Не успели прокричать первые петухи, отправляющие на покой ночных созданий из кошмаров, как дверь Валевской тюрьмы со скрипом открылась и в проеме появился человеческий силуэт. Со спины его освещали газовые фонари, придавая призрачный вид. Это был Таса Миленкович: он резким жестом подозвал кучера, который под беспокойное фырканье лошадей подогнал двойную карету для заключенного к крыльцу. Из ноздрей прекрасных особей арабской породы, крупы которых сияли в свете полной луны, вырывался пар, когда они постукивали подковами передних копыт по булыжнику и время от времени сердито ржали. Лошадям, очевидно, не хотелось отправляться в путь в это время: затемно, в холод, в суровой и мрачной зимней обстановке. Таса испытывал те же чувства, но понимал, что нужно как можно скорее доставить Саву в Белград.

Два крупных тюремных охранника с темными глазами и густыми усами, закрывавшими практически всю верхнюю губу, каждый со своей стороны держали под руку задержанного, помогая переступить порог и спуститься по лестнице маленькими шажками, сопровождаемыми бряцанием цепей. Савановичу сковали лодыжки металлическими кандалами, от которых общая цепь вела к таким же широким наручникам на запястьях, поэтому он мог сделать шаг не больше чем на полфута. Если бы Таса не знал, что перед ним Зарожский Кровопийца, то мог бы даже посмеяться над его неуклюжей походкой, но еще вчера по вине этого человека Таса взглянул в глаза смерти, поэтому сейчас лишь едва заметно проскрежетал зубами. Взгляд полицейского беспокойно метался от страха, что в любой момент из-за угла может появиться разъяренная толпа, жаждущая расправиться с арестантом. И ведь он не смог бы упрекнуть их за желание взять правосудие в свои руки. К счастью, единственное, что показалось из-за угла, – нахмуренное лицо Милована Глишича, который явно с трудом проснулся так рано. На писателе было темное пальто с высоким воротником, отделанным кожей, а на голове – русская шапка из медвежьего меха, натянутая на лоб почти до глаз. В правой руке он держал чемодан с «паркером», и Таса с улыбкой подумал, что это один из самых полезных подарков, которые он когда-либо делал.

– Бог нам в помощь, Милован. – Миленкович потер руки в попытке их согреть.

– Да ладно, Миленкович, не сидится тебе на месте, – проворчал Глишич. – Разве нельзя было подождать до утра, чтобы погрузить злодея в карету?

Таса похлопал друга по плечу, чтобы подбодрить.

– Чем скорее это закончится, тем скорее мы вернемся к нормальной жизни. Ты в типографии, а я, слава богу, в своем кабинете в главном отделении полиции.

Глишич знал, что Таса прав, поэтому промолчал и не стал больше жаловаться, понимая, что это бессмысленно. Тем более что причина вспыльчивости и сварливости заключалась в том, что ему удалось погрузиться в беспокойный сон всего на пару часов, а после пробуждения не дали по-человечески умыться и причесать бороду. Глишич посмотрел на Савановича, который неподвижно стоял на крыльце, и отметил, что задержанный в кандалах был уже не так неуклюж, как вчера. Сава склонил голову, коснувшись подбородком груди и ни единым жестом не выдав, что осознает ситуацию, главным действующим лицом которой стал.

– Вчера вечером мне позвонили из Белграда, – сказал Таса.

– Что они говорят? – угрюмо спросил Глишич.

– Что отправили депеши во все места, где есть связь, и приказали глашатаям немедленно выйти на улицы и сообщить гражданам о поимке Савановича.

– Я это уже знаю. Вчера слышал, как люди передавали слух из уст в уста.

Как только задержанного поместили в Валевскую тюрьму, глашатаи разбежались по городу и начали бить в барабаны, выкрикивая: «Внимание! Слушайте и узнаете!» Это привлекло зевак на улице, за ними выглянули любопытные из домов – все хотели послушать объявление.

– Внимание! Слушайте и узнаете! Да будет известно всем: сербская полиция поймала злодея по имени Сава Саванович, известного в народе как Зарожский Кровопийца. На протяжении нескольких лет он вселял страх в умы граждан, совершая многочисленные преступления. И теперь его злодеяниям пришел конец. Свершилось!

К счастью для глашатая, новость порадовала людей, и по улицам разнеслись крики: «Да здравствует полиция!» и «Да здравствует князь!», иначе в его сторону полетел бы град ругательств, оскорблений и, возможно, даже камни.

– Нет никаких сомнений, что арест Савановича стал главной новостью, – сказал Танасия. – В Белграде готовится печатное издание прокламации, его распространят среди горожан и расклеят в общественных местах.

– Мы словно сделали кувырок через голову, и теперь все ждут от нас цирковой номер, – заметил Глишич.

Таса оставил друга в покое, понимая, что у Милована ужасное настроение, пошевелил усами и кивнул тюремным охранникам. Те подхватили Савановича и буквально пронесли по лестнице. Поставили на землю, подвели к карете, в которой тот отправится до Белграда, и наконец завели внутрь тюрьмы на колесах. Сами зашли следом, отперли цепь, соединяющую наручники и кандалы, пропустили один конец через звено, прикрепленное к полу кареты, и снова защелкнули. Когда полицейские покинули тюремную карету, в нее залез Таса и тщательно проверил все оковы, не желая ничего оставлять на волю случая. Довольный увиденным, он вышел наружу и уступил место двум охранникам, которые должны были не сводить глаз с Савановича, пока они не доедут до «Главнячи»[38].

Поодаль Глишича и Тасу ожидала вторая карета, которую предоставил один из самых уважаемых хозяев Валево. Экипажи, помимо охранников Савы, готовились сопровождать шесть всадников из гарнизона Валево.

– Тебе досталась процессия, достойная царя, – буркнул писатель Саве. – Словно ты заслужил самое высокое отношение за свои преступления.

