому найденных в том же египетском гробу, их освещала газовая люстра. Остальная часть зрительного зала находилась в тени, которую разгонял лишь тусклый дневной свет, льющийся из узких окон.

Когда мужчины поднялись на скамейки во втором ряду, чтобы занять свои места, Глишич незаметно обратил внимание Рида на то, что в амфитеатре набралось мало зрителей – всего пятнадцать или двадцать мужчин и несколько женщин.

– Ничего удивительного, – кивнул Рид, снял шляпу и сел на скамейку из старого полированного темного дерева. – Еще несколько десятилетий назад египтология была популярна и подобные лекции о вскрытии трупов тысячелетней давности подогревали болезненное воображение публики. Но этот интерес давно утих, и сейчас он привлекает только студентов-медиков и тех, кто любит истории о мумиях и проклятиях. В период наибольшего интереса к таким представлениям плакаты, подобные тому, что мы видели перед дверью амфитеатра, расклеивались по всему центру города, а о событии объявляли на большом баннере, который вешали над крыльцом колледжа. Однако о сегодняшней лекции вряд ли кто-то знает.

Глишич еще раз осмотрелся, пробежал взглядом по рядам скамеек, отметил, что, пожалуй, занято было лишь каждое пятое место.

– Ясно, мистер Рид, – тихо сказал он, наклонив голову в сторону детектива. – А что вы знаете о даме, ради которой мы здесь? На плакате ее указали как человека, который откроет лекцию. Должен признать, что это немного необычно. Я имею в виду – она женщина…

– Жанна Магр, судя по всему, не просто женщина, – улыбнулся Рид. – Однако я знаю о ней не больше, чем любой другой читатель Стедовой «Газетт». Насколько я помню, в ней опубликовали несколько рассказов о ее приключениях в Северной Африке.

– Приключения? – смущенно удивился писатель. – Но она…

– Археолог, – закончил за него Рид. – Вместе со своим мужем Марселем Дьёлафуа она путешествовала по Египту, Марокко и работала на раскопках. Но это было уже после франко-прусской войны. Тот конфликт начался в тот же год, когда она в девятнадцать лет вышла замуж. Ее мужа почти сразу призвали в армию, Жанна последовала на фронт за ним, носила форму и сражалась с любимым бок о бок.

Чедомиль кашлянул, Глишич обернулся и увидел, что дипломат смотрит на раскрытую записную книжку, которую достал из внутреннего кармана пальто.

– Согласно информации, которую мне вчера удалось получить от секретаря посольства, госпожа Дьёлафуа десять лет работала с мужем в Египте, несколько раз посещала Персию, а впервые оказалась там в 1881 году. Они с мужем объездили всю страну, побывали в Тегеране, Исфахане и Ширазе и нашли там множество предметов и фрагментов древней архитектуры, которые отправили во Францию. Якобы именно благодаря им так называемые Львиные ворота находятся теперь в Лувре.

– Невероятно! – искренне восхитился Глишич.

– Но это еще не все. Путешествуя по мусульманским странам, мадам Дьёлафуа вынужденно носила мужскую одежду и короткую стрижку и настолько привыкла к этому, что продолжила одеваться соответственно, вернувшись во Францию. Но поскольку там законодательно женщинам запрещали носить мужскую одежду, она получила от префекта парижской полиции специальное разрешение de travestissment[39].

Глишич недоверчиво покачал головой и на несколько мгновений замолчал.

– Но почему она сейчас здесь, с мумией, на лекции по египтологии? – спросил он. – А ее муж будет присутствовать?

Миятович пожал плечами и обернулся на тихий шорох у входа в амфитеатр.

– Я думаю, что она сама нам все объяснит, – тихо сказал дипломат и кивнул на небольшую группу людей, направляющуюся к кафедре: двух мужчин и женщину в мужской одежде с коротко стриженными темными волосами, вздернутым носом и живыми глазами.

Троица встала перед кафедрой, и несколько студентов, которые замешкались на лестнице и у скамеек, поспешно заняли свои места.

Высокий худощавый мужчина с густой седой бородой и высокими бакенбардами кашлянул и сказал:

– Уважаемые дамы и господа, добро пожаловать на заключительную лекцию по египтологии. Для тех, кто меня не знает, позвольте представиться: меня зовут Джонатан Хатчинсон, я имею честь возглавлять Королевский колледж хирургов и принимать сегодня наших уважаемых гостей.

Джонатан окинул взглядом аудиторию и жестом указал на стоявшего рядом пухлого джентльмена средних лет с густыми вьющимися волосами. Тот спокойно смотрел на аудиторию, не выказывая признаков разочарования или удивления из-за низкой посещаемости.

– Сегодня лекцию прочитает месье Шарль Шипье, профессор Специальной школы архитектуры в Париже, известный архитектор, египтолог и знаток древней Персии. Но, прежде чем мы услышим, что он нам расскажет, краткое вступление к этой лекции прочтет не менее известная мадам Жанна Магр Дьёлафуа, благодаря которой в конце лекции мы публично откроем саркофаг и развернем покоящуюся в нем древнюю мумию. Мадам Дьёлафуа?

Глишич немного наклонился вперед и уставился на женщину в мужской одежде. Жанна стояла между двумя мужчинами перед кафедрой, совсем не женственно засунув большие пальцы в карманы жилета, почти не проявляя к происходящему интереса. На ней был длинный жакет и брюки из серого твида, закатанные почти до колен, на голенях – толстые черные шерстяные гольфы, на ступнях – сабо, словно Жанна только что вернулась с раскопок в пустыне.

Несмотря на то что у Жанны была «мужская» стрижка – что, возможно, объясняло замечание Стеда о «бостонском браке», – а черты лица, в том числе вздернутый нос, ярко выраженные скулы и презрительно сжатые губы, были далеки от идеала женской красоты, мадам Магр Дьёлафуа притягивала внутренней энергией, словно магнит. Когда Хатчинсон предоставил ей слово, она шагнула вперед, коротко кивнула, будто только что договорилась о чем-то сама с собой, посмотрела на собравшихся, улыбнулась и заговорила:

– Присоединяюсь к словам уважаемого президента колледжа, chers amis[40]. Приятно видеть, что в Великобритании все еще существует интерес к экзотической и загадочной истории Древнего Египта.

Она хорошо говорила по-английски, хоть и с сильным французским акцентом и хрипловатым голосом, как заядлый курильщик. Благодаря превосходной акустике в амфитеатре, Жанну было слышно довольно отчетливо.

– Древний Египет захватил воображение жителей Запада с тех пор, как Наполеон завоевал эту страну, и после того, как открыли Розеттский камень[41]. Великие археологические исследования в Долине царей принесли нам удивительные открытия, которые полностью изменили представление историков о периоде в несколько тысячелетий до рождения Христа, покрытом завесой тайн. Благодаря усилиям многих мужчин и женщин из европейских стран, эти завесы снимаются одна за другой, и каждая новая находка, каждая раскопанная гробница приближает нас на шаг к полному пониманию этой великой древней цивилизации.

– Правда ли, что египетские гробницы защищены проклятием?

Глишич нахмурился и обернулся. Голос молодого человека, прервавшего мадам Дьёлафуа, раздался с места в нескольких рядах позади него. Он мысленно отчитал парня за дерзость и обратил внимание, что француженку подобная выходка ни капли не смутила.

– Конечно, молодой господин. Но я вернусь к этому чуть позже. Прежде мне нужно рассказать вам кое-что еще, и если вы снова меня перебьете – не сомневайтесь: я сделаю все возможное, чтобы это проклятие сбылось для вас как можно скорее.

Болтун явно желал повысить свою важность в глазах друзей, поэтому с вызовом посмотрел в глаза женщине, но она спокойно выдержала его взгляд, даже не моргнув. Парень покраснел и смущенно сказал:

– Я… прошу прощения.

Глишич почувствовал, как странное тепло наполнило грудь. Он снова повернулся к кафедре и посмотрел на Жанну Дьёлафуа так, словно увидел ее в новом свете.

– Что ж, леди и джентльмены, – продолжила Жанна мгновение спустя, – перед вами одно из последних открытий – саркофаг, найденный в гробнице человека по имени Канахт. Он, как можно предположить, был придворным писцом со времен шестой династии. В прошлом году гробницу с помощью местных экспертов обнаружила команда археологов из Великобритании и Франции. Я имела удовольствие участвовать в тех раскопках, и наш юный друг с дальней скамьи совершенно прав: если есть проклятие, предназначенное для тех, кто нарушает вечный покой древнего писца и его семьи, мы можем с уверенностью сказать, что это проклятие теперь на мне.

Несколько мужчин и женщин в зале тихо рассмеялись, но смех этот прозвучал натянуто и несколько нервно.

Мадам Дьёлафуа обошла кафедру и, прислонившись к закрытому саркофагу, посмотрела на зрителей.

– Мастаба[42] Канахта располагалась на северной стороне пирамиды Тети в Саккаре, в той части, где хоронили чиновников и придворных сановников. Усыпальница состоит из скромных шести комнат и в народе называется «Усыпальница врача». Сам Канахт не имел никакого отношения к медицине, но на стенах были рисунки сцен из врачебной практики. Самой интересной среди них я бы назвала сцену ритуального обрезания.

Глишич обернулся и посмотрел на слушателей. Дерзкий молодой человек выглядел так, словно собирался что-то снова сказать, но сдержался, видимо опасаясь возможной реакции странной женщины, которая так спокойно и равнодушно говорила о чем-то скандальном, по крайней мере для ушей чувствительных дам. И действительно, те немногие женщины, что сидели в зале, опустили глаза и сделали вид, будто не услышали сказанное только что.

– Первая секция гробницы, – продолжала археолог, – содержит обычные сельскохозяйственные сцены и ведет в ряд комнат и сердаб[43]. На левой стене второго зала изображены мастера своего дела: ювелиры, кузнецы, скульпторы. На западной стене – сцены с домашней птицей, огороженной натянутыми сетками. К северу от первой секции находится большой коридор с колоннами и рельефами, они не особо сохранились, но там можно увидеть чудесную картину скорбящих в похоронной процессии. На восточной стене на рельефах изображены танцующие женщины. Самые интересные картины гробницы Канахта находятся у входа в колоннаду: уже упомянутые медицинские сцены, изображения хирургических операций на руках и ногах, а также процедуры над жрецом, которые можно сравнить с аналогичным рельефом в храме Мут в Карнаке.

