Глишич воспользовался временем до назначенной встречи, чтобы сменить в посольстве парадный фрак на более удобный пиджак и надеть кобуру с обрезом, а в ресторане заметил, что японский чиновник тоже переоделся в гражданскую одежду элегантного покроя.

В «Уилтонсе» им выделили отдельное помещение, предназначенное для частных встреч, и предложили меню с отличным выбором дичи. Во время обеда собеседники завели непринужденный разговор на общие темы, но японский джентльмен был неразговорчив и сдержан, поэтому неудивительно, что именно Пиготт начал объяснять обстоятельства, которые привели к этой встрече.

– Господин Ямагата родился в семье самураев касты японских воинов. В молодости он принимал активное участие в делах тайной организации, которая хотела свергнуть режим сёгуната Токугавы. Ямагата командовал военизированным формированием, созданным в некоторой степени по западным стандартам, а во время революции 1867 и 1868 годов был штабным офицером. После падения Токугавы новые лидеры Японии отправили Ямагату в Европу изучать местные военные системы.

– Но как господин Ямагата связан с половиной флорентийского дублета Микеланджело? – нетерпеливо спросил Глишич.

Пиготт посмотрел на него с раздражением и открыл рот, чтобы ответить, но вместо него это сделал сам Ямагата:

– Если позволите, господа… В Европе я провел достаточно времени, чтобы выучить немецкий и английский языки, и, должен признаться, меня глубоко впечатлила прусская военная организация и доктрина, поэтому, вернувшись на родину, я выступил за модернизацию недавно созданной японской императорской армии.

Голос Ямагаты был глубоким и теплым. Глишич с удивлением отметил, что этот японец говорил по-английски лучше, чем королева Англии.

– Некоторое время я занимал пост военного министра, но это не так важно. Будучи начальником Генерального штаба, я возглавил нашу модернизированную Имперскую армию против восстания в Сацуме[27], которое, к моему сожалению, поднял один из моих бывших коллег-революционеров Сайго Такомори. В конце войны мне принесли его отрубленную голову. Я приказал ее вымыть, чтобы помедитировать о павшем герое. Эти события и моя рекомендация императору Мэйдзи написать «Императорский указ для солдат и матросов» и тем самым сформировать наши сухопутные и военно-морские силы привели к тому, что император назначил меня на должность суперинтенданта императорского казначейства. Должность носит церемониальный характер, но занять ее – необыкновенная честь. У меня появилась возможность каждые две недели посещать сокровищницу в Киото, где хранятся все подарки иностранных чиновников, посетивших Японию за последние несколько столетий. А поскольку я особенно интересовался искусством эпохи Возрождения с тех пор, как увидел первые картины и скульптуры в Европе, записная книжка Микеланджело меня полностью очаровала.

Ямагата замолчал и слегка покраснел, будто ему стало стыдно, что он так долго говорил о себе.

– Продолжайте, пожалуйста, – сказал Миятович.

После небольшого колебания японец так и сделал:

– В блокноте Микеланджело текста оказалось больше, чем рисунков, что выглядело необычно. В основном там описывались эксперименты по подготовке основы и смешиванию красок для фресок, размышления о математических задачах, много геометрии и эссе о… хм… совершенстве и красоте мужского тела. Было несколько архитектурных эскизов и удивительное количество сонетов: целых девятнадцать. Кажется, молодой маэстро был тайно и несчастливо влюблен в кого-то из окружения Леонардо.

Японский чиновник молча посмотрел на лица собеседников. Он не стал добавлять очевидное: в окружении Леонардо не было женщин.

– Господин Ямагата, – воспользовался паузой Глишич, – вы видели в той записной книжке страницу, похожую на эту?

Он вытащил из внутреннего кармана сложенный лист бумаги с символами, срисованными с половины флорентийского дублета Леонардо, развернул его на столе перед собой и подвинул ближе к Ямагате. Японец взял бумагу, рассмотрел ее и коротко кивнул.

– Да.

– А вы, – осторожно начал писатель, – сможете вспомнить знаки на той странице?

– Конечно. Я видел записную книжку так много раз, что запомнил до мельчайших подробностей и эту, и все остальные страницы.

– Могли бы вы изобразить символы, похожие на эти, из записной книжки Леонардо?

Аритомо посмотрел Глишичу в глаза.

– Конечно, – повторил он и перевел взгляд на Пиготта. – Вы нам поможете? У вас есть под рукой письменные принадлежности?

Сэр Фрэнсис не стал медлить, взял со стола небольшой медный колокольчик и с его помощью позвал официанта. Тот появился мгновенно, будто ждал за дверью, чтобы не пропустить этот звук, и буквально через минуту выполнил просьбу – принес несколько листов бумаги. К ним Пиготт положил на стол перьевую ручку, достав ее из внутреннего кармана пиджака.

Ямагата коротко кивнул в знак благодарности, взял ручку, сосредоточился и начал рисовать изящные, уверенные, широкие мазки: без малейшего колебания, без единой паузы или намека на сомнение. Совсем скоро появился готовый рисунок, и Глишич положил его рядом со своей копией страницы из записной книжки Леонардо. Символы оказались одинаковыми, только располагались иначе. Ни сами по себе, ни в сочетании расположения на обоих листах символы не принесли понимания их значения. Тем не менее писатель почувствовал прилив надежды в груди, ему показалось, что он впервые получил преимущество над таинственным противником. В отличие от него, благодаря фотографической памяти Ямагата Аритомо, Глишич получил в распоряжение полную головоломку, загадку, которая причинила столько зла!

– Господин Ямагата, – Миятович наконец задал вопрос, который следовало задать гораздо раньше, – как случилось, что записная книжка Микеланджело исчезла из императорской сокровищницы?

Японец вздохнул.

– Ее украли, господин Миятович. Украл один из клерков, отвечающий за периодическую инвентаризацию. Когда я обнаружил пустое место в витрине, где лежала записная книжка, – сразу поднял тревогу. Мы быстро сузили круг подозреваемых и нашли виновника, но было уже поздно: он отдал ее офицеру британского корабля в обмен на большое количество золота. Так мы поняли, что заказчик кражи находится где-то в Англии, и я лично направился сюда, чтобы найти записную книжку и вернуть туда, где ей место.

– А что случилось с этим жадным клерком? – спросил Глишич.

Лицо Ямагаты потемнело.

– Его отвезли в Судзугамори[28], чтобы казнить. Его забили кнутом до смерти. Формально его преступлением было воровство, но отягчающим обстоятельством стал ущерб, нанесенный имуществу и чести императорской семьи.

Ямагата на мгновение замолчал, сунул руку под пиджак и положил на стол перед собой слегка изогнутый меч в деревянных ножнах, длиной чуть больше полуметра.

– Моя задача – вернуть украденный блокнот в Киото. В противном случае мне, как потомку самурайского рода, останется совершить сеппуку этим вакидзаси, несмотря на то, что этот ритуал был формально запрещен чуть более двух десятилетий назад.

Японец наполовину вытащил клинок – на стали блеснул свет от ламп – и, вернув обратно в ножны, убрал в потайное место под пиджаком.

Складывая бумагу с символами из обеих частей флорентийского дублета, Глишич смотрел на японца с некоторым благоговением.

После обеда собеседники обменялись адресными карточками, чтобы поддерживать связь, и расстались перед рестораном. Чедомиль сдержал обещание и повел Глишича на прогулку по паркам в центре Лондона. Пока они шли по Серпантину, дождь то начинался, то прекращался, и Глишич понял, что перестал его замечать. Здесь, в безукоризненно благоустроенном ландшафте Гайд-парка, у озера, казалось, что ты находишься вдали от шумного города, в тихом оазисе.

Прогулка с необычайно молчаливым дипломатом способствовала размышлениям.

– Что такое… сеппуку? – наконец спросил писатель.

– Ритуальное самоубийство, – коротко ответил Миятович.

– Я так и понял, когда увидел меч Ямагаты.

– Вакидзаси, – поправил его дипломат. – Чрезвычайно острый и смертоносный меч. Обычно в комплекте с ним идет более длинное лезвие – катана. Вместе они создают дайсё. Я уверен в том, что катана господина Ямагаты где-то рядом. Так же, как и в том, что он применит оружие, если у него будет шанс.

– Надеюсь, не против себя, а против злодея, который все это начал.

Миятович пожал плечами и остановился на берегу, глядя на уток в озере.

– Похоже, мы наконец-то немного приблизились к раскрытию его личности.

– Хочешь сказать, что у нас теперь есть полная головоломка из флорентийского дублета, в то время как у нашего неизвестного противника все еще только половина? – спросил Глишич.

– Верно.

– Но как мы собираемся разгадать эту загадку, Чедомиль? Я не специалист ни по шифрам, ни по старославянским символам, и ты, думаю, тоже.

– Это большой город, – Чедомиль улыбнулся. – Не волнуйся, мы найдем того, кто направит нас туда, куда нам нужно.