Задержанный не отреагировал на слова Глишича, будто не услышал, и Таса закрыл дверь тюрьмы на колесах, запер снаружи большим железным замком, сунул ключ во внутренний карман пиджака, застегнул меховую шубу и сказал:

– Поехали?

Глишич сел в карету первым и тяжело откинулся на сиденье, отчего деревянная конструкция затряслась. Таса покрутил усы, сохранив при этом серьезность, и пришел к выводу, что самое разумное сейчас – держать рот на замке, поэтому просто сел рядом с Глишичем и подал знак трогаться, молясь о безопасности на дороге. Копыта застучали по мостовой, первой выехала карета с задержанным, за ней в две колонны выстроились шесть всадников в зимних плащах с капюшонами. У каждого всадника справа была сабля в ножнах, а за спиной – винтовка. Когда процессия подъехала к выезду из Валево, луна скрылась за облаками.

Полчаса они покачивались в молчании, Таса видел, что Милован не дремал, и решил, что сварливость друга прошла, поэтому осторожно сказал:

– Ты погрузился в себя, Милован. Могу ли я облегчить твои размышления?

Глишич пересел на сиденье напротив.

– Мне нравится смотреть собеседнику в глаза, друг мой Таса. Не зря говорят, что они – зеркало души и что по ним можно прочитать невысказанное, то, что лежит на сердце. А теперь скажи, что ты видишь в моих.

– Здесь чертовски темно, – начал Таса, – но я чувствую, что тебе не дают покоя сомнения. Предполагаю, что из-за ареста Савановича. Я знаю, что тебя беспокоит убийство его помощника, но думаю, что твое душевное состояние связано с тем, что случилось, когда ты следил вчера за преступником, пока я ездил за помощью.

Глишич отвернулся и уставился на темноту за окном. Снаружи не было видно ни зги, плотный покров ночи скрывал пейзаж, как занавес на сцене скрывает от зрителей декорации до начала спектакля. Глишич облизнул губы и вздохнул.

– Могу сказать, что мы везем в Белград необычное существо.

– Я знаю. И верю, что…

– При всем уважении, – перебил Глишич, – я не думаю, что ты имеешь представление о том, с чем мы столкнулись.

Таса Миленкович скрестил руки на груди и покачал головой.

– Значит, ты все-таки разговаривал с Савановичем, хоть и не признался мне в этом, – с укором в голосе сказал он. – Если ты позволишь ему проникнуть в твою голову, он утащит тебя за собой в то темное место, откуда сам вылез. А там нет ничего, Милован, только пустота и смерть.

Глишич закатил глаза.

– Боюсь, все не так просто. Поверь мне на слово, есть повод подозревать, что мы имеем дело с человеком с раздвоением личности.

Таса взревел.

– Ради бога, Милован, с чего ты это взял? Ты не можешь ставить медицинские диагнозы.

Тело писателя по-прежнему было слегка заторможенным, а вот язык оказался быстрым и острым.

– Ты меня знаешь, Миленкович, знаешь, что я не люблю умничать…

– Не провоцируй меня, потому что я мог бы много чего сейчас сказать, – перебил Таса.

Друг сказал это шутливым тоном, поэтому Глишич не стал воспринимать его слова в штыки и продолжил как ни в чем не бывало:

– Однажды во время разговора наш добрый доктор и друг Лаза невольно подкинул мне идею написать пьесу про человека, в голове которого живут две личности, не подозревая о существовании друг друга.

– В таком случае советую поторопиться. Иначе завтра кто-нибудь из коллег-писателей опередит тебя и первым напишет нечто подобное.

Глишич вздохнул и небрежно отмахнулся.

– С идеями как с женщинами, дорогой Таса: чтобы сделать к ней первый шаг, прежде лучше сделать пару шагов в сторону. Но позволь мне обратиться к истории. Известен случай женщины по имени Мэри Рейнольдс. Она американка, родилась в последнем десятилетии восемнадцатого века в Англии, но семья переехала в Пенсильванию, пока она была еще ребенком. Мэри росла умной девочкой, рано научилась читать и писать, но чаще всего пребывала в состоянии меланхолии и уныния. Дети ее возраста веселились, проявляли любопытство, а она была тихой и замкнутой, словно старушка, и интересовалась только книгами из семейной библиотеки.

Таса зевнул, и Глишич прервался.

– Тебе не интересно?

Собеседник помотал головой.

– Вовсе нет, друг мой, но не забывай: я не спал этой ночью.

– Хорошо, – кивнул Глишич. – Я постараюсь сократить историю, насколько смогу. В восемнадцать лет у Мэри Рейнольдс случилось что-то вроде нервного срыва, в результате чего она потеряла зрение и слух. Через несколько недель внезапно вернулся слух, за ним немного позже восстановилось и зрение. А потом девушка погрузилась в глубокий сон, от которого очнулась примерно через двадцать часов. И проснувшись, она ничего не помнила, не узнавала членов семьи – ни родителей, ни братьев, ни сестер. Мэри не знала даже, кто она сама. Она забыла, как читать и писать, но не забыла многие слова. Говорят, что интеллект не может существовать без воспоминаний, а у Мэри их не было, и тем не менее она прекрасно знала названия большинства вещей и предметов. Она напоминала новорожденного без каких-либо воспоминаний и переживаний. Изменился и ее характер: она стала веселой, любопытной, полной противоположностью Мэри, которую все знали. Ей потребовалось всего несколько недель, чтобы заново научиться читать и писать. В этой новой роли девушка прожила некоторое время, пока однажды не проснулась старой Мэри и забыла все, что с ней произошло с момента предыдущего странного пробуждения. Всю оставшуюся жизнь она переходила из одного состояния в другое без предупреждения – иногда в новой роли она проводила всего несколько часов, а иногда изменения длились дни и месяцы. В конце концов Мэри осталась в перерожденном состоянии и к первоначальной личности больше не вернулась. Кстати, первый случай раздвоения личности описал Парацельс в первой половине семнадцатого века.