Француженка на мгновение замолчала и снова улыбнулась.

– И да, наш юный друг с задней скамейки прав. У входа в мастабу есть предупреждение о проклятии, которое постигнет всякого, кто нарушит покой гробницы Канахта. В тексте указано, что писец был сведущ в магии и тайных заклинаниях, поэтому «нечистые злоумышленники будут исполнены ужаса, увидев духов». Но есть послание и для тех, кто приходит с «чистыми» намерениями: в нем обещают, что писец фараона защитит вошедших при дворе Осириса, то есть в египетском подземном мире. Древние египтяне верили, что Осирис судит мертвые души, прежде чем они перейдут в загробную жизнь.

– Дорогая мадам Дьёлафуа, – вмешался президент колледжа, очевидно заметив, что упоминание о проклятиях создало мрачную атмосферу в аудитории, но в то же время привлекло внимание присутствующих и его можно было использовать для определения тона и ритма лекции, чтобы сохранить интерес, когда наступит очередь профессора Шипье. – Разве неправда, что некоторые из археологов, участвовавших в открытии и раскопках египетских гробниц, умерли от неизвестных причин и странных болезней?

Жанна Магр посмотрела на него немного удивленно, но и с толикой благодарности.

– Верно, мистер Хатчинсон. По этой же причине местное население избегает присутствия на вскрытии найденных саркофагов. Вы упомянули несколько случаев гибели археологов, но не все они связаны с проклятием, часть ученых просто небрежно обращались с находками и забыли о присутствии на мумиях древних микробов или грибков. Поэтому после лекции профессора мы осторожно откроем саркофаг, и всем желающим рассмотреть мумию поближе и принять участие в ее разворачивании придется надеть перчатки и прикрыть нос и рот рукой или шарфом. Конечно, саркофаг уже вскрыли со всеми мерами предосторожности и найденные внутри предметы выставили на этом столе. Но мумия все еще внутри, нетронутая.

Француженка пожала плечами и подошла к столу с выстроенными в ряд предметами из гробницы.

– Как видите, здесь есть вещи из повседневной жизни умершего – все, что ему может понадобиться в загробной жизни. Вот остатки кожаных сандалий, костяной гребешок, флейта… этот красивый браслет со скарабеем… аметистовый амулет в форме кошки. Но и самое главное для писца – в этом мире и в царстве Осириса – палитра, символ призвания писаря.

Она подняла плоский деревянный предмет и показала зрителям, вытянув руку.

– Вы должны помнить, что в Древнем Египте грамотность была ключом к успеху. Я не имею в виду знание иероглифов – не все писцы в них разбирались, многие вместо этого полагались на более простую иератическую письменность и использовали ее для документов, которые в большом количестве создавались ежедневно благодаря египетской бюрократии.

Жанна повернула палитру в руках так, чтобы зрители могли ее лучше рассмотреть.

– Мы видим, что палитра писаря представляет собой узкий прямоугольник из дерева с несколькими углублениями для чернил и прорезью для перьев. Перья делали из тростника, а чернила готовили в виде плиток из измельченного пигмента, смешанного с редкой смолой. Писарь жевал конец свежего тростника, волокна превращались в нечто вроде щетки, он окунал ее в миску с водой, сделанную обычно из панциря черепахи, и проводил по пигменту, чтобы чернила остались на конце пера. Если перо изнашивалось, писарь отрезал испорченную часть тростника и снова жевал его кончик.

Француженка опустила темную палитру с засохшими пятнами древних чернил обратно к другим предметам и взяла две тонкие пластины неправильной формы.

– Это остракон, известняковый осколок – именно на них чаще всего писцы наносили чернила. Кроме них, использовались покрытые известью деревянные таблички, свитки из папируса или кожи, поверхность которых разравнивали камнем или специальным инструментом из слоновой кости. Ошибки стирали влажной тряпкой или соскабливали куском песчаника. Всю эту утварь, вместе с ножом для резки и заточки тростника, писарь обычно носил в сумке, подобной той, остатки которой мы нашли в мастабе Канахта. Писцы Древнего Египта фиксировали многочисленные события повседневной жизни: перепись скота, проводимую раз в два года, замеры пахотных земель для налогообложения, количество собранного зерна, результаты измерений драгоценных металлов. Древние египтяне придавали большое значение письменному слову и верили, что, если произнесенное записано, слова становятся реальными и правдивыми. Те, кто не умел читать и писать, для составления договоров, писем, списков и завещаний нанимали писцов.

Жанна положила пластины обратно на стол, повернулась к аудитории и на мгновение замолчала.

– Писцов уважали, каждый отец хотел, чтобы его сын выбрал эту профессию и стал уважаемым членом общества. Хорошим примером является история Хоремхеба, умершего в 1292 году до нашей эры. Его родители принадлежали к среднему сословию, но парень освоил ремесло писца и благодаря этому сделал карьеру в армии. Тутанхамон провозгласил Хоремхеба главнокомандующим всеми египетскими войсками, а поскольку он был близким советником молодого фараона, его назначили «заместителем царя двух земель». Поскольку Тутанхамон умер, не оставив наследника, Хоремхеб стал последним фараоном восемнадцатой династии и провел радикальные реформы организации армии, судебной системы и государственной службы. На успех этих перемен во многом повлияло его писарское образование. Так что, мои юные друзья, – она посмотрела на студента-провокатора, который к тому времени стал спокойнее букашки, – если вы еще этого не сделали, научитесь писать как можно скорее и тогда, по примеру Хоремхеба, сможете сделать что-то путное в своей жизни.

Из зала, внимательно слушавшего рассказ француженки, донеслось приглушенное хихиканье, провокатор в растерянности вытер носовым платком пот со лба и заерзал на месте, словно собрался встать и выйти из амфитеатра. Но мадам Дьёлафуа ему помешала.

– Простите, что отнимаю у вас так много времени. – Она подошла ближе к первым скамейкам. – Этот саркофаг и мумия в нем попали сюда благодаря самоотверженной работе замечательных археологов и мужеству людей, которые сопровождали их в Каир через страну, кишащую разбойниками, готовыми разжиться легкими деньгами за счет насилия и грабежа. Поскольку я вхожу в число тех людей, мне было крайне важно, чтобы вы хоть что-нибудь узнали об этом древнем писце и его судьбе. А теперь оставляю вас профессору Шипье – он перенесет вас прямиком в далекое прошлое и захватывающий мир фараонов. Я вернусь после его лекции, чтобы мы вместе раскрыли тайны саркофага Канахта. Спасибо.

Жанна поклонилась и в сопровождении мистера Хатчинсона направилась к двери. В зале раздались одиночные хлопки в ладони, француженка с улыбкой задержалась у двери и закрыла ее за собой, будто на аплодисменты ей было плевать.

Глишич посмотрел на Миятовича, Рид, увидев выражение лица писателя, похлопал его по плечу.

– Потерпите. Мадам сказала, что вернется, нам просто нужно продержаться еще час или два.

Вперед вышел Шипье и обратился к аудитории с акцентом, более выраженным, чем у Жанны.

– Дамы и господа, поскольку это заключительная лекция о Древнем Египте, мы поговорим о периоде влияния Птолемеев и эллинов, а также о переходе Египта под власть Рима.

Глишич отключился. Он перестал пытаться разобрать слова француза, и голос профессора Шипье вскоре превратился в усыпляющее жужжание. Вместо того чтобы слушать историю Древнего Египта, Глишич думал о женщине, с которой они пришли встретиться, о том, как еще мгновение назад она говорила так тихо и уверенно. Жанна Магр Дьёлафуа была полной противоположностью тому, что ему нравилось в женщинах: она не только старалась выглядеть как мужчина и вести себя как мужчина – она излучала энергию, несвойственную представительницам слабого пола. С другой стороны, Глишич не мог отрицать, что нашел в ней что-то привлекательное – возможно, ту самую энергию. Ни с того ни с сего он вспомнил о недавних отношениях с Лидией Копицль, приезжей оперной дивой, чьи спектакли пополнили репертуар Национального театра прошлой осенью. Лидия была воплощением женственности, полная и загорелая, страстная и необыкновенно ранимая, хоть и имела статус дивы. На мгновение Глишич даже почувствовал аромат ее духов и задумался, чем пахнет мадам Дьёлафуа под жилетом, галстуком и мужской рубашкой. Смущенный знакомыми, нежелательными и совершенно неожиданными позывами, которые пробудились в нижней части живота, Глишич посмотрел на Рида и выдохнул с облегчением, увидев, что детектив вынул из кармана колоду карт и начал раскладывать пасьянс. Миятович тоже не подавал признаков дискомфорта – он внимательно слушал профессора или, по крайней мере, делал вид, что слушал. Глишич полез во внутренний карман пиджака – на стороне, противоположной кобуре с обрезом, – вытащил блокнот, ручку и начал делать заметки: не тезисы, основанные на том, что француз говорил перед кафедрой, а набросок истории, которая, как обычно, медленно проявлялась в писательском сознании, обретая образы, звуки и запахи. Глишич записал рабочее название: «Попутчики» – и подчеркнул его, хотя не был уверен, что оставит его таким. Как не был уверен и в том, будет ли в состоянии или хватит ли ему желания опубликовать придуманную историю. Но пока все это было неважно, главное – привычное дело помогло на мгновение вырваться из этой пыльной комнаты, оказаться вдали от заговоров, загадочных идеограмм, кровожадных убийств и необычных француженок, занимающихся археологией.

Лекция Шипье закончилась в два с четвертью.

Профессор ответил на несколько вопросов аудитории, под вялые аплодисменты сел на стул позади кафедры и позвонил в колокольчик. Двери амфитеатра открылись, и снова вошла мадам Дьёлафуа, на этот раз без Хатчинсона, у которого явно были дела поважнее, чем находиться в зале, где планировали разворачивать тысячелетнюю мумию.