После двухчасовой прогулки Глишич вернулся в гостевой дом вдовы Рэтклиф, где его ожидало письмо с богато украшенным приглашением на шелковой бумаге и посланием от Брэма Стокера.

«В субботу 16 марта 1889 года театр “Лицеум” рад пригласить вас на спектакль, посвященный 300-летию пьесы Уильяма Шекспира “Макбет” с Генри Ирвингом и Эллен Терри в главных ролях. Начало в 19:00. После выступления для обладателей этого приглашения (действительного на двоих) в “Лицеуме” будет организован торжественный прием. Вечерний туалет обязателен».

Сообщение Стокера гласило:

«Дорогой друг!

Вы окажете нам особую честь, если в субботу днем перед юбилейным спектаклем “Макбет” в “Лицеуме” посетите нас в нашем доме на Террасе Св. Леонарда, 18. После чаепития мы вместе отправимся в театр.

Ваше подтверждение этого визита принесет нам огромную радость!

С уважением, Ф. и Б. Стокер».

Обрадованный приглашением, Глишич без колебаний написал короткое сообщение для Стокеров: подтвердил, что придет на чай в назначенное время, и сообщил, что на спектакле с ним будет близкий соратник и недавний друг – Его превосходительство Чедомиль Миятович. Немного подумав, он добавил к посланию предложение отправить аналогичное приглашение в «Лицеум» господам Аберлину и Риду из столичной полиции, с которыми он имел удовольствие работать в последние дни и которые могли бы быть полезны Стокеру в изучении характера будущих героев нового романа. Глишич запечатал конверт и попросил миссис Рэтклиф немедленно отправить его по адресу Стокеров.

Послезавтра он встретится с новыми английскими друзьями, и у него будет возможность стать свидетелем выступления величайшего в мире актера в одном из самых известных театров Европы. Это будет более чем приятная смена обстановки после тоскливых и мрачных событий, которые выпали на его долю в британской столице.

Стокеры жили в доме с цокольным и мансардным этажами. Красивый белый фасад с большими окнами и балконом под навесом выходил на улицу Святого Леонарда. Ровно в пять часов Глишич и Миятович вышли из карет на тротуар перед белым деревянным забором и входной дверью, к которой вели три ступени из коричневого камня. В руках они держали подарки. Следуя рекомендации Чедомиля, писатель заказал для хозяйки дома, миссис Стокер, огромный букет розовых тюльпанов, которые, согласно действующим правилам флористики в светской жизни Британии, означали выражение крепкой дружбы. Для самого Стокера Чедомиль выбрал коробку превосходных сигар с Вест-Индских островов, которые можно было найти только в знаменитом Большом сигарном салоне, а юному Ирвингу Ноэлю купили калейдоскоп и набор оловянных солдатиков, привезенных из Германии. Сербы позвонили в колокольчик, дверь открыла девушка в униформе горничной, с аккуратно зачесанными под белым чепчиком волосами, в темно-синем платье с высоким воротником, украшенном белым льняным фартуком.

Горничная провела гостей по короткому коридору в холл – навстречу им уже спешил Брэм Стокер, его идеально начищенные черные туфли скрипели по полированному паркету.

– Господин Глишич! Какое удовольствие! Эйда, пожалуйста, заберите у господ пальто! Вы, я полагаю, Его превосходительство…

Чедомиль официально щелкнул каблуками, а Глишич вручил горничной букет, немного смутившись, снял пальто и поклонился Стокеру.

– Миятович. Чедомиль Миятович, господин Стокер. Это большая честь находиться в вашем доме. Господин Глишич рассказал мне о вашем героическом поступке, когда вы вместе возвращались с континента.

По лестнице, ведущей со второго этажа, спустилась другая служанка, одетая так же, как Эйда.

– Мэри, – обратился к ней хозяин, – помоги Эйде убрать пальто, шляпы, трости и перчатки джентльменов… Что это за подарки? – повернулся он уже к гостям. – Не надо было, господа, в самом деле! Для меня большая честь оказать вам гостеприимство, хотя бы на такое короткое время. Пожалуйста…

Втроем они проследовали в просторную гостиную на первом этаже, там их встретила, сияя улыбкой, Флоренс Стокер в бордовом шелковом платье. Глишич и Миятович по очереди поцеловали ей руку, и писатель, слегка покраснев, вручил роскошный букет.

– Это вам, дорогая леди Стокер.

Флоренс приняла букет и, чуть отстранив от себя на вытянутых руках, посмотрела на цветы с восхищением.

– Господин Глишич… Изумительно! Эти тюльпаны прекрасно освежат дом. Эйда?..

Горничная забрала у Флоренс Стокер букет и унесла, чтобы найти для него подходящую вазу. Со стороны лестницы донеслись торопливые шаги, и в гостиную ворвался опрятно одетый мальчик лет десяти, с рыжими волосами и румяными щеками, как у отца.

– Ах, юный господин. – Миятович протянул две коробки, завернутые в цветную бумагу. – Сможете ли вы угадать, какой из этих подарков предназначен вам?

Мальчик посмотрел на коробки, в глаза Миятовичу и заметил улыбку сквозь усы.

– И то и другое! – выпалил он, в мгновение ока выхватил подарки из рук гостя и убежал в коридор.

– Ноэль! – укоризненно крикнула Флоренс, но Миятович только махнул рукой.

– Он всего лишь ребенок, дорогая госпожа. Пусть, пусть наслаждается и радуется, пока еще может. Настанет время, когда магия детства потеряет над ним свою власть, тогда у него останутся только воспоминания о таких вот радостных моментах.

Глишич осмотрелся. Напротив окна располагался большой камин, в нем уютно потрескивал огонь. Над каминной полкой, заставленной различными статуэтками – сувенирами из путешествий Стокеров, – висело овальное горизонтальное зеркало в деревянной раме, а над ним, под углом, – пейзаж с мотивами охоты на оленей. Стены были тускло-зеленого цвета, а со светлого потолка спускалась хрустальная люстра. Возле камина стояло удобное кресло, рядом с ним – широкий диван с мягкой обивкой, сбоку от него на стене разместились несколько портретов и еще одно большое зеркало, создававшее иллюзию, что пространство намного больше, чем есть. Паркет покрывал большой ковер с восточными мотивами, в воздухе витал приятный запах табака. С другой стороны от портретов стену полностью закрывали книжные шкафы, где хранились первые издания произведений Стокера, Диккенса, Теннисона, сестер Бронте, французских писателей и греческих классиков.

Гости устроились на диване, Стокер сел в кресло, а его жена – за столик у окна, где стояли два подноса: с чайником и чашками и – фарфоровый – с печеньем с джемом и кремом.

– Спасибо за пунктуальность, господа, – сказал Стокер, когда Эйда (или Мэри – их было трудно отличить) подала им чай. – Вы уже увидели практически всех членов нашей семьи, за исключением повара Мины и моего брата Джорджа, который обычно живет с нами, но вчера вынужденно отлучился в Дублин по семейным делам. Надеюсь, вы встретитесь с ним на следующей неделе, когда он вернется. Представление начинается в семь, до Ковент-Гардена нам ехать около получаса. Сегодня поистине великий юбилей – трехсотый спектакль обновленного «Макбета», – и все должно пройти без проблем.

– Должен сказать, что поражен этим числом, – заметил Глишич. – В нашем Национальном театре обычно после премьеры проходит еще два-три повтора. Только чрезвычайно популярные произведения удостаиваются больше дюжины спектаклей.

– О, расскажите нам о вашем театре! – воскликнула Флоренс. – Мы ничего о нем не знаем, а ведь могло так случиться, что «Лицеум» приехал бы туда по вашему приглашению, если бы Генри не взял к тому моменту на себя обязательство в Америке.

– Ух, – Глишич нахмурился, принимая у служанки чашку с подноса. – Я не уверен, что вам это будет интересно. Но хорошо. Хм. Национальный театр основали всего двадцать лет назад. До этого представления в Белграде обычно проходили в залах больших таверн и ресторанов, чаще всего «У королевы Англии» – необычное совпадение названия, – на складе Таможни и в других импровизированных местах. Эту практику прервал наш прежний князь Михаил Обренович. Говорят, что после одного представления в неудовлетворительных условиях он заявил: «Я построю для вас свой театр, такой, что понравится всем». Вместе с Государственным советом он определил место для здания театра и инициировал сбор пожертвований на строительство, внеся первые пять тысяч дукатов. К сожалению, он не дожил до начала стройки, поскольку в том же году его убили. Первый камень в фундамент театра заложил его преемник, принц, а ныне король Милан – вернее, уже бывший, ведь недавно он уступил трон сыну. Строительство завершили в январе 1869 года, здание может вместить восемьсот человек, что странно, ведь во всем Белграде едва ли больше двадцати пяти тысяч жителей.