– Я читал литературу на эту тему. Например, Франц Месмер гипнотизировал испытуемых, утверждая, что у некоторых вторая личность существовала в теле параллельно с первой. Еще я слышал, что причиной подобного состояния становятся эпилепсия, истерия или шизофрения. Скорее всего, Мэри Рейнольдс страдала каким-то психическим заболеванием, Милован.

– Вероятно, большинство из них, как ты и говоришь, были невменяемы, но есть документально подтвержденные случаи, когда психических заболеваний не диагностировали.

Таса покачал головой.

– То, что отклонение не обнаружили, не означает, что его не было. Психиатрия в гораздо большей степени основана на предположениях, чем на реальных медицинских доказательствах. Человеческий мозг – неизведанная территория. Надеюсь, ты не пытаешься найти оправдания преступлениям Савановича?

Глишич аж подпрыгнул на месте.

– Конечно не пытаюсь! Ради бога, Таса, я думал, ты знаешь меня лучше! Не могу поверить, что ты хоть на мгновение допустил, что я хочу оправдать Кровопийцу.

Писатель скрестил руки на груди и надулся, чем вызвал улыбку у Тасы.

– Да ладно, Милован, не горячись. Конечно, я не думаю, что ты станешь заступаться за этого негодяя.

– Пусть будет так, как ты говоришь, но я тебе скажу еще одну вещь: когда я был с Савановичем, я не мог отделаться от впечатления, что разговариваю с человеком, в теле которого не одна личность. Визуально переход от одного человека к другому был незаметен, но вот поведение и даже тембр голоса менялись сильно.

– Просто это означает, что он хороший актер, – не сдавался Таса. – Во-первых, он умен, с этим не поспоришь, раз ему удавалось так долго водить нас за нос. Во-вторых, он сыграл на народных суевериях и непросвещенности, поэтому страх глубоко проник в умы людей, давая Кровопийце преимущество. Ты, мой дорогой Милован, был сам не свой после всего, что произошло в том доме, и злодей воспользовался твоей минутной слабостью, чтобы заставить сомневаться.

Глишич открыл было рот, чтобы рассказать об изменении цвета глаз, но прикусил язык, потому что не хотел, чтобы дискуссия приняла резкий тон и, возможно, даже переросла в спор. По Божьей воле они вдвоем пережили встречу с Кровопийцей и вот-вот передадут его правосудию, и последнее, что им нужно сейчас, – это спорить о действиях звероподобного убийцы.

Некоторое время друзья провели в молчании, пока его не нарушил Миленкович.

– Ты хоть на мгновение думал, что с Савановичем на карту поставлено что-то еще?

– Говори конкретнее. Что ты имеешь в виду?

Таса стушевался, будто не хотел, чтобы писатель принял его за суеверного человека, но в конце концов сказал:

– Ты знаешь, что в прошлом причиной подобных болезней считали одержимость дьяволом. Не пойми меня неправильно, но меня иногда посещали мысли, а не находится ли Сава Саванович под влиянием темных сил?

– Бог с тобой! Почему ты думаешь, что я тебя неправильно пойму? Мне тоже приходила в голову эта мысль, но я ее отверг, чтобы не ступать на зыбкое поле, откуда единственный выход – на четвереньках.

– Уверен, ты знаешь, что среди господ широко распространилась идея спиритизма и что сеансы с вызовом духов часто проходят под крышами зажиточных домов.

– Знаю, конечно, но, если честно, ни на одном из них не присутствовал.

– Тогда, должно быть, ты слышал, – продолжил Таса, довольный тем, что друг его не высмеял, – что такие сеансы регулярно проводятся в доме министра Чедомиля Миятовича и его жены, леди Элодии Лоутон Миятович, и что на этих, так сказать, мероприятиях присутствуют не только сливки сербского общества, но и иностранцы, играющие важную роль в сербской дипломатии и экономике.

– Ты был на одном из этих сеансов? – спросил заинтригованный Глишич.

Таса улыбнулся.

– Я принадлежу к среднему классу и не вращаюсь в обществе таких людей. Но я первый секретарь полиции и благодаря своему положению знаю, что Миятович убежденный спиритуалист. В конце концов, если человек верит в Бога, он, безусловно, не может игнорировать существование другой стороны.

– Послушай, Таса, я спал сегодня мало и беспокойно, а такого рода разговоры требуют полной отдачи. Кем бы ни был злодей в тюремной карете, человеком или демоном, мне нужно вздремнуть. Запомни, на чем мы остановились, продолжим через час или два.

Писатель убрал чемодан с «паркером» на полку над головой и взял одно из двух одеял, которые лежали рядом.

– Я вздремну до рассвета, – сказал он и в тот же миг закрыл глаза.

«Отдохни, друг мой, – подумал Таса. – Вчера твой жизненный путь сделал такой поворот, что еще неизвестно, куда он в итоге тебя приведет».

Он посмотрел в окно и почувствовал небольшое облегчение, потому что вдали уже маячило утро, словно гонец, несущий новости.

Глишич приоткрыл один глаз, второй, сорвал с себя одеяло, которое натянул до носа, принял сидячее положение и потянулся. Из-за неудобной позы во время сна мышцы затекли, и сейчас по ним побежало покалывание, а спину пронзила тупая боль. Он огляделся, сбрасывая остатки сна, из которого выскользнул, и удивился, что рассвет так и не наступил, потер глаза и зевнул.

– Как долго я спал? – спросил он, вытягивая ноги, насколько позволяло пространство в карете.

– Боже, – отреагировал Таса, – ты спал добрых два часа.

Писатель выглядел ошеломленным, будто не поверил в услышанное.

– Два часа… Я проспал целых два часа?

– Что-то около того, Милован. Может, несколькими минутами больше или меньше… я не особо следил за временем.

Глишич прижался лбом к окну.

– Если я так много спал, почему до сих пор темно? Почему еще не рассвело?