– Merci, уважаемый профессор. – Жанна небрежно прислонилась к кафедре, встав лицом к аудитории. – А теперь, дамы и господа, поскольку вы услышали самое важное о последнем периоде великой египетской цивилизации, настал момент, которого мы все с нетерпением ждали.

Она кивнула двум молодым людям, сидевшим в первом ряду стены с окнами. Они подошли к телеге, надели перчатки, переместились за саркофаг и вдвоем схватились за крышку с разных концов.

– Подойдите ближе, смелее, – обратилась француженка к публике, которая в нерешительности встала и медленно спустилась по лестнице вдоль стен к выставленному на показ гробу писца Канахта.

Глишич и его друзья дождались, когда все соберутся вокруг саркофага, и без спешки отправились следом. К концу лекции писатель был несколько удивлен: у него родилось десять страниц текста, и он умудрился напрочь забыть о египтянах и мумиях. Работа с текстом всегда погружала его в другой мир, в писательстве он любил именно это – волшебство, благодаря которому он мог уйти от действительности и настоящего. Вероятно, вдохновленный путешествием на «Восточном экспрессе», Глишич начал рассказ со сцены в вагоне поезда с маршрутом из Белграда в Ниш. В купе он поместил нескольких главных героев: судью средних лет, девушку, которая ехала в гости к родственникам в сопровождении тети, молодого человека сомнительного характера, склонного к игре в карты, и мужичка с полными корзинами, убежденного в том, что он достаточно хитер, чтобы облегчить карман юноши, переиграв его в карты, хотя на самом деле собирался просто его ограбить. Пока в купе находились только эти «попутчики» из названия рассказа, но куда именно приведет их история, Глишич еще не знал и расстроился, что пришлось отложить текст.

– …саван мумии, в который ее завернули, чтобы она не соприкасалась с саркофагом, – говорила мадам Дьёлафуа. – Мы аккуратно разрежем его вот так…

Зрители с любопытством столпились вокруг саркофага, и когда под разрезанным слоем из папируса и холста, покрытого известью, появились темные очертания, у наиболее чувствительных людей вырвались вздохи. То ли из-за вышеупомянутого проклятия, то ли из-за предположения Жанны, что за опасные последствия контакта с древними трупами ответственны микробы, но большинство старалось не прикасаться к гробу или чему-либо внутри него и закрывало рот носовыми платками или шарфами. Глаза женщин широко распахнулись, Глишич увидел в них страх и что-то еще… Возбуждение – непреодолимое и горячее, сродни любовной страсти.

– Тело покойного разрезали сбоку и извлекали оттуда внутренние органы, чтобы высушить и поместить в емкости. Не трогали только сердце, поскольку считалось, что оно понадобится покойному в загробной жизни. Тело омывали пальмовым вином со смесью специй и защищали от разложения, бальзамируя и нанося соль. Усопшему вбивали в череп палку, чтобы мозг превратился в жидкость, которая вытекала через ноздри благодаря земному притяжению. Это было гораздо проще, чем вытаскивать его крючком по частям. Опустевший череп промывали различными препаратами, вычищая остатки мозговой ткани. Подготовленное таким образом тело оставалось в соли примерно семьдесят дней.

Чедомиль посмотрел Глишичу в глаза и улыбнулся.

– У мадам необычные интересы, Милован, не так ли?

Писатель пожал плечами. Он терял терпение и задавался вопросом, не был ли визит в Королевский колледж хирургов огромной тратой времени. Мадам Дьёлафуа не показалась ему человеком, способным разгадать тайный код флорентийского дублета, хотя он не отрицал, что сама Жанна его заинтересовала – гораздо больше, чем все женщины, которых он когда-либо встречал.

– Вы заметите в саркофаге сосуды: в них хранятся высушенные внутренние органы покойного, – небрежно продолжала француженка, словно рассказывала о прогулке в Булонском лесу, в то время как ее помощники осторожно снимали внешнюю оболочку с темного тела. – После того как обезвоживание в соли заканчивалось, труп снова обмывали и заворачивали в тканевые бинты – вы можете увидеть те самые многочисленные слои ткани. Минутку…

Зрители замолчали, когда Жанна наклонилась над саркофагом, нащупала что-то рукой в перчатке и довольно воскликнула. Она вынула из ослабленных бинтов маленький предмет и подняла так, чтобы все могли его увидеть.

– Такие амулеты египетские жрецы обычно оставляли в слоях ткани для защиты умершего от злых духов. Мумии покрывали, помещали в деревянные расписные ящики, подобные этому, и дополнительно защищали каменными саркофагами.

Жанна бросила амулет к остальным вещам Канахта, отступила и кивнула помощникам, чтобы те на глазах у любопытной толпы осторожно развернули мумию, которую теперь можно было увидеть под разорванным саваном. Публика наблюдала за появлением древнего трупа с приглушенными восклицаниями и восторженным бормотанием. Жанна Магр Дьёлафуа, казалось, потеряла интерес к происходящему, отошла от кафедры ближе к двери и вытащила табакерку из внутреннего кармана своего мужского пиджака. Рид кивнул Миятовичу и Глишичу, и они втроем подошли к француженке, когда она вставила сигарету в длинный мундштук.

– Позвольте, мадам. – Детектив достал из кармана коробок и чиркнул спичкой. – Увлекательное представление.

Жанна приняла предложенное пламя, втянула дым, выдула изо рта голубоватое облако и уставилась на Рида.

– Merci, monsieur…

– Рид. Эдмунд Рид из Скотленд-Ярда. Позвольте представить моих друзей и коллег, господ из Сербии: Его превосходительство господин Миятович и известный переводчик и писатель господин Глишич.

Мужчины поклонились. Жанна не протянула им руки для поцелуя – весь ее вид говорил, что обычное учтивое приветствие такого рода для нее выглядело бы совершенно нелепо. Она мельком взглянула на Чедомиля и с большим интересом посмотрела на полноватого писателя.

– Enchanté[44]. – Даже это короткое вежливое слово прозвучало немного насмешливо. – Позвольте, господа, чем вам может быть полезен обычный путешественник-археолог?

– Это официальное дело короны… – начал Рид, но Чедомиль его перебил.

– Я думаю, нам лучше оставить удовлетворенную публику размышлять о мумии, мадам, и на мгновение отойти от ушей тех, кого не касается этот разговор. Может, в коридор?

Француженка посмотрела на него с новым интересом.

– Хорошо… Ваше превосходительство.

Они покинули амфитеатр, оставив ассистентов Жанны, профессора Шипье, студентов-медиков и леди с джентльменами, которые пришли на сегодняшнюю лекцию из болезненного любопытства. Коридор оказался пуст – это позволило поговорить в относительном уединении.

– Итак, господа? – Мадам Дьёлафуа с некоторым нетерпением покачала мундштуком.

– Мистер Стед, владелец «Газетт», упомянул вас как человека, который мог бы помочь истолковать непонятную нам древнюю запись

– О? – Глаза Жанны вспыхнули интересом. – Насколько древняя запись, о которой вы говорите? Из какой эпохи? Где находится? Откуда она?

– На самом деле, это две записи, которые, очевидно, образуют одно целое, – сказал Глишич. – Их создали почти пять веков назад, но мы думаем, что это лишь копия гораздо более старых символов.

Француженка посмотрела на писателя, задержалась взглядом на высоком лбу, пышных волнистых волосах и густой бороде на мгновение или два дольше, чем приличествует, и нахмурилась.

– Где я могу увидеть эти записи, господа?

– У нас есть копии, – вмешался Миятович. – Мы могли бы дать вам их для изучения, но должен признать, что мы спешим и время, необходимое на расшифровку символов, является важным фактором в нашем затруднительном положении.

Археолог не спросила, что за спешка, а молча протянула руку – тонкую и женственную, с длинными изящными пальцами, аккуратно подстриженными ногтями и огрубевшими морщинистыми подушечками, как будто их обладатель постоянно занимался физическим трудом. Глишич залез во внутренний карман и вытащил два сложенных листа бумаги. Француженка взяла их, раскрыла и нахмурилась, глядя на ряды рун – тех, что Глишич срисовал с половины флорентийского дублета Леонардо, и тех, что написал Ямагата по памяти со страниц записной книжки Микеланджело.

– Мы знаем, что руны старославянские или, по крайней мере, очень похожи на них, – сказал Глишич. – Но признаюсь, что дальше этой интерпретации мы сдвинуться не смогли.

Жанна сложила листы обратно и, не спрашивая разрешения, убрала в карман пиджака.

– Кажется, я знаю, где можно поискать подсказки о том, как сдвинуться, господин… Глишич, не так ли? В Британском музее находится самая большая библиотека, которую видел мир со времен Александрии. Мой уважаемый коллега и друг Джон Леббок обязательно найдет время, чтобы уделить внимание вашей загадке, – если я его вежливо попрошу.

Конечно, Глишич слышал о Леббоке – а кто не слышал? Он придумал термины «палеолит» и «неолит», помог признать археологию научной дисциплиной. Насколько Глишич знал, Леббок долгое время занимался политикой и благотворительностью. Новости о том, что он вел переговоры о принятии закона об охране археологического и архитектурного наследия в Англии, дошли даже до далекой Сербии, поэтому некоторые члены недавно созданной Сербской королевской академии агитировали в газетах за принятие аналогичного постановления в сербском парламенте. Глишич не мог поверить, что такая маленькая и хрупкая женщина лично знакома с таким великим мужчиной.

– Было бы замечательно, миссис Дьёлафуа, – сказал Миятович. – Но я должен спросить, поскольку знаю, что ваше время и усилия стоят дорого, в какую сумму нам может обойтись ваше участие в решении этого… ребуса?

Француженка посмотрела на дипломата и улыбнулась, впервые без намека на презрение или снисхождение.

– Я редко получаю запросы на такого рода консультации, поэтому не уверена, насколько ценными для вас окажутся мои усилия и работа, но буду скромна: я сделаю это за ужин в «Браунсе».

Глишич увидел, что у Чедомиля дернулся глаз, а Рид сжал челюсть. Жанна же расхохоталась.

– К чему такая реакция, джентльмены? «Браунс» разрешает, в отличие от многих других уважаемых заведений в этом городе, присутствие женщин в своих салонах. Я бы с удовольствием поужинала там, где ужинают члены Клуба Икс.