– Если позволите, – вмешался Миятович, отхлебнув чая. – В то время Белград напоминал большую деревню, которая только перешла от османской к европейской цивилизации. Тогда была эпоха больших перемен. В сербской столице на тот момент жили представители новых классов: купцы, чиновники, солдаты. Все приспосабливалось к западным вкусам. Люди пили игристое вино и бозу[29], танцевали коло[30] и вальсы. Театр с европейскими традициями начал завоевывать все больше и больше сторонников в нашей стране.

– Это здание стало настоящим архитектурным чудом для нас, – закивал Глишич. – Его спроектировали по образцу итальянских театров: говорят, что оно похоже на миланский «Ла Скала». Все оборудование для сцены и интерьера заказали из Вены. Но уже через несколько лет там пришлось делать ремонт: оказалось, что сцена слишком мала, не хватало шкафов для массовки, кладовой для мебели и декора… На отделку не пожалели средств. Поверхности лож, колонн, потолков покрыли декоративной штукатуркой и позолотой. Посередине потолка, под вентиляционной розеткой, повесили большую люстру. Освещение зрительного зала, сцены, гримерки, кладовой – все работает от газовой установки, расположенной совсем рядом со зданием театра.

– Но, – сказал Стокер, – этот театр ставит только пьесы ваших местных писателей или там играют еще и классику и переводные пьесы?

– Первый спектакль в новом здании поставили местный и на сербскую тему: «Посмертная слава князя Михаила». В спектакле приняли участие самые громкие имена сербского актерского мастерства того времени: Мария Еленска, Адам Мандрович, Мара Гргурова, Тоша Маркович… Понимаю, что для вас эти имена ничего не значат, но нашу публику тот спектакль поразил, особенно когда ведущий в маске и костюме князя Михаила пересек сцену верхом на лошади. Поскольку национальное самосознание в то время только зарождалось, местные пьесы посвящали национальным темам и трагедиям, навеянным средневековой и новейшей историей. Постепенно выяснилось, что публике нравятся спектакли с пением: она с удовольствием ходила на постановки наших писателей с музыкальным сопровождением таких композиторов, как Стеван Мокраняц или Даворин Йенко. Сегодняшний руководитель Национального театра Милорад Попович Шапчанин надеется, что нам удастся создать в театре сильную оперную труппу.

Конечно, перевод с иностранных языков был и остается востребованным, поэтому в театре подготовили и спектакли Софокла, Шекспира, Мольера, Гольдони. Однако, учитывая огромное количество постановок и их немногочисленные повторы, сложно говорить о какой-либо серьезной режиссерской работе.

Актеры учат текст и полагаются в первую очередь на суфлера, а ведущие артисты стараются за несколько репетиций отрепетировать с коллегами основную мизансцену. В нашей стране ее чаще всего выполняют в патетическом, романтическом стиле, в типичных декорациях с несколькими вариантами. Первое время актеры выступали в собственных костюмах и даже получали за это небольшую надбавку к зарплате. Лишь позже они стали заказывать театральные костюмы, правда в основном однотипные…

Глишич замолчал, сделал глоток чая и заметил, что Брэм Стокер слушал его с большим интересом.

– Видите ли, – сказал Стокер, – в этом отношении Генри перестроил и реорганизовал наш театр так, что он функционирует как сложная, но эффективная машина! Его постановки представляют собой концерты, в которых Генри является одновременно солистом и дирижером. Он принадлежит к школе режиссеров-самодержцев и на первой репетиции читает пьесу вслух именно так, как задумал ее поставить, отмечая физические особенности, которые планирует увидеть. После знакомства с актерским составом он отрабатывает один акт в день и репетирует весь день без перерыва, обучая актеров всем аспектам игры. Следующим этапом проходит половину акта в день, чтобы уделить внимание деталям. И в завершении идут костюмированные репетиции, чтобы максимально приблизить постановку к идеалу для вечера премьеры. Даже самая маленькая роль и самый маленький физический акт на сцене, пусть и без слов, репетируются так, чтобы они выглядели своевременными. Ничто не оставляется на волю случая.

Стокер на мгновение замолчал, открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но его опередила Флоренс:

– Сегодняшнее мероприятие, господин Глишич, принесет вам много пользы! Вы сможете заглянуть за кулисы такого успешного театра, как «Лицеум», а техническое и художественное исполнение спектакля наверняка вдохновит вас на внесение новшеств и изменений в работу вашего театра в Белграде. Тем более что сегодня вечером будет «Макбет» – спектакль, имеющий в «Лицеуме» собственную интересную историю!

– Так и есть, – вклинился Стокер и кивнул горничной, чтобы та налила всем чай. – Можно сказать, что история «Лицеума», партнерство Генри Ирвинга и нашей первой актрисы Эллен Терри делятся на период до постановки «Макбета» в прошлом году и после нее. Я думаю, что это самая важная из всех наших постановок, если судить по тому, как много сил и идей мы в нее вложили, и по дискуссиям, к которым она привела.

Флоренс Стокер налила немного молока в свою чашку и взяла печенье с подноса на журнальном столике.

– Возрождение этой пьесы произошло в поворотный момент выдающейся карьеры Ирвинга и при этом бросило фундаментальный вызов традиционной интерпретации «Макбета», – сказала Флоренс. – Прошлый год ознаменовался пиком успеха Генри и оказался где-то между прологом и антикульминацией, как сказали бы в литературе. Ирвинг сыграл много шекспировских ролей: Гамлета, Макбета, Отелло и Ричарда III – еще в те времена, когда директором «Лицеума» был Езекия Бейтман, а после его смерти – жена Бейтмана Синди Фрэнсис. Когда театр возглавил Генри, Ирвинг играл Гамлета, Шейлока, Отелло, Яго, Ромео и Мальволио. В настоящее время он признанный лидер английской сцены и главный последователь Шекспира на ней. Эллен играла с ним во всех пьесах Шекспира в «Лицеуме» и благодаря этому стала самой популярной актрисой современности.

Стоило Флоренс закончить предложение, как ее речь тут же подхватил Стокер. Глишич изумился, насколько хорошо оба супруга понимали друг друга и мыслили как одно целое.

– Для открытия тринадцатого сезона управления «Лицеумом» Генри рассматривал и другие пьесы: «Как вам угодно», «Буря», «Юлий Цезарь» – но передумал, потому что в них не нашлось подходящей роли для Эллен, а главные мужские роли были недостойны ведущего актера Англии. То, что Генри в конце концов остановил выбор на «Макбете», одни посчитали смелостью, другие – глупостью. Не в его пользу сыграло несколько факторов. Прежде всего, роль леди Макбет. В том виде, в каком она была представлена изначально, она совершенно не соответствовала величию и таланту мисс Терри. Но более важный фактор состоял в том, что тринадцать лет назад Генри уже ставил новую концепцию «Макбета» в «Лицеуме» под руководством Бейтманов и встретил всеобщее неодобрение критиков. Ту же реакцию он рисковал получить на пике карьеры, когда не мог позволить себе потерпеть неудачу. Однако несколько обстоятельств помогли «Макбету» Генри 1888 года добиться большего успеха, чем «Макбету» 1875 года. Как управляющий, он теперь имел полный контроль над всеми элементами постановки и вложил в пьесу гораздо больше денег, чем Бейтман. К тому времени он собрал труппу гораздо лучше предшественника, и Эллен играла леди Макбет превосходнее, чем дочь Бэйтманов – Изабель. Вдобавок если тринадцать лет назад Генри был всего лишь интересным новичком, то сейчас он прочно занял трон – посещение «Лицеума» превратилось из случайной прихоти в постоянную моду. Так что даже если публика не соглашалась с его интерпретацией «Макбета», то, по крайней мере, она ее ожидала.

– Но самое главное, – перехватила рассказ миссис Стокер, – Генри был твердо убежден в том, что правильно интерпретирует пьесу и что Эллен способна сыграть леди Макбет такой, какой ее видит он. Через несколько часов вам предстанет его версия Макбета – морального труса с чрезмерно развитым воображением, который думает об убийстве Дункана задолго до встречи с ведьмами, а Эллен покажет леди Макбет как женственную и преданную жену. Можно догадаться, сколько споров это вызвало у публики, привыкшей к героическому Макбету, сбитому с пути вещими сестрами и мужественным любовником жены. Несмотря на отказ критиков принять постановку, Генри и Эллен были уверены, что их интерпретация Шекспира точна, и тот факт, что сегодня вечером состоится трехсотый спектакль, безусловно дает им на это право!

– Миссис Стокер, – Глишич покачал головой, ставя чашку на журнальный столик, – когда мы разговаривали в поезде, мне показалось, что у вас не так много приятных слов для мистера Ирвинга. И вот теперь вы говорите, что целостность его актерского видения и умелое управление прославляют его до небес. Или я ошибаюсь?

Флоренс посмотрела на мужа и кивнула писателю, подарив теплую улыбку.