Таса Миленкович ответил не сразу, он уставился на друга со смесью любопытства и недоверия, пытаясь понять, о чем тот говорит. Глишич выглядел убежденным и встревоженным, такое поведение могло быть следствием дурного сна.

– Ты слышал, о чем я спросил? – писатель повысил голос. – Почему еще не рассвело?

– Не понимаю, о чем ты! – огрызнулся Таса. – Что на тебя нашло? Рассвело больше часа назад!

У Глишича вырвался вздох.

– Господи, что со мной? – прошептал он. – Таса, кажется, я потерял зрение!

– Не пугай меня так, Милован. Ты что, ослеп?

Глишич посмотрел на свои руки – на ладони, на тыльную их сторону, поворачивая их туда и обратно. Перевел взгляд на друга, сидевшего напротив.

– Ох, нет, тебя я вижу прекрасно…

– Тогда в чем проблема?

Писатель снова посмотрел в окно и пробормотал:

– Н-но… на улице еще темно… Я ничего там не вижу!

Миленкович лихорадочно думал, что делать. Он сталкивался со случаями, когда люди внезапно слепли на некоторое время из-за шока, а порой травматический опыт вызывал другое физическое проявление – припадок. Но он никогда не слышал о том, что сейчас происходило с другом. Судя по всему, Глишич хорошо видел все в салоне кареты, но когда смотрел в окно, у него создавалось впечатление, что на улице еще не рассвело. Таса собрался приказать кучеру сделать остановку, но один из сопровождающих всадников выехал вперед и сделал это за него. Карета остановилась, Таса открыл дверь и спросил:

– Что случилось?

Всадник отсалютовал и взволнованно сказал:

– Вы должны это увидеть, господин секретарь!

– В чем дело?

– Вам нужно отпереть дверь тюремной кареты, – пробормотал он. – У нас проблема…

– Саванович? – озвучил Миленкович первое, что пришло в голову.

Всадник так резво покачал головой, что чуть не упал.

– Милован, не выходи, пока я не пойму, в чем дело, – беспрекословно приказал Таса. – Я не смогу позаботиться о тебе, мне нужно проверить, что там происходит.

Оказавшись на улице, Миленкович услышал непонятный вой, доносившийся со стороны кареты заключенного. Всадники расположились рядом с ней полукругом с тыла и переругивались между собой, но Таса не смог разобрать, о чем они говорили. Сквозь утреннюю дымку до него долетело лишь несколько ничего не значащих слов. Он понял, что придется своими глазами увидеть, что произошло в тюремной карете. Чем ближе Таса подходил, тем сильнее становился измученный вой, но от кого он исходил, определить пока не удавалось. Уже возле кареты Миленкович вынул ключ и дрожащими пальцами попытался открыть замок. Но тот промерз и затвердел. Далеко не с первой попытки ключ все же попал в отверстие навесного замка, только провернуться не смог. Миленкович подул на холодный металл, попробовал еще раз, и когда наконец преуспел – снял замок, схватился за дверную ручку и широко распахнул дверь. Всадники выставили винтовки, готовые в случае необходимости открыть огонь.

Один из охранников Савановича лежал на полу кареты на левом боку, его ноги время от времени подрагивали от судорог. Второй страж, прижавшись спиной к стене, в ужасе смотрел на коллегу широко раскрытыми глазами. В правой руке он крепко сжимал винтовку, от сильного хвата пальцы побелели. Когда он заметил, что дверь открылась, тут же рванул к спасительной свободе. Таса в последний момент успел увернуться, чтобы его не снесло будто локомотивом. Всадники проводили взглядом охранника, который побежал к обочине. Один из провожатых даже окликнул парня, но тот не остановился – видимо, не услышал – и перепрыгнул через овраг.

Таса отправил полицейского убедиться, что с коллегой все в порядке, а сам повернулся к охраннику на полу тюремной кареты. Ситуация не изменилась. Тогда Миленкович наконец посмотрел на арестованного. Несмотря на суматоху, Саванович, казалось, не осознавал, что вокруг что-то происходило. Создалось впечатление, что Кровопийца ни на дюйм не изменил своего положения с тех пор, как экипажи покинули Валево: голова по-прежнему касалась подбородком груди, веки были закрыты, словно он погрузился в глубокий, неестественный сон. Это резко контрастировало с тем, чего ожидал Таса, ведь он был уверен, что Саванович обязательно что-то предпримет, чтобы затруднить им путь до Белграда. Что же так напугало охранника? В отчаянных поисках ответа Таса схватился за дверную ручку и поставил правую ногу на первую ступеньку. В этот момент охранник на полу перевернулся на другой бок, уставился на Тасу и без звука с силой ткнул указательными пальцами себе в глаза. В ужасе Миленкович отпустил дверь и в растерянности прикрыл рот кулаком, в то время как по щекам охранника потекли две струйки крови. Это выглядело так, будто несчастный пытался добраться до мозга и вырвать оттуда образы, вызвавшие его состояние.

– Ты, – Таса указал на ближайшего всадника, – помоги мне!

Полицейский отработанным движением убрал винтовку за спину, схватился за луку, перекинул правую ногу через круп лошади, на которой сидел, и как раз в тот момент, когда коснулся земли, охранник в тюремной карете взревел во все горло, из-за чего лошадь дернулась и нога всадника застряла в стремени.

– Nein, nein… gib es ihm nicht… gib es ihm nicht…

Таса хорошо говорил по-швабски еще до того, как поехал учиться в Германию, поэтому ему не нужен был переводчик, чтобы понять, что полицейский твердил: «Нет-нет… Не давайте ему этого…» Кому и что не надо было давать? Парень явно находился в состоянии сильного шока. Миленкович зашел внутрь, чтобы попытаться спасти то, что еще можно было спасти, сомневаясь, что охранник когда-нибудь сможет снова увидеть лица своих близких. Скорее всего, он безвозвратно повредил глаза. Таса схватил охранника за запястья и попытался оторвать руки от лица, но у того будто проснулась сила десятерых. На помощь пришел всадник, они вдвоем потянули парня за руки, всеми силами стараясь удержать от дальнейшего членовредительства, и… увидели две зияющие дыры, наполненные кровью и студенистой стекловидной жидкостью. Охранник наконец расслабился и потерял сознание. Бой длился не больше минуты, может даже меньше, но у Тасы сложилось впечатление, что он целый час боролся с каким-то монстром. Он наклонился и приложил ухо к губам парня.