– Ну, ужин на четверых в «Браунсе»… – начал Миятович. – Судя по тому, что я знаю о ценах у них, возможно для нашей короны будет дешевле выпустить государственные облигации в вашу пользу, мадам.

– Хорошая идея, Ваше превосходительство, возьму это на заметку. Но я имела в виду ужин не на четверых, а на двоих.

Она посмотрела Глишичу прямо в глаза, он не отвел взгляд, но, будь он лет на десять лет моложе, точно бы покраснел.

– Мадам! – возмутился Рид. – Вы же замужем!

Глишич не раз слышал выражение «взгляд может убить», но впервые это увидел наяву. Француженка так стрельнула глазами в Рида, что он закрыл рот и замер, неловко покручивая усы.

– Не понимаю, почему мое семейное положение вас так волнует. – Ее хриплый голос наполнился ледяным, нескрываемым презрением. – Мне не интересно разговаривать с детективами или Его превосходительствами, а вот, учитывая мои литературные амбиции, компанию писателя я нахожу вдохновляющей и приятной. Не сомневаюсь, что господин Глишич справится с задачей побыть хозяином вечера и будет вести себя как настоящий джентльмен.

– Э-э, ладно, ладно. – Миятович поспешил успокоить разгневанную француженку. – Когда бы вы хотели поужинать, мадам Дьёлафуа?

Несколько мгновений она молчала, не сводя глаз с Глишича и заставляя его почувствовать себя без одежды. Время словно замедлилось, он потерялся, не зная, сколько они так простояли у доски с афишей лекции о разворачивании мумии – несколько секунд или минут.

– Почему бы не сегодня? – ответила француженка наконец. – Не стоит терять время. Если я чему-то и научилась у археологии, так это тому, что каждый момент жизни следует использовать так, как если бы он был последним. Вы, Ваше превосходительство, наверняка сможете забронировать столик. А вы, Глишич, можете заехать за мной, скажем, в семь, и мы пешком прогуляемся из моего отеля до «Браунса».

Мадам Дьёлафуа протянула карточку с адресом отеля, в котором остановилась, – «Гросвенор», расположенный по дороге в Букингемский дворец.

– Джентльмены.

Жанна слегка поклонилась, развернулась, открыла дверь и вошла в амфитеатр, оставив троих мужчин смотреть ей вслед в некотором недоумении.

Глишич и Чедомиль переглянулись. Дипломат вытащил из внутреннего кармана конверт и сунул в руку Глишичу.

– Вот, возьми. Тебе это понадобится.

– Что это?

– Кредитное письмо банка «Барклайс». Милан, возможно, и отрекся от престола, но он не банкрот. По крайней мере, пока.

– Этот «Браунс» настолько дорогой? И что это за Клуб Икс?

Чедомиль махнул рукой.

– Ты сам увидишь, насколько там дорого. А клуб состоит из девяти самых выдающихся и влиятельных людей в области науки. Ты наверняка слышал о Леббоке, но, возможно, знаешь имена и некоторых других: Джон Тиндаль… Герберт Спенсер? Уильям Споттисвуд? Нет? Неважно. Достаточно знать, что это люди, которых работа Дарвина привела к полной преданности чистой науке, лишенной всяких религиозных догм. Я нисколько не удивлен, что мадам Дьёлафуа жаждет возможности оказаться там, среди них. Возможно, она знает Леббока лично, но он точно не приглашал ее провести время со своими уважаемыми коллегами.

– Ох, это будет интересный вечер, – сказал Глишич по-английски из уважения к Риду, который стоял рядом, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

– Не думаю, что ты представляешь, насколько, – отозвался Миятович. – Я собираюсь вернуться в посольство, чтобы отправить в «Браунс» официальную бронь столика на двоих сегодня на восемь и на всякий случай зарезервирую номер на имя господина и госпожи Глишич.

Писатель посмотрел на него с открытым ртом, пытаясь понять, что на это сказать.

– Да ладно, Милован, не притворяйся цветком, потому что я знаю, что ты не цветок, я сам старая обезьяна, как сказали бы наши английские друзья. Очевидно, что леди проявила к тебе интерес, и если ее интерес – это цена, которую нужно заплатить, чтобы Леббок расшифровал страницы дублета, то я думаю, ты уступишь этому интересу и принесешь священную жертву, совершив высочайший из возможных актов патриотизма.

Дипломат открыто ухмыльнулся. Глишич закрыл рот и растерянно посмотрел на Рида, словно попросил у него помощи или поддержки, но детектив лишь перевел взгляд в потолок, насвистывая что-то еле слышное, а усы его будто тоже смеялись.

– Ну, Милован, – пробормотал себе под нос писатель по-сербски. – А ведь мог жениться на наследнице вдовы аптекаря, по божьему провидению. Посмотри, что теперь тебя ждет!

– Что ты говоришь? – Миятович не расслышал слова друга.

– Ничего, Чедомиль, – отмахнулся писатель. – Не хочу тебя беспокоить.

Вялым шагом, словно отправляясь на расстрел, Глишич пошел по коридору к выходу, спутники последовали за ним, подмигивая друг другу, будто скучное египтологическое представление принесло неожиданное веселое развлечение. Глишич опустил плечи и старался не представлять веселых – или, что еще хуже, жалостливых – взглядов и улыбок друзей.

Подобное соглашение – последнее, чего он ожидал по итогу встречи. Хотя…

Себя не обманешь: француженка была своеобразной и сумела пробудить в нем давно дремлющие чувства и интересы. Если ему действительно суждено принести, как выразился Чедомиль, священную жертву в самом высоком патриотическом акте… Что ж, придется приложить усилия и не упасть в грязь лицом.

В Лондоне было много удивительных строений, но они померкли в глазах Глишича, когда он увидел отель «Гросвенор». Писатель замер перед ним и ошеломленно вздохнул. Огромное желтое пятиэтажное здание из кирпича и камня венчала темная мансардная крыша, которую называли «крышей французских павильонов», фасад между арочными окнами украшали бюсты в горельефе и другая резьба по камню. К отелю на пути к Букингемскому дворцу вела мраморная лестница, а у трех дверей из массива дуба и стекла стояли швейцары в ливреях. В вестибюле писатель снова замер и почти с недоверием осмотрелся: на полу лежал ковер с богатым флоральным узором, вдоль стен и арок стояли торшеры и бержеры[45], в которых сидели дамы и господа и тихо разговаривали, читали газеты или пили чай и виски с журнальных столиков из благородного дерева.

Глишич надел элегантный костюм, купленный на днях с Чедомилем для случаев, не предполагавших официального и строгого наряда, как для аудиенции у королевы, но все же формальных, которые требовали хотя бы минимум элегантности. Жесткий воротник казался тугим, то ли потому, что шея была слишком широка для узкого воротника, то ли из-за напряжения, вызванного неловкостью ситуации, в которую он попал.

Он перекинул пальто через одну руку, в другой сжал трость и шляпу и в нерешительности огляделся в поисках мадам Дьёлафуа. В вестибюле было много людей – как гостей, так и персонала, – но Глишич предполагал, что легко узнает женщину в мужской одежде, с которой познакомился в амфитеатре. Спустя несколько минут и безуспешных попыток найти Жанну он вытащил часы из кармана жилета и посмотрел на циферблат: он прибыл вовремя, а спутницы нигде не было. Писатель решил подойти к большой мраморной стойке регистрации и спросить о француженке там, но как только сделал шаг, услышал позади себя тихий вежливый кашель. Глишич повернулся и обомлел в третий раз.

Жанна Магр Дьёлафуа расхохоталась, настолько весело, искренне и с удовольствием, что Глишич быстро пришел в себя, закрыв распахнувшийся от изумления рот.

Француженка сильно отличалась от женщины, которую он встретил в Королевском колледже хирургов. Вместо ожидаемых длинного пиджака и бридж с сапогами она надела обтягивающий бархатный темно-синий жакет с высокими плечиками и узкими рукавами, который подчеркивал тонкую талию и спускался сзади поверх широкой светло-голубой атласной юбки с вышивкой в виде клеверного листа, доходившей почти до пола. На руки она надела белые перчатки из тонкой дубленой кожи, в правой держала сложенный дамский зонт. В глубоком вырезе жакета виднелась белая блузка из крепа, застегнутая на все пуговицы до горла, на шее – бархатная лента в цвет жакета с небольшой золотой брошью в форме чайки с распростертыми крыльями. Образ дополняли макияж – румяные щеки и губы, а большие ярко-зеленые глаза тепло сияли под темными густыми ресницами. Свои короткие волосы мадам Дьёлафуа прикрыла одной из тех женских шляпок, назначение которых Глишич никогда не понимал, – из ярко-красной основы поднимались темные густые перья, а спереди был завязан широкий белый шелковый бант.

Жанна Магр Дьёлафуа выглядела… она идеально вписывалась в роскошную обстановку. В этом наряде и с таким внешним видом она затмила бы большинство фрейлин королевы Натальи.

Глишич понял, что смотрел на женщину дольше, чем допускали приличия, и в замешательстве перевел взгляд на ее глаза.

– Удивлены, месье?

– Я… – Он попытался подобрать слова, выпрямился и осторожно вытянул руку ладонью вверх.

Со слабой улыбкой Жанна протянула свободную руку для официального поцелуя.

– Я очарован, мадам. – Глишич осознал, что продолжает держать руку Жанны, и отпустил ее.

– Очень приятно, Глишич. – Она быстро оглядела писателя с ног до головы. – Вы тоже неплохо выглядите в этом элегантном костюме. Совсем не так, как во время нашего знакомства. Спасибо, что приложили усилия и принарядились на свидание с такой дамой, как я.

– Мне это не составило труда, миссис Дьёлафуа. Но… Я бы хотел сказать, что нам не обязательно продолжать говорить по-английски. Если вам будет проще, мы можем перейти на ваш замечательный родной язык.

– Вы знаете французский? – спросила она по-французски и вопросительно подняла брови.

– И немецкий, и русский, – Глишич ответил на французском. – Я имел удовольствие переводить с французского Верна, Мериме, Доде, Дюма и других ваших соотечественников. Хотя, должен признаться, мне нечасто выпадала возможность общаться на французском, поэтому доставит удовольствие и принесет пользу, если мы продолжим разговор на вашем языке. И вы вольны поправлять меня, если я скажу что-нибудь не так.