– Туше, господин Глишич. Вы абсолютно правы. Но я, в отличие от моего дорогого Абрахама, могу отделять настоящую личность Генри от профессиональной. На сегодня он лучший актер на английской сцене, но это не делает его лучше, когда речь идет о ключевых человеческих качествах. Генри Ирвинг – хитрый злодей, безжалостный к тем, кто от него зависит, милый к тем, без кого не может жить, и сюда я отношу не только тебя, Брэм, но и бедную Эллен. В конце концов, господин Глишич, вы скоро убедитесь в этом сами.

Из коридора донесся звонок, и Мэри (или Эйда) вошла в гостиную.

– Простите, сэр, мадам. Заказанные экипажи прибыли.

Стокер хлопнул руками по коленям и встал с кресла.

– Джентльмены, надеюсь, вы отдохнули. После спектакля будет торжественный прием с обслуживанием официантами, но до этого придется потерпеть несколько долгих часов.

Пришло время ехать в «Лицеум».

О, какое это было зрелище!

Из зала писатель вышел с легким головокружением. Среди шума и суеты в огромном вестибюле, где их ждал банкет и где поздравляли участников труппы «Лицеума», Глишич пытался разобраться в клубке впечатлений, настолько его ошеломивших.

На двух экипажах они доехали от Веллингтон-стрит до Ковент-Гардена и вышли перед великолепным зданием театра напротив крыльца с шестью огромными колоннами. Но вошли не здесь: Стокеры проводили сербов к небольшому служебному входу примерно в десяти метрах вниз по улице. Брэм с большим энтузиазмом провел Миятовича и Глишича по коридорам и лестницам, показывая помещения и мастерские, без которых «Лицеум» не был бы тем, чем являлся сейчас: кабинеты администрации на первом этаже; гримерки для членов труппы и специальные, предназначенные для двух самых больших звезд лондонской сцены, в которые не разрешалось заглядывать, чтобы не мешать Ирвингу и Эллен сосредоточиться; живописная комната для изготовления декораций; мастерская по подготовке реквизита; склад для костюмов; пространство за сценой, где приходилось осторожно протискиваться между натянутыми веревками – кронштейнами больших прожекторов для освещения сцены и создания специальных визуальных эффектов… Все это время гости Стокера встречали костюмированных статистов, реквизиторов, которые проверяли последние технические приготовления, а из-за тяжелого занавеса из красного бархата все громче и громче доносился гул публики, заполнявшей зал.

Глишич не удержался и заглянул за занавес. Увиденное зрелище лишило его дара речи. Роскошно освещенный зрительный зал состоял из партера, разделенного на три части – левую, центральную и правую, – и двух балконов с одинаково расположенными сиденьями. Писатель не мог сосчитать количество стульев, покрытых красным плюшем, но благодаря записке Стокера знал, что их более двух тысяч. Партер медленно заполнялся, как и ложи для аристократов, а нетерпеливый Стокер повел гостей через узкий коридор в сам зал к отведенной для них ложе, где ждала Флоренс.

Когда зал заполнился, погас свет, вспыхнули газовые и кальциевые прожекторы, заливая сцену сиянием, занавес поднялся, послышался раскат грома, сверкнули молнии, и на пустой сцене, напоминавшей шотландскую дикую местность, появились три ведьмы.

Глишич не особенно разбирался в Шекспире. Конечно, он знал о его огромном вкладе в английскую и мировую литературу, но сам отдавал предпочтение прозе, драматургии и поэзии своих современников. Иногда в своеобразной интеллектуальной игре он подумывал о переводе исторических драм или комедий Шекспира, но Лаза Костич делал это так хорошо, с таким чувством и духом, что Глишич боялся конечного результата своих усилий, поэтому оставлял унылые попытки дотянуться до него. Хоть он и знал английский лучше Лазы, но ему казалось, что он никогда не сможет так почувствовать поэтический размер и ритм. Костич постоянно экспериментировал с Шекспиром и старался подчеркнуть то, что казалось ему неожиданным, используя все имеющиеся в его распоряжении средства: менял падежи и род, допускал неловкие отступления и сокращения, неприемлемые в литературном языке. В результате стихи Лазы получались превосходными, близкими к шекспировскому слогу, пропитанными сербскими акцентами, полуакцентами и мелодичными переливами. Глишич узнавал в переводах Шекспира удлинение и изменение слов и слогов от Костича, радовался разнообразию острот и шуток, перерывам и связям, неожиданным словам и знакам препинания. Однажды они даже обсуждали это в «Короне» на высокой ноте. Поводом послужил перевод стиха Шекспира из «Гамлета», в котором Лаэрт из-за необъяснимой смерти отца Полония гневно высказал королю: «Sad nema tu trt-mrt! Kazuj mu smrt!»[31] Это можно было перевести буквально: «Как он умер? Не обманывайте меня!» или в варианте ямба: «И как же он умер? Я хочу это знать!». От вопросов Глишича Лаза отмахнулся, объяснив, что смысл мелодичности стихов не в том, чтобы придерживаться чистой рифмы; иногда гораздо лучше показать вокальную выразительность, как здесь, введя леонинскую рифму[32] в конце первой и второй частей стиха.

Как бы ему хотелось, чтобы Костич оказался сейчас рядом и слушал стихи Барда, произнесенные на языке, на котором были написаны! Каким бы гениальным, живым, искрометным и мелодичным ни был перевод, он не мог сравниться с оригиналом.

Ирвинг блистал – в роскошном королевском одеянии, сшитом для него знаменитым Чарльзом Каттермолом. Для роли Макбета из предполагаемой комбинации физической силы и интеллекта он выбрал последнее, подчеркнул темные, судьбоносные и благородно-меланхоличные аспекты персонажа и преуспел как актер. С первого и до последнего мгновения, что он провел на сцене, каждая деталь казалась значимой: каждый звук, каждое движение в продуманном и размеренном танце. И хотя было ясно, что Ирвинг играет, что его «Макбет» построен на основе шекспировского текста и его собственной интерпретации, – яркая актерская игра блистала естественностью.

Глишича очаровал человек, который доминировал на сцене и властвовал над сердцами всех, кто присутствовал в зале. Флоренс уже в поезде описала магию актера, но ее слова меркли по сравнению с реальностью. Эта стать! Стройная фигура, благородное лицо, высокий лоб… Маленькие темные глаза иногда становились огромными и сверкали подобно свету, который пробивался сквозь мрачный омут, а в глубине их мелькали тысячи полутонов. Изысканный римский нос одновременно с сильными и изящными линиями. Небольшой рот, полный здоровых блестящих зубов – даже сейчас, когда актеру, должно быть, лет пятьдесят. Необычайно нежные и твердые губы в редкие моменты украшала дивной красоты улыбка. На фоне четко очерченных подбородка и челюсти выделялось ухо – большое, неуклюжее и уродливое, бледное и кривое. Пышные волосы когда-то были иссиня-черными, как крыло ворона, а теперь тяжелые кудри до плеч пронизывали серебряные нити. Нежная и гладкая кожа лица под воздействием эмоций бледнела так, что казалась серой, и впалые щеки и темные круги под глазами становились более выраженными.

Его мимика была чрезвычайно гибкой и выразительной, готовой измениться в любой момент. Глишич совершенно ясно ощутил очарованность публики неотразимым обаянием Ирвинга и даже задался вопросом, каково бедному Стокеру проводить каждый рабочий день в компании такого человека.

Эллен Терри идеально подходила Ирвингу на сцене. Если его техника заключалась в том, чтобы создать театральный характер вокруг собственной личности, то она, наоборот, навязывала персонажу свою индивидуальность. Во вчерашней «Газетт» Глишич прочитал статью Бернарда Шоу о предстоящем юбилейном спектакле «Макбет», где было сказано, что «зрители не хотят, чтобы Эллен Терри становилась как леди Макбет, они хотят, чтобы леди Макбет была как Эллен Терри. Сочетание ее красоты и чуткого ума поистине уникально, и любая маска будет невыносима. Эллен обладает чувством прекрасного и искренностью, ей достаточно сыграть роль “верно”, как говорят актеры, чтобы превратить ее во что-то гораздо лучшее, чем написано в сценарии. Именно поэтому критики безнадежно влюбляются в мисс Терри».

Терри не была красива в традиционном смысле, зато обладала необычной прерафаэлитской[33] внешностью, что делало ее любимой моделью многих британских художников. Длинные ноги, хриплый голос, коротко подстриженные волосы, похожие на лен, большие румяные губы: казалось, она ни на мгновение не переставала излучать необыкновенную женственность и очарование. Стокер рассказал Глишичу, что Эллен прославилась комическими и трогательными ролями, такими как Порция, Беатрис и Офелия. Леди Макбет в традиционной интерпретации была совсем не похожа на актерские начинания Эллен и шла вразрез с ее натурой, поэтому и она, и зрители восприняли эту роль как большой вызов. И вместо того, чтобы менять свой образ с помощью грима и реквизита в попытке обмануть публику, она решила адаптировать роль под себя.