– Он жив? – спросил полицейский.

– Жив… Помоги мне связать его, чтобы он не причинил себе еще больше вреда.

Всадник завел руки потерявшего сознание охранника за спину, Таса накинул наручники, которые крепились к оковам на лодыжках.

– Итак. – Миленкович вытер пот со лба тыльной стороной ладони. – По крайней мере, мы обезопасили его от самого себя.

Таса снова посмотрел на Савановича, но тот по-прежнему ни на что не реагировал, словно его дух находился в другом мире. Тогда он вышел из кареты и сел на пороге.

– Приведите мне второго охранника.

Парень сидел в углу канавы, сжавшись, как животное перед нападением хищника. Коллеги забрали его винтовку и помогли подняться на ноги. Пока Таса ждал, чтобы допросить беглеца, появился Глишич.

– Что произошло?

Миленкович окинул друга взглядом с головы до ног и спросил:

– Как твое зрение, Милован?

– Отлично. Темнота рассеялась, пока я сидел в карете.

«Какое совпадение, – подумал Таса. – Глишич прозрел в тот момент, когда охранник выдавил себе глаза. Связаны ли эти два инцидента?»

Всадники привели сбежавшего охранника. Он был настолько слаб, что коллегам пришлось буквально нести его, потому что бедолагу не держали ноги. Таса подвинулся, парень сел на нижнюю ступень тюремной кареты и закрыл лицо руками.

– Ты можешь говорить? – Не дожидаясь ответа, Таса задал следующий вопрос: – Что произошло в карете?

Сперва было непонятно, услышал ли охранник Миленковича, но спустя минуту он заговорил:

– Даже если вы меня убьете, я не смогу объяснить, господин…

– Почему? Ты был внутри не один. Задержанный что-нибудь сказал или сделал? Он обращался к вам?

Охранник покачал головой.

– Простите, господин… ничего подобного… просто Сима рухнул на пол, словно от пули.

– Сима – это второй охранник, Симович, – объяснил Таса Глишичу.

– А ты? Как зовут тебя?

– Радосав, сэр… Радосав Танкошич.

– Хорошо, Радосав, охранник Симович говорит по-немецки?

– Сима? Знает ли он швабский язык? Да вы что, господин, он нашим-то едва умеет пользоваться!

– Нам придется пересадить его в нашу карету, – сказал Таса. – Но давайте для начала его перевяжем. Мы оставим его в Лайковаце. Там врач обработает и постарается залечить его раны. Только после этого мы сможем продолжить путь в Белград, иначе никак.

– А я, господин? – спросил Радосав.

– А что ты? – удивился Таса.

– Кто поедет со мной?

– Как кто? Саванович, разумеется.

Радосав встал на колени и сложил руки в молитвенном жесте.

– Не надо, господин, ради бога, умоляю вас. У меня жена и маленькие дети… Я не хочу снова в карету к этому злодею, лучше бросьте меня посреди дороги!

Таса посмотрел на друга, но тот мудро промолчал, видимо решив не вмешиваться в дела полиции, лишь отвернулся и поддел носком ботинка камень. Таса задумался, что делать, а Глишич отправил камень к обочине и высказал идею, избавляя друга от мук выбора.

– Саванович может ехать один…

– Что? Я правильно тебя услышал? – Глаза Тасы расширились, но было видно, что он почувствовал облегчение.

– Послушай, Таса, Кровопийца прикован цепью, и он не сможет никуда уйти… Ни одна птица не смогла бы сбежать из тюремной кареты, к тому же последний раз, когда я видел Савановича, не заметил у него крыльев. Кроме того, нас сопровождают шестеро всадников. А этот бедняга, – Глишич указал на Радосава, – после ужаса, свидетелем которого он стал, не принесет на посту охраны особой пользы.

– Да, господин, – сказал Радосав, – мне было там очень страшно.

Таса отошел в сторону и нервно начал ходить взад-вперед. В конце концов с его уст сорвалось ругательство.

– Хорошо, пусть оба охранника поедут с нами. Симовича мы оставим в Лайковаце, а вы поедете с нами в Белград.

Охранник чуть не подпрыгнул от радости и поблагодарил первого секретаря полиции. Но Таса перестал обращать на него внимание, подошел к тюремной карете и снова забрался внутрь. Еще раз проверил цепь, сильно потянув за нее, присел на корточки, скользнул взглядом по пленнику. Сава посмотрел на него с прищуром, на губах его появилась едва заметная улыбка. Таса быстро встал и покинул карету. Он вернул замок на место, запер его, несколько раз подергал – тот, к счастью, не открылся.

Первым к ним в карету принесли охранника без сознания и разместили там, где еще некоторое время назад спал Глишич. Вторым в карету направился конвоир Танкошич, но прежде Таса выхватил у него из рук винтовку и передал человеку, державшему поводья.

– Даже не думайте, что после того случая войдете к нам в карету вооруженным.

Глишич молча кивнул, одобряя решение друга, забрался в салон и сел напротив раненого охранника. Таса устроился рядом, а Танкошич – напротив, избегая смотреть в глаза представителю власти. Карета показалась такой маленькой, что в ней не хватало места для мужских ног.

– Это будет долгое путешествие, – пробормотал Глишич.

Таса покосился на него, словно хотел сказать, что это его вина.