– Здорово! – воскликнула Жанна, искренне довольная и удивленная. – Очень рада! Когда я говорю по-английски, мне всегда кажется, что я перекатываю на языке горячий комок.

Глишич улыбнулся и кивнул, будто согласился с описанием.

– Тогда пойдемте?

– Направление – «Браунс», – весело сказала Жанна и помахала одетому в ливрею молодому человеку, который терпеливо стоял с ее пальто и маленькой богато украшенной сумочкой из атласа и шелка, отделанной темно-синим кружевом.

Работник отеля подошел, помог Жанне надеть пальто и, поклонившись, протянул сумочку. Глишич почувствовал на себе взгляд спутницы и вздрогнул.

– Вот, молодой человек. – Он вручил парню крону – монету с портретом королевы Виктории на лицевой стороне и Святым Георгием, убивающим дракона, на обратной, предположив, что таких чаевых более чем достаточно.

Молодой человек поклонился, и монета волшебным образом исчезла в одном из его карманов.

– Вызовем карету? – спросил писатель.

– Насколько я вижу, на улице прояснилось и вечер приятен для прогулки, – ответила Жанна. – «Браунс» недалеко, если мы пройдем через Грин-парк, то доберемся до него минут за тридцать, этого времени как раз хватит, чтобы немного поговорить о ваших загадочных символах и хорошенько проголодаться перед ужином.

– Хорошо, мадам. – Глишич надел шляпу, пальто, которое держал на локте, и протянул спутнице руку. – Тогда пойдемте.

Мадам Дьёлафуа взяла его под руку, и они вдвоем вышли из вестибюля через дверь, которую им придержал швейцар в форме.

Небо над Лондоном потемнело. Легкий ветерок, приносивший теплое дыхание Гольфстрима, медленно разнес облака над огромным парком. Жанна Магр Дьёлафуа обвила пальцами руку Глишича, и это прикосновение, несмотря на перчатку и слои одежды на нем, казалось теплым и интимным. Писатель не мог вспомнить, когда в последний раз таким образом ходил с дамой, которая так естественно прижималась к нему, шла с ним в ногу и излучала ненавязчивое тепло. Он осознал, что так скучал по этому чувству и близости, что в какой-то момент решил, что лучше его отрицать, подавлять, забывать. Необычной француженке удалось всего за несколько минут, без каких-либо усилий, найти и открыть зарытый в глубине души сундук.

Жанна говорила много и быстро, так быстро, что Глишичу иногда было трудно ее понять. Она рассказала, как смогла уговорить Королевский археологический институт, который организовал сегодняшнюю лекцию и разворачивание мумии в попытке возродить угасающий интерес к египтологии в Британии, разместить ее в комфортабельных комнатах в «Гросвеноре» на две недели. За это время ей предстояло пообщаться с руководством музеев, заинтересованных в Канахтском саркофаге и останках, выслушать пожелания и возможные заказы на доставку интересных и ценных археологических находок с Ближнего Востока и Северной Африки, которые она сможет обеспечить благодаря своим связям там.

Француженка хотела узнать больше о Глишиче, о причинах его пребывания в Лондоне и об источнике скопированных страниц, которые она получила от него и его соратников. Неохотно отвечая на вопросы спутницы, писатель понял, насколько заржавел его французский. Хотя это неудивительно, ведь в Сербии не с кем было поговорить на этом языке, а запас слов он пополнял только благодаря переводу. Но через несколько минут музыкальность родного языка Жанны и ее редкие благонамеренные исправления позволили писателю расслабиться и перестать думать о грамматике, синтаксисе, глагольных формах. Вскоре исправления стали реже, а затем и вовсе исчезли, и Глишич с Жанной уже беседовали ровно и живо, как два человека, которые естественно понимают друг друга на уровне более глубоком, чем лингвистический.

Теперь Глишичу предстояло оценить, сколько можно рассказать этой женщине об обстоятельствах, которые привели его к ней. Он все взвесил и был вынужден признать, что нужно рассказать как можно больше. Ведь они с Ридом и Чедомилем обратились к ней за помощью, и она согласилась ее оказать, поэтому заслуживает знать достаточно, чтобы, учитывая все опасности, о которых они не сказали ни слова, могла передумать.

– Итак, друг мой, – сказала Жанна, когда они медленно шли по мощеной дорожке через Грин-парк, обходя комплекс Букингемского дворца по пути к Дувр-стрит и «Браунсу», – не могли бы вы рассказать мне, откуда у вас эти записи и почему они так важны для вас?

Глишич вздохнул, осмотрелся и остановился. Неподалеку от них стояла свободная скамейка, на первый взгляд достаточно сухая, чтобы на нее можно было сесть, не опасаясь испортить пальто.

– Давайте присядем, и я расскажу вам все, что смогу.

Француженка с любопытством окинула его взглядом, но промолчала и позволила подвести себя к скамейке. Когда они сели, Глишич повернулся и посмотрел спутнице в глаза.

– Жанна, вы когда-нибудь слышали о флорентийском дублете?

По выражению ее лица он понял, что с тем же успехом мог бы спросить, знает ли она, что небо голубое или вода мокрая.

– Конечно, господин Глишич! Любой, кто работает в моей сфере, слышал об этих легендарных блокнотах. Но мало кто верит, что они действительно существуют. Почему вы спрашиваете меня об этом?

– О, уверяю вас, они существуют, еще как существуют! И не только они, но и разные люди с сомнительными мотивами, готовые на все, лишь бы их заполучить.

Глаза Жанны расширились, но не от страха, а от волнения.

– Вы должны знать… это же святой Грааль для коллекционеров письменных памятников эпохи Возрождения! Но какое отношение он имеет к рисункам, которые, судя по всему, содержат какой-то код? Я не думаю…

Писатель на мгновение огляделся и, увидев, что поблизости нет прохожих, вытащил из внутреннего кармана пиджака записную книжку Леонардо.

– У вас… – Жанна молча уставилась на перевязанную старую тетрадь, которую Глишич держал, потянула к ней руку, но остановилась и посмотрела на писателя с благоговением.

– Приятно осознавать, что есть что-то, что может лишить речи даже вас, мадам Дьёлафуа, – улыбнулся Глишич.

– Я… можно? – В ее взгляде читалась мольба.

Все еще улыбаясь, он протянул записную книжку. Жанна осторожно взяла ее, словно боялась, что драгоценный предмет превратится в пыль от прикосновения.

– Это половина дублета Леонардо. – Глишич осторожно развязал ленту и перелистнул обложку. – Вы заметите, что в нем есть страница, копию которой мы вам дали.

Жанна оторвала взгляд от эскизов и заметок Леонардо, написанных справа налево.

– Это оригинал, не так ли?

Глишич кивнул.

– А половина Микеланджело?

Он вздохнул и заговорил.

Глишич рассказал Жанне достаточно, чтобы обрисовать общую картину. Он не видел смысла скрывать, как записная книжка Леонардо попала в руки сербского короля и как оказалась во внутреннем кармане пальто Глишича. Рассказал о событиях в Киото, где до недавнего времени хранился экземпляр Микеланджело, и дал понять, что неизвестные люди не колеблясь убивают ради того, чтобы заполучить ту тетрадь, которую Жанна держала в руках чуть ли не с обожанием, внимательно рассматривая. Глишич упомянул, что сам стал жертвой нескольких нападений, но опустил подробности, посчитав, что обременять француженку ими нет стоит. Опустил и поиски Потрошителя, потому что выяснилось, что это не связано с дублетом. Жанна слушала, не говоря ни слова, поглаживая пальцами древнюю тетрадь, а когда рассказ закончился, закрыла ее, завязала ленточку вокруг обложки и протянула Глишичу.

– Милая Жанна, – он убрал записную книжку в карман, – теперь вы знаете, что обязательство, наложенное на меня как тяжкое бремя, еще и чрезвычайно опасно, и я прекрасно пойму, если вы передумаете и решите, что нам лучше не помогать.

От слов Глишича француженка вздрогнула, закатила глаза и посмотрела на него так, будто он только что сказал что-то возмутительное, почти оскорбительное.

– Господин Глишич, я больше десяти лет подвергаюсь различным опасностям в диких регионах Египта и Персии и за это время видела вещи, о которых страшно даже говорить. Поэтому я хорошо обращаюсь с оружием и получаю удовольствие от его использования. Обычно у меня с собой два M&H Baby Merwin, копия «Смит и Вессон» двадцать второго калибра на семь патронов, достаточно легких, чтобы держать при себе, и достаточно смертоносных, чтобы спасти вашу голову. Вы поражены? Я вижу это в ваших глазах… Что ж, они много раз вытаскивали меня из, казалось бы, безвыходных ситуаций. Однажды я осталась одна с сундуками, где хранились раскопанные предметы, предназначенные для Лувра, вдали от других участников экспедиции, находившихся по ту сторону Евфрата, как вдруг передо мной появились бедуины, явно жаждущие заполучить ценности, которые мы кропотливо собирали в течение нескольких месяцев. Их было шестеро, вооруженные до зубов. И знаете, что я сделала? Вытащила своих «малышей» и заговорила с бедуинами по-арабски. Я сказала: «Вас слишком мало. У меня четырнадцать пуль, а вас всего шестеро. Приведите еще восемь товарищей, чтобы мы могли быть на равных». Как вы думаете, что они сделали, когда оправились от первоначального шока? Бесследно скрылись. Так что, Глишич, не говорите мне об опасности!

Глишич не знал, что на это сказать. Он проглотил ком в горле и пробормотал:

– Полагаю, вы отправитесь к профессору Леббоку с нашей загадкой.

– Конечно. – Лихорадочный пыл в ее ясных глазах погас.

Жанна всмотрелась в писателя, будто искала на его лице признаки смятения или колебания из-за рассказаного, и улыбнулась, порадовавшись, что ничего подобного не заметила.

– Я думаю, нам пора двигаться дальше. Будет нехорошо, если мы опоздаем и господа из «Браунса» уступят наш столик кому-нибудь другому.