Помимо мастерской игры Ирвинга и Терри, Глишича очаровали сценические эффекты и музыка. В программе указали, что партитуру написал Артур Салливан, известный «Савойскими операми» и более серьезными произведениями, благодаря которым получил прозвище английский Мендельсон. Оркестр из пространства под сценой мощно, точно и вполне гармонично иллюстрировал отдельные эпизоды спектакля: выразительными партиями барабанов и труб, роскошными фанфарами в заключительном акте.

Глишич хорошо знал неопубликованный перевод «Макбета», который Лаза сделал по тексту Шекспира, напечатанному в 1623 году, поэтому заметил, что Ирвинг удалил из пьесы около четверти содержания. Глишич следил за сменой сцен, а в длинных паузах, пока рабочие меняли в темноте декорации, успевал подумать и осознать смысл такого сжатия пьесы Барда[34]. Вмешательство Ирвинга в основном было направлено на усиление его переделанной роли, он удалил или переставил концовку сцен так, чтобы последним говорил главный герой. Вместо обычных пяти актов Генри разделил пьесу на шесть, чтобы сделать дополнительный антракт. В его варианте четвертый акт содержал только последний визит Макбета к вещим сестрам и их песню «Уходи», перенесенную из пятой сцены третьего акта. Опустили убийство семьи Макдуфа, а сцены финальной битвы, начиная с похода шотландской знати на Бирнэм, перенесли в шестой акт. Персонажа молодого Сьюрада из пьесы удалили полностью и переиграли финальный эпизод. Смерть Макбета в тексте Шекспира происходила на сцене, но большинство предшественников Ирвинга изображали ее за кулисами, чтобы избежать технических трудностей финального появления Макдуфа с головой Макбета в руке. Ирвинг от выхода Макдуфа отказался полностью и предпочел умереть на глазах зрителей – видимо, чтобы продемонстрировать завидные навыки в фехтовании. Он разыграл драматическую сцену смерти и остался в центре внимания в конце пьесы, убрав и финальную речь Малкольма.

Несмотря на все сокращения, представление длилось целых четыре часа!

Занавес опустился, на сцену вышел Ирвинг – зрители зааплодировали стоя. Когда к ведущему актеру присоединилась Эллен Терри, Глишич осознал, что тоже стоит на ногах, ладони болят от аплодисментов, а голова кажется вдвое больше обычного. Он был в восторге. Он был тронут до слез. Он был горько унижен тем, что этот спектакль показал, насколько театру, в котором он работал драматургом, нужно было развиваться и расти, чтобы достичь уровня «Макбета» в «Лицеуме».

Глишич медленно покинул зал вместе с остальными, мысли его наконец оказались далеки от преступлений Потрошителя и таинственного плана злодея, который так страстно хотел заполучить вторую часть флорентийского дублета. Сегодня был вечер театра – и ничего больше. И это было невероятно.

– Господин Глишич!

Он услышал знакомый голос и обернулся.

– Эдмунд! Вам удалось приехать!

– Совершенно верно. Благодаря вам.

Позади детектива Рида появился Аберлин – оба в безупречной одежде, чисто выбриты. Их радушно поприветствовал Чедомиль. Подошли и Стокеры: хотя они ушли чуть вперед, но, оглянувшись, вернулись к компании.

– Абрахам, – сказал писатель, – это мои друзья и коллеги: старший инспектор Аберлин и детектив Рид. Я имел смелость предложить вам пригласить их на это необыкновенное событие, и теперь мое сердце переполнено радостью от того, что они нашли время, чтобы насладиться выступлением труппы «Лицеума» вместе с нами.

– О, я бы ни за что на свете не пропустил его! – Аберлин улыбнулся, пожал руку Стокеру и поцеловал руку его жены.

– Уважаемые господа, я чрезвычайно рад возможности принять у себя столь выдающихся служителей закона и борцов с преступностью! – тепло сказал Стокер. – У меня так много вопросов к вам. Я собираюсь написать книгу о вампире, в которой ему будет противостоять группа охотников на кровопийц. А кто может стать лучшим прообразом для персонажей из такой группы, чем люди, приложившие столько усилий, чтобы раскрыть дело Потрошителя! Но оставим это на потом. Нам нужно немного подождать, пока зрители разойдутся. Вестибюль опустеет, и тогда мы сможем поздравить звезд нашего спектакля и отметить юбилей небольшим фуршетом!

– Кстати, раз уж мы затронули эту тему, – вмешался Глишич, – сдвинулось ли с мертвой точки дело нашей таинственной мисс Мекейн?

Аберлин посмотрел на писателя так, будто не ожидал таких вопросов в месте, подобном «Лицеуму», обменялся взглядом с Ридом и решил все же ответить:

– Мы отправили депешу нашим коллегам в Париже с просьбой найти ее. Насколько нам известно, Джилл Эри Мекейн покинула Англию из Дувра, на корабле «Стар Портсмут» пересекла Ла-Манш и высадилась в Кале за два дня до того, как вы с Ридом посетили ее дом. Это подтверждается списком пассажиров на судне. Мы попросили французскую полицию проверить въезд в страну женщины с таким именем и с мальчиком, предположительно ее сыном.

– Интересно, откуда у человека, зарабатывающего на жизнь проституцией в Лондоне, есть такой документ, как паспорт, – заметил Чедомиль.

Оба члена Скотленд-Ярда кивнули.

– Мы тоже об этом думали, – сказал Аберлин. – И считаем, что это стало возможным благодаря ее покровителю, нашему таинственному доктору, которому мы хотели бы задать несколько вопросов. Кстати, у Эдмунда есть интересные наблюдения относительно упомянутого господина.

Рид перевел взгляд с Аберлина на Глишича.

– Я благодарен начальству, что приняло во внимание результаты дополнительного расследования, которое я провел в отношении этой, хм, леди, – сказал детектив Рид. – Мне стало известно, что она перестала заниматься древнейшим ремеслом после того, как забеременела. Мы не знаем, как она содержала себя с момента рождения мальчика по имени Йен, но можно предположить, что, скорее всего, ее поддерживал отец ребенка. По описанию соседки, Джилл была необычайно красивой, несмотря на трудную жизнь, которую вела. Однажды она все же вернулась к прежней работе, но выполняла ее изредка и только для избранной, состоятельной клиентуры.

– Получается, что ее опекун, назовем его так, – вступил Глишич, – узнал об этих небольших прогулках подопечной и матери своего ребенка?

– Наверное, вы правы, – согласился Рид. – Предполагается, что этот анонимный врач испытывал романтические чувства к Мекейн, но из-за большой разницы в социальных классах, к которым они принадлежали, ему пришлось это скрывать, чтобы избежать потенциального скандала и не подорвать тем самым свою репутацию. Кроме того, я считаю, что у благотворителя есть семья.

Глишич на мгновение задумался и спросил:

– Как вам кажется, Мекейн решила покинуть Лондон исключительно по собственному желанию или от нее этого потребовал врач?

– Можно только догадываться, – сказал Рид. – Лично я думаю, что Мекейн знает о Потрошителе гораздо больше, чем мы, и сможет дать нам подсказку, которая приведет к его аресту.

– То есть отец маленького Йена первый в списке подозреваемых, – подытожил Глишич.

Рид кивнул.

– Не хотелось бы хвататься за это как за спасательный круг, но вы правы: я считаю, что таинственный доктор и Потрошитель – одно и то же лицо. И думаю, что Мекейн пришла к такому же выводу, поэтому решила сбежать с ребенком.

– Почему она не обратилась к властям? – удивился Миятович.

– Мой дорогой, – вздохнул Рид, – не знаю, как относятся к низшим слоям общества в вашей стране, но здесь, в Лондоне, они не равны по закону и справедливости с состоятельными гражданами, хотя правила говорят об обратном.

– Мне это знакомо, – вмешался Глишич. – Если бы с нами сейчас был мой друг Таса Миленкович, он смог бы до утра говорить с вами на эту тему, опираясь на личный опыт.

– Не думаю, что критика системы даст нам хоть что-то, когда дело коснется Потрошителя, – прервал их инспектор Аберлин. Было очевидно, что ему стало неловко от того, что они заговорили о разном отношении к представителям высшего и низшего социальных классов в государственных учреждениях.

За время их разговора в вестибюле «Лицеума» осталось около сотни гостей. Среди них сновали шустрые и элегантно одетые официанты с подносами, на которых несли бокалы с портвейном, мадерой и марсалой, джин-слингом, шампанским и терновым джином для дам. Гости брали бокалы и оживленно обсуждали триумф Ирвинга. Среди гостей Глишич заметил еще одно знакомое лицо: к ним приближался доктор Алистер Мур в компании серьезного мужчины средних лет и хорошенькой дамы в голубоватом платье. Заметив их, Стокер просиял.

– Мой дорогой Глишич, вот с кем вам обязательно нужно познакомиться!

– Кажется, мир действительно тесен, – улыбнулся писатель. – Мы с доктором Муром уже встречались несколько дней назад благодаря сотрудничеству с детективами из столичной полиции.

