В тот страшный день, когда обнаружили изуродованное тело безымянной несчастной девушки, на руку столичной полиции сыграло одно ключевое обстоятельство.

Не по сезону теплая погода заставила лондонскую больницу отложить доставку дневной партии угля до следующего дня, так что никто не пришел с Милворд-стрит к черному входу в котельную и не увидел ужасную сцену. Если бы это случилось, Скотленд-Ярд после опрометчивого триумфального заявления Аберлина об окончании охоты на Потрошителя не отмылся бы водами ни Эйвона, ни Темзы. Желтая пресса возмутилась бы некомпетентностью властей, общественность вновь всколыхнулась бы, и вполне возможно, что это отразилось бы на правлении премьер-министра Сесила. Поэтому Рид попросил ошарашенного доктора Тривза дать указание персоналу больницы не пускать никого в котельную и отправить посыльного с сообщением для дежурного сержанта на станцию Уайтчепел. Все, что нужно было сделать курьеру, это назвать имя детектива и попросить как можно скорее отправить шесть полицейских с крытым фургоном к деревянным воротам больницы на Милворд-стрит.

– Как можно осторожнее! – подчеркнул Рид.

Доктор Мур, оправившись от первоначального шока, начал с профессиональным любопытством рассматривать останки расчлененной девушки, записывая детали в блокнот, который вытащил из кармана пальто. Глишич, пошатываясь, двинулся прочь от трупа: он шел через проход к воротам, цепляясь за кирпичную стену. Ему не нужны были наблюдения Мура, чтобы убедиться в том, что он уже и так знал.

Это сделал Потрошитель. Настоящий Потрошитель. Оригинальный, самобытный, зловещий игрок Потрошитель, который превратил ужасающие преступления, задуманные в больном сознании, в игру в прятки с властями самой могущественной империи мира. Эти четыре зловещих слова – вот и снова я – были лучшими и более вескими доказательствами, чем любой официальный отчет коронера. Случилось то, чего Глишич боялся. Публичное заявление государства о том, что Потрошитель мертв, подтолкнуло его показать, что он жив.

Но то, что именно эта проститутка стала его новой жертвой, вызвало крайне неприятные вопросы. На один из них, показавшийся Глишичу самым загадочным, он вскоре сам нашел ответ.

Глубоко вздохнув, чтобы оправиться от потрясения и подавить озноб, писатель подошел к высоким деревянным двустворчатым воротам и увидел, что они закрыты большой доской, вставленной в две скобы, как задвижка. Убийца, скорее всего, вышел на улицу здесь и затерялся в темноте, потому что он вряд ли рискнул бы пройти через больницу, где была вероятность встретить кого-то из персонала, помимо опоенной им дежурной медсестры. Но задвижка-то на месте. Потрошитель не смог бы закрыть ворота снаружи, после того как ступил на тротуар. Был ли у него помощник? Из больницы?

Мысль показалась неубедительной, поэтому Глишич предположил, что должен быть другой вариант. Поразмыслив несколько мгновений, он протянул руку, поднял доску, полностью вынув ее из гнезда, – она оказалась чертовски тяжелой – и положил на подъездную дорожку. Взялся за закругленную чугунную ручку на правой створке, потянул – ворота открылись внутрь на удивление легко и почти бесшумно. Писатель выглянул на огороженную улицу, увидел на ней прохожих и несколько товарных фургонов. Посмотрел вниз, на одинаковые железные прутья с внешней стороны обоих створок, отодвинул и вернул их обратно. Замер, осматривая затвор, и пошевелился, только когда почувствовал легкое прикосновение к левой руке.

– Нашли что-нибудь в этих воротах, Глишич? – спросил Рид.

Писатель обернулся на детектива и кивнул.

– Хочу кое-что попробовать. – Он наклонился, поднял деревянную задвижку, дрожа от напряжения, установил ее на место. – Заперто, не так ли? И ворота нельзя открыть снаружи?

Детектив пожал плечами.

– Нельзя. Кажется…

– Взгляните, Рид, – перебил Глишич, поднял левый конец защелки и оставил доску висеть под углом, опираясь только на правый держатель. Потянул правую створку – и ворота раскрылись. – Достаточно, чтобы смог пройти такой мужчина, как вы или я, верно, Рид?

– Да. Но…

Писатель быстро выскользнул на улицу и захлопнул за собой открытую створку. Ворота дернулись и раздался звук, которого он ожидал: глухой звук падения засова на левую опору.

Спустя несколько секунд Рид повозился с задвижкой изнутри, открыл ворота и впустил Глишича обратно.

– Вот так наш Джек ушел отсюда незамеченным, – устало сказал писатель, – оставив ворота закрытыми.

Детектив снял полуцилиндр, чтобы вытереть лоб.

– Ваша проницательность не перестает удивлять, Глишич. Теперь у нас, по крайней мере, одной загадкой меньше.

– Верно. Но меня гораздо больше волнует другой вопрос, на который я не могу пока найти ответа.

– И какой же, друг мой?

– Я думал, это очевидно. Как наш Джек – о, да, нет никаких сомнений, что он тот самый – оказался именно здесь, в больнице, и почему в качестве жертвы выбрал именно эту девушку? Откуда он узнал, что она проститутка?