Если роскошное убранство «Гросвенора» Глишича поразило, то стиль и элегантность «Браунса» заставили испытать стыд и почувствовать себя недостойным этого места, будто кто-то вроде него не мог оказаться в подобном заведении. В отличие от него, Жанна вела себя достаточно раскованно, словно находилась здесь по праву: она с готовностью отдала обслуживающему персоналу пальто и зонтик, дождалась, когда Глишич сделает то же самое, взяла его под руку и спокойно подняла взгляд на высокого седовласого худощавого мужчину во фраке, который приветствовал их в овальном вестибюле перед большой стойкой регистрации.

– Мистер и миссис…

– Глишич, – сказал писатель несколько смущенно и осмелился взглянуть на француженку, чтобы понять, как она на это отреагирует, но Жанна лишь слегка поджала губы в улыбке и сделала вид, что не услышала ничего необычного.

– Ах. Отлично. Посольство Королевства Сербия забронировало для вас столик на ужин и, конечно же, номер на втором этаже на одну ночь. – Мужчина поклонился. – Меня зовут Майлз, и сегодня вечером я буду вас обслуживать. Вы у нас впервые, не так ли?

– Верно, – нерешительно ответил Глишич.

– Надеюсь, наш сервис оставит приятные впечатления и вы придете к нам еще много, много раз. Хотели бы вы сначала расслабиться за чашкой чая или напитком в нашем клубе? Вы можете приступить к ужину когда захотите, но наш шеф-повар не принимает заказы после девяти тридцати.

– Должна признаться, что я голодна, – сказала Жанна по-английски. – Cheri[46], давайте выпьем аперитив в обеденном зале.

– Parfait[47]! – Метрдотель «Браунса» сразу понял, что «миссис Глишич» француженка, и удовлетворенно кивнул. – Тогда следуйте за мной, месье и мадам.

Устроившись в почти заполненном зале, они заказали аперитив и закуску, а когда Майлз и официант, которого он им назначил, наконец оставили их в покое, Глишич закашлялся, словно ему было неудобно.

– Я должен извиниться перед вами, мадам, но это была не моя идея.

– О чем вы, Глишич?

– Ну, насчет… резервирования. Я имею в виду «мистер и миссис» и все такое… Это была идея моего друга Миятовича. Знаете, иногда он неуместно шутит.

Жанна громко рассмеялась и прикрыла рот рукой, заметив, что привлекла к себе взгляды джентльменов и дам за ближайшими столиками.

– Ваш друг очень проницательный человек, – тихо сказала она. – Для всех гораздо проще, если бронь сделана для вас и вашей «жены». И не волнуйтесь, я не против провести один вечер в этой роли.

Жанна дождалась, пока официант подаст аперитив – Глишич заказал шотландский виски, а мадам Дьёлафуа абсент со специальной серебряной ложкой и кусочком сахара, – положила ложку с сахаром на стакан и добавила холодной воды так, чтобы изумрудная жидкость стала молочно-белой. Писатель и француженка чокнулись и сделали по глотку.

– Кстати, где на самом деле госпожа Глишич?

Глишич подумал о Косаре, и лицо его потемнело. Он коротко махнул рукой.

– Она… Я не знаю, и мне это неинтересно. – Он посмотрел француженке в глаза. – К сожалению, мадам, я разведен. Но должен добавить, что не по своей вине и это подтвердил суд.

Жанна немного отодвинулась, откинулась на спинку стула и с любопытством посмотрела на спутника. Она ничего не сказала, и Глишич продолжил, просто чтобы нарушить внезапно наступившую тишину:

– А ваш муж?

Мадам Дьёлафуа незаметно вздрогнула и слегка нахмурилась.

– А что с ним?

– Ну… разве ваш муж не возмутился бы, если бы узнал, что вы проводите вечер с другим мужчиной, одна?

Жанна улыбнулась, сделала глоток абсента, облизнула влажные губы и скромно промокнула их салфеткой.

– Марсель и я в браке – два равных человека. Он сейчас в Испании, и я не сомневаюсь, что у него будет компания за ужином. И поверьте, Глишич, он не из тех мужчин, которые будут тратить время на нудных старых профессоров или грубых и скучных археологов, которые хотят как можно быстрее напиться.

Она наклонилась вперед, и ее рука коснулась тыльной стороны ладони Глишича. Он был удивлен ее жестом, но не разорвал это теплое, интимное прикосновение.

– Так что давайте не будем думать о том, где мой муж и с кем он проводит время.

Ужин получился сытным и вкусным. В качестве закуски они заказали устрицы, в качестве основного блюда – стейк со специальной заправкой и к нему красное вино из Тосканы – сначала одну бутылку, потом другую, а вместе с третьей им принесли десерт: фруктовый торт, который порекомендовал официант. Глишич съел это «Викторианское печенье» и понял, что на улице уже кромешная тьма – в обществе загадочной француженки незаметно пролетели несколько часов – и он не в состоянии прогуляться до отеля Жанны. Хотя он мог бы заказать карету и…

– Пойдемте, – тихо сказала она.

– Да. Хорошо. Я думаю… Вы правы, уже слишком поздно, мне придется вас проводить.

– Разве любезный Майлз не упоминал, что у мистера и миссис Глишич есть забронированный на сегодня номер?

Глишич посмотрел ей прямо в глаза, увидел желание и даже немного скрытой радости от того, что он постоянно вел себя так, будто оказался в затруднительном положении. И сам расслабленно улыбнулся.

– Да. О да.

Пальто писателя, шляпу, трость и перчатки уже отнесли в номер. Прежде чем пара последовала за невысоким парнем в ливрее на второй этаж, Майлз сунул Глишичу в руки большую книгу в черной обложке.

– Это наша книга посещений. Мы бы хотели, чтобы вы написали о своих впечатлениях от пребывания у нас, только не считайте это обязательством. Здесь оставили вдохновенные и интересные заметки многие из наших гостей: принцы, раджи и паши, американская политическая элита и изобретатели, такие как Александр Белл, и даже вице-король Индии. Не стесняйтесь полистать ее – может быть, найдете что-то, что вдохновит вас написать нам на память.

У Глишича немного кружилась голова – отчасти от вина, отчасти от еще более опьяняющего присутствия женщины, которая крепко держала его под руку, – поэтому он пробормотал что-то уклончивое, взял книгу и отправился вверх по широкой лестнице.

Провожающий их парень отпер дверь номера, завел постояльцев внутрь, показал гостиную, спальню с огромной кроватью с балдахином и просторную ванную с водопроводом и газоснабжением. Писатель дал парню чаевые и чуть не вытолкнул наружу, закрыл дверь, повернул ключ в замке и обернулся.

Жанна стояла рядом, так что Глишич мог чувствовать запах ее духов и дыхания на своем подбородке.

– Какой отвратительный молодой человек, – пробормотала она. – Никак не хотел уходить…

Глишич взял ее за руки, притянул к себе и поцеловал в губы.

– Ох! – выдохнула она, слегка повернулась и выскользнула из объятий.

Ему потребовалась секунда-другая, чтобы понять, почему она это сделала.

– Что это у тебя под пиджаком, cheri? – с любопытством спросила Жанна. – Радость от нашей встречи должна быть пониже.

Растерянно улыбнувшись, Глишич отодвинул полу пиджака и показал кобуру с обрезом. Глаза Жанны расширились от восторга.

– Господин Глишич! У вас там серьезная артиллерия!

– Как я уже сказал, моя дорогая, дело, в которое я ввязался, очень опасное. Однажды я расстался с этой штуковиной и горько об этом пожалел.

Жанна умело вытащила оружие из кобуры под мышкой Глишича, взвесила его в руке, с одобрением осмотрела.

– «Паркер», шестнадцать! – воскликнула она с благоговением, посмотрела писателю в глаза с новым выражением и провела пальцами по обрезанному ружью, мягко и многозначительно. – Однажды я видела рекламу этой винтовки, – сказала она с нежностью. – Там было написано, если я правильно помню, что она предназначена для «джентльмена, который умеет удивлять».

Ее свободная рука оказалась на паху Глишича, он вздрогнул, одновременно шокированный и взволнованный.

– Скажи мне, cheri, ты и есть джентльмен, который умеет удивлять?

Пока он пытался подобрать правильные слова, губы Жанны расплылись в довольной улыбке: она почувствовала перемены под тканью его штанов.

– О, так и есть… Превосходно.

Пока она искала его губы, оружие упало на кресло рядом с ними, и рука, в которой оно было минуту назад, начала расстегивать мужской жилет.

Позже, когда у них окончательно закончились дыхание и силы, Жанна уткнулась головой писателю в плечо и положила руку на его обнаженную волосатую грудь. Глишич запустил пальцы в ее короткие волосы, нежно погладил и пробормотал себе под нос по-сербски:

– Ну, дорогая мадам… Спасибо за впечатления.

– Что? – сонно спросила она по-французски, подняв голову. – Повтори, милый?

– Ничего. Так, ерунда.

Она наклонилась и посмотрела в глаза писателю.

– Ну же, теперь вы пробудили мое любопытство. Я хочу это услышать, переведите! Наверняка что-то на мой счет!

Глишич вздохнул и повторил фразу по-французски.

– Но… это же глупо!

– Именно, – кивнул он. – Понимаете, в Сербии общество уже давно находится на той стадии развития, когда более обеспеченные слои населения – а это чаще всего высокомерные люди без реального образования и манер – пытаются притворяться теми, кем не являются, поэтому используют иностранные выражения и фразы, чаще всего из французского, который считается благородным, дипломатическим, языком аристократии. Они используют их и когда следует, и когда не следует. Это явление было в самом разгаре почти шестьдесят лет назад, тогда один мой уважаемый коллега даже написал успешную комедию на эту тему. К сожалению, оно присутствует и сегодня.

– Хм, например?

– Ну… скажем, во время бала, куда приходят подобные люди, когда музыка останавливается, кавалер мило благодарит свою даму так, как я только что сказал в шутку: «Спасибо за впечатление».

– О, дорогой, так ты хотел поблагодарить меня за… танец? А что в этом случае отвечает леди?

– Дама обыкновенно не остается в долгу и отвечает столь же важно и самодовольно: «Ничего, ничего, это временно».