– Прелестно, – сказал Стокер, – но я имел в виду прекрасную пару в компании доктора. Роберт! Как я рад тебя видеть!

Серьезный джентльмен с высоким лбом и длинными прямыми волосами, разделенными на пробор посередине, с ясным взглядом, приободрился, увидев Стокера. Благодаря усам, ниспадающим от кончиков губ, он напомнил Глишичу героев американского Западного фронтира[35] на фотографиях, которые видел в газетах и журналах.

– Брэм! Поздравляю! Это триумф! Настоящий триумф! – воскликнул Роберт.

Стокер расправил плечи и отошел в сторону, чтобы не заслонять Миятовича и Глишича.

– Позволь представить тебе моих друзей и коллег, писателей из далекой Сербии: господина Милована Глишича и Его превосходительство господина Чедомиля Миятовича. Джентльмены – Роберт Льюис Стивенсон и его жена Фанни!

Глишич почувствовал ком в горле. Да, он предполагал, что этот вечер может подарить шанс встретиться с членами литературного круга Стокера, но оказаться в компании человека, написавшего «Остров сокровищ» и «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда», было невероятно волнительно.

– Для меня большая честь, – сказал он Стивенсону. – Мы уже несколько лет думаем поставить в нашем Национальном театре в Белграде вашего «Джекила и Хайда» как пьесу по образцу лондонских спектаклей, но, к сожалению, у нас пока нет достаточно хорошего перевода для адаптации. Мадам? Я вами очарован!

Когда Глишич поцеловал руку Фанни Стивенсон, ее муж произнес:

– Возможно, у нас получится одолжить вам нашего дорогого Алистера, чтобы помочь подготовить сценарий. Ведь именно благодаря ему роман вообще увидел свет.

Глишич удивленно посмотрел на доктора Мура, который в замешательстве пожал плечами.

– Алистер – настоящий джентльмен и лучший врач, – заметила миссис Стивенсон приятным альтом, – но у него скверный характер: он легко может вспылить, если кто-то из сотрудников больницы не выполнит его просьбу. Я бы не хотела оказаться на месте бедных сестер, когда их упущения или ошибки приводят его в ярость. Роберт бесстыдно использовал эту сторону характера Алистера и крайне карикатурно изобразил в «Джекиле и Хайде». Он хотел описать, как человеческая личность может одновременно демонстрировать добро и зло.

– Алистер, – включился в разговор Чедомиль, – мы не знали про вашу заслугу в создании этого славного произведения. На вашем месте я бы хвастался этим на каждом углу.

– Ха, – отмахнулся Мур. – Это сомнительная заслуга, Миятович. Не уверен, что кто-то захочет отождествлять себя с главными героями этой истории, особенно с Хайдом. В конце концов, как сказала милая Фанни, это всего лишь карикатура.

– О, если бы вы могли увидеть Льюиса в те дни, господа, – сказала Фанни. – Он писал эту книгу как одержимый. Однажды утром, в предрассветный час, меня разбудил его крик – я решила, что ему приснился кошмар, и потрясла за плечо.

– Так и было, – подхватил Стивенсон. – Помню, как разозлился и спросил, почему она меня будит, когда мне снится такая хорошая страшилка. Фанни вырвала меня в середине сцены первого превращения…

– Когда я услышала эту версию, – продолжила Фанни Стивенсон, – то была убеждена, что это аллегория, – и думаю так до сих пор, хотя Льюис непреклонно утверждает, что собирался написать обычную историю с элементами ужаса.

– Я был прикован к стулу, пока писал этот роман. Физические усилия, затраченные на создание окончательной версии повести оказались непомерными, но вместо того, чтобы причинить мне еще больший вред, эта работа неописуемо воодушевила и ободрила меня. В то время мы жили в Борнмуте из-за морского воздуха и мягкого климата, и я продолжал работать над «Джекилом и Хайдом» еще шесть недель или около того. Имя Джекил я позаимствовал у друга, преподобного Уолтера Джекила. А вот на трансформацию персонажа от светлой стороны человеческой природы к темной меня, безусловно, вдохновили хоть и редкие, но резкие перепады в настроении и поведении Алистера.

Доктор Мур смущенно пожал плечами и развел руками.

– Что я могу на это сказать, дамы и господа? В любом случае приятно послужить источником вдохновения для литературного произведения, особенно такого известного и влиятельного, как «Доктор Джекил и мистер Хайд».

– А ваше творчество, сэр… Глишич, не так ли? Брэм сказал, что мы коллеги. Переведено ли что-нибудь из вашего на английский язык?

Писатель улыбнулся Стивенсону и почувствовал, что краснеет.

– Увы, нет, мистер Стивенсон. Может быть, однажды…

Стивенсоны и Мур двинулись дальше по мраморному вестибюлю и присоединились к следующей группе гостей, а Чедомиль обратил внимание Глишича и детективов на суматоху в другом конце огромной комнаты, под лестницей с красным ковром. Там появилась группа молодых людей в ярких горохово-зеленых одеждах, оранжевых и розовых перчатках, малиновых подтяжках и с пестрыми запонками на рубашках, расшитых георгинами, мертвыми головами, скаковыми лошадьми, подсолнухами и балеринами. Среди блестящих шляп и вертящихся тростей быстро перемещался мужчина с длинными волнистыми волосами, одетый еще более эффектно и смело, чем его спутники.

– Это…

Стокер кивнул на незавершенную реплику Глишича.

– Оскар. Минутку, посмотрим, подойдет ли он к нам со своей свитой… Ах.

Оскар Уайльд увидел Стокера поверх голов других гостей и весело помахал рукой.

– Нам нужно идти, нам нужно идти! – крикнул он. – Мы лишь хотели отдать дань уважения Генри и выполнили свой долг! Ночь только началась, простите, но мы отправляемся на поиски более свободной и захватывающей атмосферы!

Стокер улыбнулся и помахал рукой. Толпа молодых людей отправилась за ирландским поэтом к выходу и вскоре скрылась на улице. Глишич испытал прилив разочарования из-за того, что не удалось пообщаться с еще одной звездой британской литературной сцены. Стокер будто прочитал его мысли и похлопал по плечу.

– Не волнуйся, Глишич, если представится такая возможность, мы организуем еще одну встречу и пригласим на нее Оскара, чтобы у вас была возможность поговорить с ним о литературе и искусстве.

– И насчет разврата, насколько я понимаю, – пробормотал Миятович Глишичу по-сербски.

Писатель поставил пустой бокал из-под десертного вина на поднос официанта и увидел целую армию обслуживающего персонала в ливреях, которая внесла столы и стулья в вестибюль для позднего ужина. Он услышал урчание в желудке и осознал, что ничего не ел после полуденного печенья у Стокеров.

И тут его внимание привлек мужчина у мраморной колонны с бокалом в руке, разговаривающий с пожилой дамой. Мужчина стоял к Глишичу спиной, но что-то в его позе показалось знакомым: и короткая стрижка, и выбритые на затылке волосы, и жесты свободной руки. Холодок пробежал по коже Глишича, он невольно застонал, словно ему ударили под дых.

Мужчина повернул лицо влево – охваченный чувством полной обреченности, Глишич увидел его профиль и ощутил, как пересохло во рту, а рука с бокалом задрожала. Это был Саванович, здесь и сейчас, в дорогом вечернем костюме. Это, несомненно, был он, чудесным образом перенесенный из безымянной могилы, чтобы нарушить покой Глишича спустя десять лет. Он вернулся с того света, как и на днях, когда писатель думал о человеке, напавшем на него в номере белградской гостиницы, и решил, что тот был посланником Савы из ада.

Глишич услышал вежливый кашель, обернулся и увидел детектива Рида с другим мужчиной.

– Мистер Глишич, – сказал Эдмунд. – Разрешите представить вам знаменитого джентльмена и верного союзника Ярда в борьбе с Потрошителем – мистера Уильяма Томаса Стеда.

Мужчина среднего роста лет сорока обладал, как и большинство джентльменов того времени, пышными, аккуратно причесанными волнистыми волосами и густой каштановой бородой. Он расслабленно и уверенно держал бокал джина в руке. Немного смутившись, Глишич снова посмотрел на колонну, где минуту назад заметил Савановича, но там теперь стоял другой человек, ничуть не похожий на Саву. Писатель почувствовал, что на лбу выступил холодный пот.

– Эдмунд, ты последний, кого я ожидал здесь увидеть! – произнес мистер Стед с искренней теплотой в голосе. – Должен сказать Стокерам, чтобы они в будущем были осторожны с тем, кого приглашают на приемы, если не хотят, чтобы их дом получил дурную славу.

– Ха, это мне говорит бывший заключенный!

Чедомиль и Глишич в замешательстве переглянулись, когда Рид представил их человеку, с которым у него явно были теплые, дружеские отношения.

– Билл – главный редактор «Пэлл Мэлл Газетт». Он внимательно следил за делом Потрошителя и немедленно доставлял нам все письма, которые могли содержать подсказки о личности преступника.