Процессия снова тронулась, и у Тасы появилось волнение из-за того, что Саванович остался без сопровождения. Но Милован оказался прав: Сава не иллюзионист, чтобы вылезти через маленькое окошко с железной решеткой. Кроме того, за тюремной каретой следовали вооруженные всадники. И то, как Саванович смог напугать одного из охранников, находящихся рядом, вряд ли сможет повторить с шестью обученными воинами. В конце концов, Таса отдал приказ: расстрелять при малейшей попытке бегства. Даже если в этом случае придется доставить его в Белград мертвым. Но разве это имеет значение? Хоть Таса и предпочел бы доставить негодяя в тюрьму и предать суду за совершенные преступления, Кровопийца послужил бы примером и восстановил пошатнувшуюся репутацию полицейских, о которых в народе все чаще витали насмешки.

– Правильно ли я расслышал, что этот парень говорил что-то по-швабски? – Милован указал на раненого охранника.

– Да, точно, – сказал Танкошич. – По-швабски, не иначе.

– Ты будешь говорить только тогда, когда кто-то из нас обратится к тебе, ясно? – строго одернул его Таса.

Охранник поспешно кивнул, а Глишич продолжил:

– А ты, Таса, ты слышал, что он сказал?

Миленкович сделал вид, что не расслышал Глишича, хотя точно знал, что сказал спятивший охранник, но побоялся признаться в этом вслух, чтобы не отправиться в ту степь, откуда, как недавно сказал писатель, можно вернуться только на четвереньках, скуля как собака.

– Оставь это, Милован, – произнес Таса. – Сейчас главное, чтобы Симовичу оказали помощь как можно скорее и позаботились о его травмах, прежде чем переведут в Белград для дальнейшего лечения.

Глишич не позволил сбить себя с мысли.

– У меня есть веские причины задать тебе этот вопрос. Если парень напротив не сможет в точности передать, что сказал раненый охранник, то ты с этим справился бы легко, только почему-то не хочешь.

Таса Миленкович промолчал и вздохнул ровно в тот момент, когда Глишич подумал, что друг оставит услышанное при себе.

– Он сказал: «Не давайте ему… Nein gib es ihm nicht». Он повторил это несколько раз. Это о чем-то тебе говорит?

Глишич в задумчивости почесал подбородок и пожал плечами.

– Я не знаю… Кому и чего нельзя давать?

– Это ты мне скажи, – съязвил Таса. – Это ведь ты разговаривал со злодеем и знаешь его лучше, чем я.

– Ты снова хочешь поддеть меня? – буркнул Глишич. – Справедливости ради, я всего лишь слушал бессвязную его болтовню. И, пожалуйста, давай не будем возвращаться к этой теме, чтобы не спорить без надобности.

Друзья откинулись на спинку сиденья, но в воздухе все еще чувствовалось напряжение. Охранник, сидевший напротив, переводил взгляд с писателя на полицейского и обратно и явно не понимал, о чем они говорили.

До Лайковаца экипажи добрались спустя часов десять. Поездка прошла в основном в тишине, если не считать нескольких поверхностных бесед о погоде и размышлений, не застанет ли их врасплох снег на пути в Белград.

Процессия остановилась перед местным отделением скорой помощи, расположенным на первом этаже. Новость о поимке Савы бежала впереди них, поэтому жители Лайковаца быстро стеклись к двум экипажам и с любопытством их рассматривали. Всадникам пришлось удерживать зевак на расстоянии от тюремной кареты.

Таса вошел в здание, из трубы которого поднимался густой черный дым, и вернулся с двумя фельдшерами с импровизированными носилками. Танкошич помог вытащить коллегу из кареты и положить на носилки. Медики отправились в приемное отделение, за ними последовал Таса, чтобы объяснить врачу, что толкнуло парня на членовредительство, а Глишич с Танкошичем остались у кареты.

Среди собравшихся людей проскользнула фраза, что в карете находится Зарожский Кровопийца, и за ней последовал призыв к самосуду, который тут же подхватил народ.

– Отдайте его нам, чтобы мы восстановили справедливость!

Видя, что ситуация выходит из-под контроля, Глишич встал перед толпой и крикнул:

– Лайковчане! Зарожского Кровопийцу может судить только один суд – тот, что вершит правосудие именем князя! Злодей будет судим дважды: земным и Божьим судами, и на обоих получит самое суровое наказание за совершенные преступления. Из-за него уже пролито много крови, не нужно проливать ее снова. Разойдитесь, потому что у охраны есть приказ защищать его ценой своей жизни.

Глишич почувствовал на себе ядовитый взгляд зевак и пожалел, что оставил обрез в карете. Он никогда не применил бы его против невинных людей, но в данном случае оружие могло стать весомым аргументом в пользу его слов. Однако и их оказалось достаточно: люди отступили на несколько шагов, правда расходиться не собирались. Из здания скорой помощи вышел Таса Миленкович и сказал, что пора уезжать. Он посмотрел на толпу и, когда понял, что все под контролем, похлопал Милована по спине.

– Я бы сказал, что дипломатия дается тебе так же хорошо, как стрельба из обреза.

– Не так уж и много здесь было дипломатии, Таса, – нахмурился Глишич. – Всего лишь угроза толпе, и все. К счастью, смелых людей среди собравшихся не оказалось, иначе могло произойти что угодно. Я искренне надеюсь, что мы больше не остановимся до Белграда без острой необходимости.

– Согласен, Милован, только в крайнем случае и ради того, чтобы дать отдохнуть лошадям.

Глишич открыл рот, чтобы возразить другу, но тот его опередил, добавив:

– Я верю, что неожиданности обойдут нас стороной и остальная часть пути пройдет спокойно.

Как только они сели, кучер хлестнул лошадей кнутом, те заржали и потянули карету. Вскоре экипажи исчезли из виду, а рассказ о них переходил из уст в уста несколько дней, с каждым новым упоминанием приобретая все более мистический и зловещий оттенок. Некоторые клялись, что видели, как в окне кареты Саванович ухмылялся клыками крупнее волчьих, но это, конечно же, было далеко от истины.