Жанна несколько мгновений смотрела на него с недоверием, а затем рассмеялась.

– Вы, сербы, такие глупые. – Она опустила голову чуть ниже, на его живот.

– Вы, галлы, ненамного умнее. Я бы даже сказал, что наши народы схожи по менталитету, а еще и по юмору, ей-богу.

– Если так… – Жанна немного приподняла голову, в то же время просунув руку под одеяло. – Как насчет того, чтобы получить еще большее впечатление, дорогой?

Глишич почувствовал, как ее голова скользит все ниже и ниже, поэтому просто закрыл глаза и отдался волне блаженства и кратковременного забвения.

Глишич проснулся позже обычного, понимая, что впервые за неизвестно сколько времени его не мучали сны и воспоминания о Савановиче или недавних мрачных событиях. Он потянулся, зевнул, почесал всклокоченную, неопрятную бороду и открыл глаза.

Жанна сидела на кровати, скрестив ноги, и внимательно листала записную книжку Леонардо. Кроме рубашки, на француженке больше ничего не было. Она посмотрела на Глишича и улыбнулась.

– Доброе утро, дорогой. Судя по твоему храпу, кажется ты хорошо выспался.

– Я храпел? – Глишич приподнялся на подушках.

– Я даже переживала, не постучится ли к нам взволнованный Майлз и не попросит ли не беспокоить других гостей.

– М-м-м, да… А тебе, видимо, очень нравится мужская одежда.

Жанна засмеялась, отложила записную книжку и вскочила с кровати. Рубашка доходила ей почти до колен, она подбоченилась и надула губы, будто позировала для модного фото.

– Мне ведь она идет, как считаешь?

Глишич почесал подбородок и покачал головой.

– Ты выглядишь лучше, когда без нее… когда на тебе совсем ничего.

Она подошла к зеркалу и встала перед ним, с удовольствием рассматривая себя.

– Должна признаться, меня странно возбуждает, когда я ношу мужскую одежду. Обычно я оправдываю это тем, что она более практична для моей работы, но на самом деле… Это придает мне необыкновенную силу. Дарит безопасность. Храбрость.

Глишич встал, подошел к ней сзади и посмотрел в глаза отражению.

– Возбуждает, говоришь.

Она закрыла глаза, чувствуя на себе его руки, и вздохнула от удовольствия, когда он прижался к ней.

– Вижу, что и ты неравнодушен, мой дорогой, когда смотришь на меня в таком одеянии.

В обеденный зал они спустились лишь два часа спустя и поняли, что опоздали к завтраку.

Глишич выполнил просьбу Майлза и оставил короткую запись в книге посещений: только свою подпись и дату. Он увидел в книге, полной подписей известных и влиятельных людей, целые абзацы восторженных комментариев, даже стихов. Жанна, снова в своем элегантном платье, с прической и румяными щеками, с интересом наблюдала, как он закрыл книгу и положил ручку в карман.

– Вы знаете, что книги посещений часто используются в качестве доказательств в суде, – сказала она, – особенно когда речь идет о разводах? Супружеская измена считается преступлением, и обманутый супруг может доказать это, если в книге указано, что другая сторона находилась в отеле, когда должна была быть в другом месте.

Писатель пожал плечами.

– Поскольку я разведен, для меня это совершенно безвредно. А что касается вас – мы все равно зарегистрированы здесь как мистер и миссис Глишич. – Он поймал ее взгляд и слегка нахмурился. – В чем дело?

Жанна повернулась к маленькому овальному зеркалу над камином и поднесла руку к лицу.

– Я ли это? Прелюбодейка? – Она снова повернулась к Глишичу. – Тогда почему я не чувствую себя таковой?

Он не знал, что сказать, поэтому нежно поцеловал ее и на несколько мгновений задержал в объятиях.

Майлза на стойке регистрации не оказалось – его заменил пухлый бородач средних лет. Он взял книгу посещений, благодарно кивнул Глишичу и вручил счет. Писатель чуть не поперхнулся от возмутительной суммы в нем, но все же заполнил аккредитив и протянул бородачу, гадая, что бы сказал Милан, если бы знал, на что так безжалостно тратились его деньги.

Снаружи их встретил чудесный, ясный день. В приподнятом настроении они отправились обратно тем же путем. «Паркер» лежал в кобуре, записная книжка Леонарда – в кармане, а рядом шла возбуждающая и страстная женщина – пусть и на короткое время, но мир будто пришел в полный порядок.

– Я намерена посетить Леббока сегодня днем. Уверена, что он будет рад узнать, откуда взялись эти две таинственные страницы, и надеюсь, у него получится хотя бы предположить, как их можно расшифровать.

– Мне жаль, что никого из Клуба Икс не было вчера вечером в «Браунсе». – Глишич вспомнил, что Жанна упомянула влиятельных ученых как главную причину посещения этого отеля.

– О, на самом деле это не так, мой дорогой. Через два столика от нас сидел Герберт Спенсер. Его спутников я не узнала, но не сомневаюсь, что это был именно он.

Глишич остановился и посмотрел на Жанну с изумлением.

– Но… Так почему же ты не…

– Что? Не подошла к его столу и не рассказала, как сильно на меня повлияли его биологические, антропологические и социологические работы, особенно социальный дарвинизм, который он определил как подавляющую физическую силу, формирующую историю? Или не просила у него автограф? – Жанна улыбнулась и похлопала Глишича по спине. – Нет. Это раньше я была восторженным и очарованным учеником. Теперь я другая. К тому же у меня была более интересная компания.

– Что ж, я польщен.

– Не надо. Прошлый вечер и ночь превзошли все мои ожидания.

– Хм. А как же утро?

Жанна рассмеялась.

– Вы хотите медаль, господин Глишич?

Он пожал плечами.

– Похвалы никогда не бывает достаточно. По крайней мере, когда дело доходит до подобных вещей.

Они расстались перед входом в «Гросвенор». Глишич взял руку Жанны, приложил к губам и повернулся, чтобы уйти, но услышал ее голос.

– Мистер Глишич?

Он оглянулся.

– Да?

– Спасибо… за впечатление.

Улыбка не сходила с его лица еще несколько минут, пока он быстро шагал по улице, не обращая внимания на машины и прохожих. Урчание в животе настойчиво и неумолимо напомнило, что он голоден как волк. Глишич огляделся и понял, что двигался в сторону парка и Букингемского дворца, а на другой стороне улицы увидел вывеску паба, которая привлекала взгляд названием «Мешок гвоздей». Он перешел улицу, внимательно смотря по сторонам, чтобы не оказаться под колесами какой-нибудь кареты, и остановился перед входом.

Паб располагался на пересечении двух улиц, как и таверна «Дарданеллы» – та так же выходила на две стороны. Это сравнение вызвало прилив ностальгии, который прошел, когда желудок снова заурчал. Глишич потянул ручку входной двери, и над головой зазвенели колокольчики. Бармен за стойкой из массива темного дерева поднял глаза от бокала, который тщательно протирал.

– Я бы хотел что-нибудь поесть… – сказал Глишич.

– Конечно, сэр. – Бармен поставил бокал и жестом пригласил к одному из столиков.

В зале находилось всего два человека, они равнодушно посмотрели на нового посетителя и вернулись к своим бокалам с пивом. Глишич сел в мес– те, откуда открывался прекрасный вид на Букингемскую дорогу, и попросил человека в длинном однотонном фартуке порекомендовать, что заказать.

– Если господин не возражает, – начал тот, заметив, что Глишич иностранец, хорошо говорящий по-английски, – вы кажетесь мне человеком с утонченным вкусом, поэтому я бы посоветовал сосиски, жареные в пиве с луком. В качестве гарнира к ним мы подаем хрустящий картофель.

Желудок отреагировал новым настойчивым урчанием, и пристыженный писатель похлопал официанта по плечу.

– Раз уж за меня высказался мой желудок, я с радостью попробую ваше фирменное блюдо. У вас есть… А налейте мне еще пинту пива… желательно темного.

– Хорошо, сэр

В ожидании пива Глишич осмотрел интерьер паба. Бар протянулся на всю длину зала, вместо опор у него на концах стояли две большие пивные бочки. Между ними расположились высокие барные стулья, а с другой стороны, возле стен с большими зеркалами, – деревянные столы. Полумрак в пабе казался приятным и сдержанным. Это было хорошее место, чтобы спокойно утолить голод и подумать обо всем, что произошло за последние дни.

Заказ принесли на большом металлическом подносе: четыре сосиски на обжаренном луке и большая порция хрустящего картофеля. В ожидании заказа Глишич успел выпить почти полстакана пива и заказал еще один.

Он нарезал сосиски крупными кусками и начал жадно есть. Официант был прав: они оказались на высшем уровне и просто таяли на языке. Картофель приправили душистым перцем, поэтому пиво оставило привкус легкой горечи.

Минут пятнадцать у него ушло на то, чтобы съесть все, что ему принесли, и наконец откинуться на спинку стула. Глишич подумал, как было бы хорошо, если бы сейчас он оказался в гостевом доме миссис Рэтклиф, забрался бы в свою комнату и растянулся бы на кровати полностью одетый. Он позвал официанта, оплатил счет, поблагодарил за рекомендацию и оставил солидные чаевые.

– Я надеюсь, что ваша светлость посетит нас еще, пока будете в Лондоне, – сказал парень, слегка кланяясь.

– Можете быть уверены в этом, – ответил Глишич, вставая. – Если позволят мои обязанности.

Колокольчик на двери звякнул, когда Глишич вышел на улицу. Пока он надевал перчатки, из-за угла выбежал мальчик и налетел на него. Мальчишка едва достигал талии взрослого мужчины, поэтому отпружинил и упал на спину, оставив писателя в потрясении от внезапного столкновения.

– Куда ты так спешишь? – с любопытством спросил Глишич, в то время как мальчик посмотрел на него с тротуара широко раскрытыми глазами.

Писатель протянул руку, но мальчишка шарахнулся: видимо, испугался, что его сейчас отругают. Глишич нагнулся, схватил мальца за плечи, поставил на ноги и внимательно осмотрел.