– Конечно, наша любовь – улица с двусторонним движением, – буркнул Стед. – Иначе «Газетт» не оказывалась бы каждый раз первой на месте преступления.

– Твоя любовь к Ярду, Билл, выражается в карикатурах, которые ты о нас публикуешь.

Стед отмахнулся.

– Ты имеешь в виду рисунок, где ты изображен верхом на осле? Чего еще можно было ожидать, когда тебя так одурачили?

– Рад знакомству. – Глишич склонился в официальном приветствии. – В последние несколько дней я имел возможность и удовольствие читать вашу газету. Примите мое восхищение.

– Приятно познакомиться, мистер Стед. – Чедомиль на мгновение вопросительно посмотрел на Рида и продолжил, почувствовав непринужденность и сердечность детектива. – Но… бывший заключенный?

Стед не успел ответить, его опередил Рид:

– Господин Миятович, вы, должно быть, слышали о миссис Жозефин Грей? Возможно, вам она больше знакома по фамилии Батлер? Нет? Или по прозвищу Святая защитница проституток…

– Ах, – Чедомиль нахмурился. – Если не ошибаюсь, несколько лет назад был какой-то скандал… Вы меня простите, но я в то время находился далеко от Англии, поэтому, вероятно, упустил подробности.

– Жозефин и я объединили свои силы в 1885 году, – вмешался Стед, – чтобы противостоять властям и ужасам так называемой мании дефлорации. На самом деле речь шла о вовлечении девственниц в бизнес сексуальных утех. Жозефин убедила Ребекку Джарретт, бывшую проститутку, предоставить одного такого ребенка «на продажу», чтобы показать, насколько легко совершить подобную сделку. В то же время я опубликовал в «Газетт» серию статей под названием «Жертвоприношение девственниц современному Вавилону». В них я разоблачал повсеместную торговлю молодыми девушками, еще девственницами, которых добывали почти в промышленных масштабах с целью изнасилования и привлечения к проституции. В своей статье я представил возмущенным читателям грязный, преступный мир борделей, сутенеров и комнат, обшитых панелями, где джентльмены могли наслаждаться криками незрелого ребенка.

Выражение лица Стеда изменилось, челюсти сжались, глаза заблестели.

– Вы бы видели возмущение общественности, – сказал Рид. – Я хорошо помню зажигательные заголовки Билла. «Девственницы, вольные и невольные»… «Лондонский невольничий рынок»… Общество впало в состояние паники, так что не только дело Потрошителя показывает роль, которую пресса играет сегодня в формировании общественного мнения.

– Эх, да, – добавил Стед. – Но реакция со стороны профессионалов и высших классов была действительно неожиданной. «В. Х. Смит и сыновья», газетная компания, обладавшая монополией на бизнес в Лондоне, сочла мои статьи слишком сладострастными и порочными и отказалась продавать «Газетт». К счастью, этим занялись уличные торговцы и добровольцы из Армии спасения. Слухи разлетелись, и наше здание на Нортумберленд-стрит осадили читатели. Ситуация чуть не вышла из-под контроля.

– Чтобы показать, как легко привлечь маленьких девочек к проституции, Билл с помощью миссис Грей, вышеупомянутой Джарретт и мистера Брэмвелла Бута из Армии спасения организовал покупку некой Элизы Армстронг. В статье Билл ее описал как Лили, тринадцатилетнюю дочь трубочиста, которую купили у бедной матери за пять фунтов. В конечном счете ей не причинили вреда: девочку просто осмотрела акушерка и подтвердила девственность. После осмотра ее накачали хлороформом, и Бут тайно перевез Элизу во Францию, где она жила в семье, связанной с Армией спасения.

– Однако я пошел дальше в этой ситуации и нисколько об этом не жалею, потому что общественный гнев побудил парламент повысить возрастной ценз для законного вступления в интимные отношения с тринадцати до шестнадцати лет, – сказал Стед.

– Верно, – кивнул детектив Скотленд-Ярда. – Дело дошло до суда из-за незаконных методов расследования. Девочку купили у матери-алкоголички без прямого согласия отца, Билла осудили за незаконное похищение и нападение на несовершеннолетнюю и приговорили к трем месяцам тюремного заключения.

– На решение оказало непосредственное влияние правительство, поставленное перед фактом моей тактики. – Стед посмотрел в глаза собеседника и увидел в них недоверие и негодование. – Обвинителем по моему делу назначили генерального прокурора Ричарда Вебстера, а наибольшую критику в мою сторону высказал депутат-консерватор Джордж Бентинк. Тюремный срок я отсидел с готовностью и без вопросов. Более того, я использовал это время, чтобы написать брошюру о своем опыте. И теперь десятого ноября каждого года, в годовщину приговора, я надеваю тюремную форму в память о своем «триумфе».

– К счастью для вас, сейчас февраль, так что в нашей прекрасной компании мы избавлены от этого зрелища, – заметил Рид.

Детектив выхватил из руки Стеда толстую сигару, которой тот поигрывал во время разговора, достал из кармана жилета инструмент, отрезал им кончик сигары и передал обратно другу, который успел вынуть из кармана спички.

Глишич слушал разговор вполуха, тщетно выискивая среди гостей Савановича. И когда пришел к выводу, что преступник привиделся ему из-за минутной слабости, вызванной голодом или тяжестью событий минувших дней, встряхнулся и полностью переключил внимание на собеседников.

– Ваш подвиг достоин восхищения, – обратился он к Стеду. – В нашей стране – моей и присутствующего здесь господина Миятовича – тоже есть проблемы с проституцией, но, как мне кажется, не такие большие.

– Проституция – это великое зло нашего времени. – Стед выпустил ароматный дым. – Хотя сейчас должна идти эпоха света и прогресса, как в отношении человеческих усилий в коммерции и технологиях, так и в вопросах этики и морали.

– Билл очень религиозен, – добавил детектив. – По-своему.

– Так и есть, – улыбнулся редактор «Газетт». – В молодости я отказался от должности в газете, потому что не мог представить себе, как можно работать по воскресеньям. Со временем я многое узнал об этой проклятой сфере, и мне пришлось немного скорректировать свои взгляды.

– И ты увлекся спиритизмом и оккультизмом? – Рид словно бы поддразнил друга.

Стед с прищуром посмотрел на него сквозь дым и пожал плечами.

– А разве есть для человека лучший способ войти в контакт с более широкими планами мироздания и увидеть в них доказательство существования Божьего промысла?

– Правда? Вы занимаетесь спиритизмом? – улыбнулся Миятович. – Тогда в каком-то смысле мы коллеги! Мы с моей дорогой женой время от времени проводим сеансы призыва духов в нашем доме в Белграде. Добились ли вы значительных успехов в этом деле?

Стед посмотрел на Чедомиля, и его улыбка стала шире.

– Ну… Я увидел момент своей смерти.

Трое собеседников потеряли дар речи, а Стед снова пожал плечами.

– Почему у вас такой вид, будто перед вам привидение? Извините, ребята, плохая шутка. Это правда: во время сеанса я увидел, как умру. Не волнуйтесь, это произойдет не скоро. Я окажусь на самом большом корабле, который когда-либо видел мир, и в курительной комнате первого класса буду читать книгу под звуки оркестра, в то время как гигантский корабль будет безнадежно погружаться в холодные волны. Я описал это событие несколько лет назад в своем рассказе «Как почтовый пароход затонул посреди Атлантики». Это произойдет через каких-то, скажем, двадцать два или двадцать три года. Поэтому спешить некуда. Я еще успею написать много статей для газет, а может быть, книгу или две о своих встречах с потусторонним.

– Но, – вступил в разговор Глишич, – теперь, когда вы это знаете, разве вы не сможете без труда изменить свое решение и не подняться на борт этого… гигантского корабля? Вы могли бы легко избежать смерти, которую предвидели.

– И безвозвратно упустить возможность убедиться в истинности моего видения? – Стед отмахнулся, окутывая собеседников голубоватым дымом. – Ни за что, друг мой, ни за что.

Мужчины некоторое время молчали, задумавшись над словами Стеда, а у Глишича после разговора о призраках в мыслях снова всплыл тот, кто не давал покоя. Тот, кого он даже увидел минуту назад там, где его не могло быть. Впервые за почти десять лет после ареста Савы Глишича охватило то же чувство безысходности и бессилия, что и во время перевозки задержанного в Белград, – он даже поймал себя на том, что не контролирует эмоции. Никогда еще он не испытывал такого ужаса: смотреть и не видеть или следовать за тем, чего не существует, несмотря на то что образы, достигаюшие мозга, уверяют в реальности происходящего.

Тишину нарушил детектив:

– Позвольте у вас кое-что спросить… Учитывая, что вам известно почти все о том, что происходит в Лондоне каждый день…

– Да?

– Можете нам подсказать, где найти археолога, который разбирается в восточной культуре?