Таса предложил охраннику одеяло и велел отдохнуть от пережитого потрясения, тот неохотно откинулся на сиденье, как Милован несколько часов назад, и задремал.

– Ничто так не бодрит, как хороший сон, – отметил Таса.

– Кто знает, что приснится этому бедолаге, – добавил Глишич. – В его положении, очевидно, понадобится время, чтобы оправиться от потрясения. Кстати, хочу тебя спросить: как думаешь, что Саванович хотел сделать с нами в том доме?

Таса ответил тихим спокойным голосом, что не соответствовало сказанному:

– Скорее всего, он бы обескровил нас до смерти. Возможно, сделал бы это, пока мы находились в бессознательном состоянии, но подозреваю, что он выбрал бы иной вариант и лишил нас жизни, когда мы пришли в себя. А после, полагаю, препарировал бы наши тела. В доме нашли две тетради под номерами тридцать девять и сорок. Обе имели одно и то же название: De hominis structure – «О структуре человека». В первой подробно описывалось вскрытие полицейского, погибшего, когда перевернулась наша карета, со всеми медицинскими наблюдениями и выводами. Та, что с порядковым номером сорок, была пуста – полагаю, он хотел записать в ней вскрытие второго полицейского. Также мы обнаружили сосуды с человеческими органами, погруженными в бренди.

– Можно ли сделать вывод по номерам тетрадей тридцать девять и сорок, что где-то хранится тридцать восемь других с описаниями тридцати восьми трупов?

– Боюсь, что ты прав, – вздохнул Таса. – Плохо, что мы не выяснили, где они. Вероятно, Саванович спрятал их в качестве меры предосторожности, потому что знал, что записи станут неопровержимым доказательством его преступлений. Но, похоже, его труды имеют и научную ценность. Как бы нам ни было трудно это признать, кажется, доктор Саванович был глубоко увлечен медицинскими исследованиями.

– Никогда бы не подумал, что человек может извлечь пользу из трудов помутненного рассудка, – возмутился Глишич. – Предполагаю, что ты передашь тетради Савановича профессионалам для интерпретации.

– Сначала их осмотрят наши люди. Я уже говорил, что речь не только о медицинских записях, но и о прямых доказательствах, которые будут представлены в ходе судебного разбирательства.

Глишич удовлетворенно кивнул и вздохнул.

– Будет нелепо, если труды Савановича внесут вклад в медицину.

Таса Миленкович провел рукой по волосам и почесал затылок.

– Неисповедимы пути Господни, Милован, а уж наши, человеческие, тем более. Постоянное стремление к прогрессу часто требует высокой цены, которую нам приходится платить. Раз уж мы затронули тему медицинской науки, расскажу об одном уголовном деле из Шотландии, которое произошло в конце двадцатых годов. В то время Эдинбург был одним из центров анатомических исследований в Европе. Шотландский закон предусматривал, что для исследований можно было получить только тела людей, умерших в тюрьме, жертв самоубийства или брошенных детей и сирот, которые погибли в результате несчастного случая. Следовало ожидать, что это вызовет огромный рост краж трупов, причем теми, кого насмешливо называли воскресителями. Нехватка тел для вскрытия усугублялась все более эффективными мерами по защите могил от разграбления. А прогресс, друг мой, не должен страдать.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но подозреваю, что расхитители могил стали больше интересоваться трупами, чем ценностями, которые могли там найти.

– Так и есть, Милован, – убивали двух зайцев одним выстрелом. И здесь мы подходим к делу двух Уильямов. Господа Бёрк и Хэр – ирландские поселенцы – по стечению обстоятельств поняли, что хирург Роберт Нокс щедро платит за, так сказать, более свежие трупы. Поняли они это благодаря скоропостижной смерти жильца по имени Дональд, который страдал от водянки, но умер, скорее всего, от цирроза печени – все знали, что он алкоголик. Поскольку бедолага был одинок в этом беспощадном мире, Бёрк и Хэр решили заменить его останки в гробу деревянным пнем примерно такого же веса, а труп продать хирургу. Нокс заплатил им огромную сумму в семь фунтов, что было намного больше, чем парни могли бы получить, усердно работая на канале, по которому транспортировался уголь.

Так два ирландца начали череду убийств: опаивали жертву виски, а затем накрывали подушкой, затыкая нос и рот руками, пока человек не задохнется. Никто не мог доказать, что их убили, ведь Бёрк и Хэр выбирали людей с подорванным здоровьем из-за постоянного пьянства, поэтому причины их смерти относили к естественным. Всего они убили шестнадцать человек, в том числе ребенка.

Глишич машинально погладил бороду.

– И что с ними случилось?

– Уильяма Бёрка признали виновным в трех убийствах, которые удалось доказать, и повесили. А его напарник наказания избежал, потому что согласился сотрудничать со следствием и благодаря этому получил защиту от судебного преследования. Их жен тоже оправдали, так что сполна за преступления заплатил только Бёрк. Остальные участники исчезли, никто не знает, как они провели остаток жизни. Тело Бёрка публично вскрыли на следующий день после казни, а скелет до сих пор выставлен на всеобщее обозрение. Этот и некоторые менее радикальные случаи кражи останков стали поводом для принятия указа, который законодательно позволял врачам, хирургам и студентам-медикам использовать для исследований трупы, на которые после смерти никто не претендовал. В основном это касалось тех, кто умер в больницах, тюрьмах или жил в ночлежках.

– А что случилось с доктором, который покупал у Уильямов трупы?

– Об этом есть другой прецедент – видишь ли, Милован, с самого начала процесса подозревали, что доктор Нокс прекрасно знал, откуда берутся трупы, предоставленные ему Бёрком и Хэром, и что он даже подстрекал их к совершению преступлений. Но прогресс, как я уже сказал, бесценен, а врач – неприкасаем для судебной власти, поэтому Нокс все-таки продолжил проводить свои вскрытия.