Тот был худой, грязный, из-под засаленной шапки торчали лохматые густые волосы. Рубашка застегнута на несколько пуговиц, поверх нее надето испачканное пальто. Концы рукавов выглядели потрепанными, а воротник блестел от жира и грязи. Штаны мальцу доходили лишь до колен и были тонкими, подходящими для гораздо более теплой погоды. Но самое сильное впечатление оставили туфли – на несколько размеров больше, они держались на ногах благодаря кусочкам веревки наподобие шнурков.

– Я… извините, сэр… Я не хотел с вами столкнуться…

Взрослый мужчина увидел страх в глазах ребенка, подумав, что другой на его месте мог в ответ оборвать ему уши или дать пощечину, возможно даже избить. Но Глишич вспомнил рассказы Тасы о белградских воришках – мальчишках, которые могли обокрасть тебя в мгновение ока, машинально отмахнулся и нащупал бумажник внутри пальто. Тут же испытал укол стыда, понимая, что у мальчика явно не было злых намерений.

– Куда ты так спешишь? – Глишич погладил его по кепке.

– М-мне нужно к реке, сэр. Я сегодня опоздал, потому что помогал маме – она сильно заболела.

– Сожалею. Что ты собираешься делать на реке? Рыбачить? – спросил Глишич с сомнением, не заметив ни удочки, ни рыболовных снастей.

Мальчик покачал головой так резво, что у него чуть не упала кепка.

– Темза сейчас низкая, сэр, а утром мы идем mudlarking.

– Mudlarking? Я не знаком с этим термином. Что он значит?

– Это, сэр, поиск предметов, которые река выбросила за ночь и оставила на берегу в иле.

За время, проведенное в Лондоне, у писателя пока не было возможности разобраться с особенностями города, полного противоречий, и все же он представлял, о чем говорил мальчик, потому в голову сразу пришла идея рассказа. Она показалось оригинальной и необычной, если только получится ее правильно изложить на бумаге. Возможно, он сядет за нее, как только закончит «Попутчиков», начатых во время лекции по египтологии. Но как перевести слово mudlarking? Может быть… «поиск в грязи»? Да, так хорошо: дети копаются в грязи. А мальчишку можно назвать искателем.

– Возьмешь меня с собой? Я бы хотел увидеть, как ты это делаешь.

Малыш нахмурился, скривил губы в гримасе, задумавшись о просьбе. Бессознательно пошарил ботинком, переминаясь с ноги на ногу, и наконец сказал:

– Я спешу, сэр. Я сегодня опаздываю, иначе другие мудлакеры заберут все.

Глишич не хотел сдаваться. По непонятной причине ему было важно увидеть мальчика в деле.

– Сколько этим… мудлакерством… ты зарабатываешь в день?

Мальчик на мгновение задумался, облизнул губы и сказал:

– Если повезет, то могу получить до пяти или шести пенсов. Но это редкость, сэр. Бывают дни, когда я не зарабатываю ничего.

– Тогда посмотри на это с другой стороны. Насколько я понял, сегодняшний день уже испорчен потому, что ты опоздал, а я очень хочу, чтобы ты посвятил меня в тайны дела, которым занимаешься. Я сделаю тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться: если согласишься взять меня с собой, то получишь от меня два шиллинга. Один сейчас, а другой после того, как поведаешь мне тайны ваших поисков. И поверь мне на слово: я не собираюсь становиться твоим конкурентом.

Мальчик криво улыбнулся: предложение явно вызвало у него недоверие, но когда Глишич вынул шиллинг из бумажника, дав понять, что вполне серьезен, мальчик чуть было не подпрыгнул от радости.

– Веди, молодой господин. – Глишич положил монету в маленькую ладошку.

Вдвоем они пошли по Букингемской дороге в сторону Темзы. Прохожие с любопытством смотрели на необычную пару – оборванного мальчика и джентльмена в стильном, хорошо сшитом пальто и костюме.

– Ты не сказал мне своего имени, – обратился Глишич к своему маленькому спутнику.

– Финли. Финли Карри, сэр.

– Финли? Очень приятно… А меня зовут Милован Глишич, я из Сербии, но мне кажется, что мое имя слишком сложно произнести, и ты, вероятно, никогда не слышал о моей стране. Поэтому сэр будет вполне достаточно.

Глишич решил, что мальчик никогда не ходил в школу и что, скорее всего, неграмотен. Но приятно удивился, когда спросил его об образовании и узнал, что мальчик умеет читать и писать, что ходил в школу три года и был прилежным учеником. Но его мать заболела и слегла. А отец пил, поэтому редко появлялся дома. Мальчик рассказал, что у него есть старший брат, но тот так и не выучил буквы.

– Они его не интересовали, – весело сказал Финли, и Глишич грустно улыбнулся.

Уже на подходе Финли объяснил, где они будут работать.

– Есть места получше, сэр, от Воксхолльского моста до Вулиджа, но мы не пойдем дальше канала.

– Скажи мне, а какие предметы ты чаще всего находишь в грязи?

– Всякие, сэр. В большинстве случаев уголь, который падает с барж, или куски дерева. Иногда попадаются пятипенсовые угольки, я их продаю по соседству для отопления. В грязи можно найти кусочки шпагата, стеклянные бутылки, детали из железа или меди, а если повезет, то можно наткнуться и на монету, потерянную трубку или гвоздь. Только не верьте тем, кто говорит, что находил здесь золото или подобные ценности, – такого я ни разу не встречал.

Финли рассказал, что горожане уничижительно называют сборщиков речными стервятниками и обращаются с искателями хуже, чем с животными, – как с отбросами общества, живущими на самом дне. На грязевую охоту ходят и мальчики, и девочки от восьми до пятнадцати лет. Но зимой этим занимается больше мальчишек. Финли объяснил, что поиски могут быть опасными, и спросил Глишича, не хочет ли он услышать историю о мальчике, который утонул во время них. Глишич сказал, что с удовольствием послушает. В очередной раз убеждаясь, что Лондон гораздо худшее место для бедняков, чем Белград.

– Что случилось с тем парнем?

– Он пошел дальше обычного. А чем дальше вы уходите от берега, тем мягче становится ил, потому что он пропитывается водой. Тот мальчик провалился в грязь по грудь и не смог выбраться. Он застрял прямо перед приливом, Темза накрыла его, а люди наблюдали за трагедией с берега.

– С бе… бе… берега? Неужели никто не попытался его спасти?

Финли покачал головой.

Они шли по каналу, и писатель предположил, что эта история – всего лишь выдумка. Вернее, он хотел, чтобы так было. Он и представить себе не мог, что взрослые будут смотреть, как у всех на глазах тонет ребенок. Хотя и дома слышал о трагических судьбах детей-сирот. Именно поэтому Таса пытается направить ребят на правильный путь, из тюрьмы отправляет учиться ремеслу у различных мастеров. Правда, многих не хватает надолго: они возвращаются на старую тропу, а оттуда обратно за решетку.

Финли вырвал Глишича из размышлений:

– На днях я нашел пять фунтов сала, которое повар выбросил с корабля. Я продал его на пристани по полпенни за фунт.

В желудке у Глишича замутило.

– Лучше всего работать летом, – продолжал Финли. – Зимой ил очень холодный.

– Но ты ведь не босиком заходишь в него?

– Ну да, сэр. Я закатываю штаны, привязываю ботинки друг к другу и вешаю их на шею. Если оставить ботинки на берегу, они мгновенно исчезнут. Но я собираюсь делать это только до тех пор, пока не стану постарше, – сказал Финли с гордостью в голосе.

– Да? И что ты тогда будешь делать?

– Я собираюсь быть как мой старший брат – он tosher.

– Тошер? И что же он делает?

– Тошеры тоже ходят на поиски, только, в отличие от мудлакеров, они ищут вещи в канализации.

– Боже мой! – не удержался от возгласа Глишич.

– Я невысокого роста для тошера и слишком легкий, хоть мне и двенадцать, – когда люки открываются, вода может легко меня унести. Тошеры намного крупнее и тяжелее меня и ходят группами. В этой работе тоже есть опасности: можно наткнуться на карман с ядовитым газом, может обрушиться потолок, и там повсюду крысы. Говорят, что некоторые размером с таксу и без колебаний нападают на взрослого человека. Входить в канализацию запрещено, поэтому тошеры идут туда рано утром или поздно вечером.

– Подожди, но как можно что-то увидеть в канализации?

– Каждый тошер вешает себе лампу вот сюда. – Финли указал на грудь. – В отличие от нас, они часто находят монеты или серебряные ложки, потому что люди выбрасывают подобные вещи в канализацию.

«Ничего не хочу об этом знать», – подумал писатель, решив, что ему хватит и искателей.

– Но и на реке нас не щадят, – продолжал мальчик. – Самое страшное, когда мы натыкаемся на труп, который приносит Темза. Или туши мертвых животных. Можно порезать ногу о разбитое стекло. Мой друг умер от этого – его нога так распухла, что была похожа на сапог. Да и полицейские Темзы время от времени забирают у нас мешки с уловом. Они видят в нас преступников: контрабандистов и речных пиратов.

Глишич не заметил, как они достигли канала Гросвенор. Ему понравилась прогулка после сытного завтрака – вышло гораздо лучше, чем если бы он отправился в гостевой дом спать. Финли остановился у лестницы, которая вела к кромке воды. Внизу ждала почти черная грязь. Мальчик быстро разулся, связал концы шнурков и надел ботинки себе на шею, вытащил из-под пальто джутовый мешок и побежал вниз по лестнице. На последней ступеньке он остановился и посмотрел на Глишича, улыбнулся, подмигнул и осторожно ступил в грязь, опустившись почти по колено.

Финли сделал несколько шагов, с большим усилием вытаскивая ноги из ила. Глишич в это время вынул монетку и бросил ее так, чтобы мальчик этого не увидел. Натренированный взгляд поисковика быстро заметил блеск монеты, счастливый Финли взял находку и поднял над головой.

– Смотрите, сэр, мне повезло!

Писатель с улыбкой поаплодировал мальчику, и тот с новым энтузиазмом вернулся к охоте.

В следующий раз, когда юный Финли Карри посмотрел на место, где стоял странный джентльмен, интересующийся его повседневными делами, там никого не было, будто мужчина провалился под землю.