Стед поднял взгляд на большую люстру.

– Ну… Я не уверен, насколько выдающимся является этот человек, но знаю, что он увлекается восточной культурой и хорошо ее понимает.

– О! И кто же это? – спросил Глишич.

– Эдмунд, пришлите кого-нибудь завтра… ох, завтра же воскресенье… послезавтра утром в мой офис, чтобы забрать приглашение для двух человек: мероприятие назначено на вторник в полдень в Королевском хирургическом колледже. – Он помолчал мгновение и повернулся к Глишичу. – Будет публичное разворачивание мумии, его проведет некая Жанна Генриетта Магр Дьёлафуа. Вы о ней слышали?

Изумление на лице Глишича было почти комичным.

– Разворачивать мумию?.. Дьёлафуа?.. – Он беспомощно покачал головой.

– О, ужасно утомительное и скучное представление, – произнес журналист. – Я не знаю, почему людям до сих пор интересно смотреть на забальзамированный труп, которому тысячи лет. Но миссис Магр может быть той, кого вы ищете.

– Я слышал о ней, – сказал Чедомиль.

– Да, интересная молодая женщина, – кивнул Стед. – Хотя, учитывая, какие идеи она пропагандирует, как одевается и как выглядит, можно подумать, что она из тех, кто живет в «бостонском браке»[36].

– Но ведь она замужем, не так ли? – спросил Миятович. – Я имею в виду – за мужчиной.

– Да, но ее муж сейчас где-то на Ближнем Востоке, и…

Его прервал внезапный гомон и взрыв аплодисментов. Все посмотрели в сторону лестницы и увидели долгожданных звезд вечера.

Генри Ирвинг и Эллен Терри спускались по ступеням. Окруженные рукоплесканиями и одобрительными возгласами, актеры наслаждались вниманием и повелевали публикой так же, как делали это в темноте театрального зала «Лицеума».

По обеим сторонам мраморного вестибюля растянулись ряды накрытых столов, от них гости подходили к актерской паре, чтобы поздравить и выразить свое восхищение. Магнетические вспышки фотоаппаратов сопровождали уверенную, чуть шаркающую походку дивы и ее партнера. Актеры время от времени останавливались, чтобы обменяться парой слов с поклонниками. Когда звезды наконец приблизились к месту, где стояла компания Стокера, Ирвинг заметил рыжеволосого ирландца и весело окликнул его:

– Брэм! Сегодняшний вечер удался, не так ли?

– Поздравляю, Генри! Эллен, ты была божественна! Позвольте познакомить вас с моими друзьями из Сербии: Его превосходительство посол Миятович и великий писатель Глишич!

– Из Сербии? – нахмурился Ирвинг. – Правда, что там ужасно холодно?

– Вы путаете нашу страну с Сибирью.

Улыбка Чедомиля показалась Глишичу несколько искусственной.

– Сербия гораздо ближе и намного южнее…

Ирвинг уже потерял интерес к ним и, казалось, собрался уйти, когда Глишич сказал:

– Для меня этот вечер стал большим откровением, мистер Ирвинг. Кстати, я сотрудник Национального театра Белграда, столицы Сербии, и в свое время писал господину Стокеру, чтобы пригласить вашу труппу в наш театр. Теперь вижу, что сто раз был прав, когда осмелился на подобное, и знаю, что ваш «Макбет» в Белграде стал бы настоящей сенсацией. «Лицеум» – это учреждение, к которому в попытках достичь совершенства наш Национальный театр может только стремиться.

Польщенный актер кивнул.

– Правда, сэр. «Лицеум» стал для Лондона тем же, что Французский театр – для Парижа. Он не только следует моде, но и широко известен! Думаю, что в Лондоне нет художественного заведения, которое объединяло бы все сословия. И надеюсь, что ваш театр так же важен для любителей драматургии, где бы ни находилась ваша страна и ее столица… Ведь «весь мир – театр»[37] и так далее.

– Аплодисменты сегодняшним вечером от двух тысяч человек в зале превосходят все, что я когда-либо слышал в театре, – сказал Глишич совершенно искренне, сумев проигнорировать снисходительность Ирвинга.

– Ах, – пренебрежительно отмахнулся актер. – Бывали и более бурные реакции. Аплодисменты – удел низших и средних классов, жаждущих зрелища, которое мы им даем. Аристократия с более дорогими местами и ложами может звякать своими драгоценностями с тем же эффектом.

Немного растерявшись, Глишич посмотрел в глаза Чедомилю, а когда обернулся, актерская пара уже двинулась дальше.

– Простите, господа, – сказал Стокер, – но мне придется пойти за ними. Я видел там взбудораженных журналистов из нескольких вечерних газет, так что мне лучше побыть рядом с Генри. В эйфории он способен много чего наговорить бездумно. Флоренс, дорогая…

Жена взяла его под руку, и они вдвоем последовали за Ирвингом и Терри.

Оставшись на мгновение вне разговора и собравшихся гостей, Глишич подумал, что увидел перед собой сложную, тонко сплетенную сеть человеческих контактов, связей и отношений, сеть, похожую на паутину, в которую попадают маленькие и большие мухи, совершенно не подозревая о ее существовании и о том, что тот, кто сумеет ею завладеть, одновременно станет хозяином судьбы каждой из них. Эта мысль, одновременно величественная и ужасная, заставила Глишича вздрогнуть и схватить еще один бокал с подноса, который проносил мимо официант.

Писатель заметил нового гостя, стоящего в сопровождении высокого усатого мужчины с отменной выправкой и двух восхитительных молодых женщин. Дамы в зале невольно приложили руку ко рту, чтобы подавить вздох, а мужчины уставились на вновь прибывшего угрюмым и завистливым взглядом. Ирвинг, окруженный группой поклонников как мужского, так и женского пола, которые в тот же миг перестали обращать внимание на кумира, вскипел. Глишич увидел в глазах великого актера смесь чувств: не только зависть, но и разочарование, ненависть, даже что-то похожее на страх.

Стокер поспешил навстречу гостю, который вошел со своими спутниками в вестибюль из коридора, который вел к ложам. В походке ирландца Глишич заметил некоторую нерешительность… Или показалось? Тем не менее его поступок будто дал сигнал другим гостям: они сгруппировались так, чтобы, повинуясь законам физики, не оказаться на орбите вновь прибывшего – невысокого стройного мужчины с длинными волнистыми волосами, слегка смуглого, с восточными чертами. На гладкой коже не было и намеков на усы или бороду и тем более бакендбарды, а орлиный нос резко выделялся на волевом лице. Его можно было принять за молодого человека лет двадцати – двадцати пяти. Но в темных глазах под густыми черными бровями, когда гость на мгновение повернулся к писателю, Глишич увидел ледяное спокойствие, подобающее человеку гораздо старшего возраста. Взгляд на мгновение задержался на Глишиче, показалось, что мужчина незаметно кивнул, будто узнал его. Грудь сдавило от необъяснимой тревоги.

– Держитесь, Глишич. – Рид, казалось, один из немногих не поддался соблазнительным вибрациям паутины. – Это сам Джордж Ле Гранд. Вы слышали о нем?

Писатель покачал головой.

– Великий князь Литвы и воевода Бессарабии? Дворянин, известный подвигами полета на воздушном шаре?

– Нет, это имя мне ни о чем не говорит. А кто тот господин рядом с ним?

– Сэр Ричард Фрэнсис Бертон. Вы даже его не знаете?

Писатель снова покачал головой, не сводя глаз с гостей.

– Нам придется при первой же возможности познакомить вас с высшим обществом Лондона, – заключил Аберлин. – Потому что эти двое…

Разговор прервал пронзительный звук колокольчика – знак, что столы накрыты. Гости медленно стали занимать свои места, на которых лежали карточки с их именами. Стокер устроил Глишича, Чедомиля и детективов вместе. Когда взгляд писателя упал на меню этого вечера, в желудке заурчало, на этот раз весело и с предвкушением. Из блюд их ожидали суп с мелко нарезанными овощами; тушеные угри и отварной лосось; жаркое из баранины с брокколи, цветной капустой, картофелем и морковью; и, наконец, на десерт неаполитанские пирожные, суфле, эклеры и пудинги.

– Что вы говорили, мистер Аберлин? – спросил Глишич, когда они сели. – Извините, но мой голод, кажется, отвлек меня, поэтому я не услышал последних слов.

– Без проблем, – улыбнулся Фредерик Аберлин и осторожно указал на стол напротив, где сидел Джордж Ле Гранд со спутниками и свитой любопытных людей, жаждущих его расположения. – Я хотел рассказать вам кое-что о джентльмене, которому удалось вывести Ирвинга из центра внимания, а также о его очень интересном компаньоне – но это, безусловно, может подождать другого случая.

Официанты начали с помощью половников наполнять тарелки ароматным супом, от которого шел пар.

– Давайте побалуем себя, – сказал Рид, – и пусть это будет идеальным завершением прекрасного вечера.