Глишич вздохнул и закатил глаза.

– Слава господу, мы избежали участи этих несчастных.

– Да, Милован, но были близки к тому, чтобы стать трупами для медицинского вскрытия, или что там делал Саванович. И знаешь, я рад, что прогресс в нашей стране идет гораздо медленнее, потому что мы находимся в глубинке Европы и даже такие преступления у нас пресекаются.

– Скажи, а ты в своей практике сталкивался с чем-то подобным?

– Нет, сам лично такие дела я не расследовал, но слышал историю о некоем Любисаве из Трески, который примерно в то же время, что и Бёрк с Хэром, грабил могилы в Белградском пашалыке, в основном в деревнях вокруг Крагуеваца и Чачака. Ходили слухи, что Любисав прошел путь от обычного расхитителя могил до воровства трупов, хотя никто не знал, для чего он это делал. Когда его схватили турки, то быстро насадили на кол в страхе, что парень находился во власти Кормоза, слуги нечестивого существа из подземного мира. Турки верили, что после смерти души могут превращаться в существ, подобных Кормозе, и становиться беспокойными духами, которые бродят по земле и пьют кровь людей.

Писатель трижды перекрестился.

– Вот шайтан, умеешь ты подбодрить.

Миленкович цинично улыбнулся.

– Мы могли бы скоротать время за более веселыми темами, но, похоже, у нас не получится избавиться от впечатлений о пережитом.

– Кстати о впечатлениях. – Глишич повернулся к окну. – Скажи, я снова сошел с ума или на улице происходит что-то… необычное?

Таса посмотрел в окно справа от себя и сначала не понял, что смутило друга, но, когда пригляделся к пейзажу вокруг, заметил, что тени деревьев лежали под неестественным углом – не так, как должны были падать от солнца, пробивающегося сквозь облака. Тени вытянулись и смотрели в противоположном направлении, как будто солнечный диск уже находился на западе. Таса повернулся к Глишичу.

– Если ты сумасшедший, то и я тоже. А я не слышал, Милован, чтобы два человека сходили с ума одновременно.

Глишич посмотрел в окно со своей стороны и не заметил странностей, о которых сказал Таса. Тени там были короткими, потому что солнце только что прошло зенит. Он посмотрел на пейзаж справа и пробормотал:

– Черт, Таса, напомни-ка, с какой стороны кареты сидит Саванович?

– Справа… – еле слышно ответил Таса.

Милован откинулся назад и закрыл глаза. Сосчитал до десяти и посмотрел в окна еще раз – все осталось прежним. Вот только лошади, запряженные в карету, возбужденно заржали и потянули экипаж быстрее, переходя в бешеный галоп. Таса и Милован подскакивали на ухабах, а кучер пытался обуздать животных. Издалека донесся волчий вой, от которого по спине побежали мурашки.

Охранника, ехавшего с ними, не разбудили ни вой, ни бешеная скачка, словно все это его лишь сильнее убаюкивало. Над головой охранника лежал чемодан с «паркером», Глишич обрадовался было, что оружие рядом, но вспомнил, что в нем нет патронов. Он выругался на себя за халатность и понадеялся на заряженный револьвер Тасы и что друг без колебаний воспользуется им, если возникнет необходимость. Вой раздался совсем близко, и слышалось в нем что-то такое… Это был не просто вой зверя, преследующего добычу, это был протяжный крик скорби из-за потери близкого члена стаи, и Глишич понял, кого волки оплакивали. Их карету преследовали не звери, нападающие на беззащитный скот на пастбище, а двуногие нечестивые души, которые выползли из самого ада и бросились за ними в погоню.

Карета продолжала набирать скорость, из-за чего Таса и Милован болтались в ней как куклы, умудряясь не дать охраннику свалиться на пол. Оба кучера схватились за поводья покрепче, потянули на себя изо всех сил, и наконец, метров через сто, лошади замедлили ход. Таса и Милован вернулись на свои места, а охранник проснулся, вскочил, прокричал: «Сарос… Са-а-аро-о-с!» и рухнул обратно на сиденье с широко раскрытыми глазами и сбившимся дыханием от ужаса, увиденного во сне. Глишич уставился на тени за окном – их края становились все более неровными, словно какая-то безумная сила пыталась оторвать их от земли. Неравный бой с загадочным противником длился недолго, тени в итоге отступили, и все вернулось в некую нормальность. В тот же миг экипажи полностью остановились.

Таса и Милован выбежали из кареты с разных сторон, к ним подъехал всадник в капитанской форме и спросил, все ли в порядке.

– Вой… Вы слышали этот вой? – выпалил Таса.

– Не понимаю, о чем вы, господин секретарь.

Таса обеспокоенно посмотрел на всадника.

– Ну… лошади ведь чего-то испугались. Может быть, волчьего воя…

– Все возможно, господин секретарь, – сказал капитан, нисколько не убежденный.

– Давайте продолжим путь, – нарушил Таса неловкое молчание и вернулся в карету.

Охранник выглядел заметно спокойнее, только дыхание его оставалось учащенным и поверхностным.

– Мне привиделось странное, господин, – прошептал он.

– Это был всего лишь сон. – Миленкович похлопал парня по руке. – Не волнуйся, тебе просто приснился плохой сон, и все.

Охранник недоверчиво посмотрел на первого секретаря, и Таса почувствовал, что ему не удалось обмануть парня. Ложь должна была оказать успокаивающее действие, но тот, кому она предназначалась, не смог ее принять.

К счастью, до Белграда ничего необычного больше не происходило, и Таса почувствовал огромное облегчение, когда увидел, что они приближаются к «Главняче».

У Глишича, наоборот, появилось стойкое чувство, что на этом странные вещи, связанные с существом по имени Сава Саванович, не закончились. Ведь когда охранник кричал «сарос», писатель полагал, что его устами говорил Сава, хотя не мог понять, что это значило. Возможно, это было чье-то имя…