– Может, он последовал за нами, – предположил Миятович, одобрительно наблюдая за Глишичем перед высоким зеркалом в вестибюле посольства на Белгрейв-сквер. – Может, он весь вечер был где-то недалеко от нас и пробрался в больницу после того, как мы ее покинули, подсыпал снотворное в чай медсестры и нашел жертву в палате на кровати за ширмой?

О предположениях Чедомиля Глишич решил подумать позже, сейчас он молча смотрел в зеркало.

Он не мог оторвать глаз от своего отражения. Никогда еще он не выглядел так… эффектно. Строгий костюм, купленный на деньги Милана по настоянию Чедомиля, стал частью образа: сшитый абсолютно идеально, он придавал фигуре мужественные контуры и стать. Тонкая ткань легла именно так, как и должна была. Рубашка – ах, рубашка! Глишич не тщеславный человек, по крайней мере во внешности, но ему казалось, что в этой рубашке с жестким белоснежным подвернутым воротником и манжетами, чуть выглядывающими из-под рукавов пиджака, он мог бы без всякого стыда предстать при любом дворе – даже при Сент-Джеймсском. Шелковый галстук-бабочка и пикейный жилет под фраком, оксфорды, чей блеск мог ненароком ослепить, если солнечные лучи падали на них под прямым углом. Но все портила борода! Волосы и борода!

Миятович настоял на том, чтобы сходить в парикмахерскую за день до аудиенции, и, пока они ехали в сторону Флит-стрит, болтал как заведенный, пытаясь отвлечь хмурого и молчаливого Глишича от зловещей тени Потрошителя, которая нависла над ними всеми и угрожала поглотить с головой, а также от неопределенности судьбы юной Каролины.

– Мы едем на Флит-стрит, в парикмахерскую, где о тебе позаботятся. Но не волнуйся, Глишич, мы обратимся не к знаменитому Суини Тодду, который в бульварных романах убивал клиентов бритвой и отдавал их тела подельнице, миссис Лавит, чтобы она готовила из них фарш для своих фирменных пирогов…

Писатель перевел на него взгляд, и Миятович обратил все в шутку:

– В Лондоне говорят – по крайней мере, те, кто пишет для «Панча», – что цирюльники – это особый вид Homo Emollientissimusus[18]: они необычны во внешности, а невысокий рост с лихвой компенсируют языком, который не только длинный, но и неустанно болтливый. Глаза у них острые и все время в движении. Усы бывают редко, потому что работа цирюльников – бритье.

Что касается привычек, то все представители этого странного вида обитают в магазинах, украшенных афишами театральных постановок и баночками для помад, а с каждым новым клиентом общаются в одной и той же старомодной манере. Все они политики, поэтому видят две стороны любой темы, а если случается, что одну из них можно рассмотреть с трех точек зрения, то готовы страстно отстаивать каждую.

Опять же, если вы спросите меня о том, как они размножаются, – я вижу, что вы об этом не думаете, но мы не остановимся, пока не доберемся до нужного места, – одни люди рождаются парикмахерами от бога, а другие вынужденно идут в это ремесло. Первых очень мало, так как бороды редко спариваются между собой, а вторые хватаются за бритвы, потому что разочаровываются в работе или любви. Это видно по повадкам зверя, когда он одинок и когда на его морде проявляется глубокая, загадочная, мелодраматическая угрюмость… Глишич, ты, случайно, не скрываешь от меня, что ты парикмахер? Тем не менее цирюльник по своей сути является социальным существом, и общество так же необходимо для его существования, как борода.

Теперь о пропитании. По этому поводу даже самые настойчивые и проницательные натуралисты не смогли найти ни малейшей информации. Что цирюльники едят, можно понять только косвенно. Доказать это невозможно, потому что никто и никогда не смог поймать их за этим действом. Если они действительно едят, то едят украдкой и молча… чего нельзя сказать о выпивке!

Глишич по-прежнему молчал, но Миятович следил за ним исподлобья и не упустил из виду, как он улыбнулся после этой тирады.

– Ну слава богу, – выдохнул дипломат. – Я уже думал, что потерял тебя навсегда в волнах мрачности и меланхолии. Кстати, мы приехали!

Перед входом в парикмахерскую стояли под углом, направленным в небо, два высоких шеста, обернутых спиральной лентой с кисточками сверху, а над дверью висела доска, на которой витиеватыми буквами было начертано название: GIL.

– Пойдем, Глишич, приведем тебя в порядок и подготовим к аудиенции! – весело сказал Миятович, открыл стеклянную дверь и первым вошел в просторное и красиво оформленное помещение.

Пол был выложен большими белыми и красными плитками, напоминающими шахматную доску. Вдоль стены, противоположной той, что выходила на улицу вместе с дверью и окном, стояли три кресла для стрижки и бритья, подобных которым Глишич никогда раньше не видел – вылепленных почти как скульптуры, с коническим основанием, удобным сиденьем и подвижной спинкой. Перед каждым креслом стояло огромное зеркало, а на полках – чашки для взбивания пены для бритья, каждая со своим названием: видимо, они принадлежали отдельным клиентам мастера Гила. Писатель отметил, что среди них явно было много масонов, судя по символам, выгравированным на белой керамике.

На специально изготовленных настенных кронштейнах висели помазки различной густоты, цвета и типа волос и ремни из свиной кожи для заточки настоящего арсенала бритв. Слева от ближайшего зеркала на стене в рамке висел плакат с образцами мужских причесок, бород и усов, а чуть ниже стояла полка с расческами, щетками и многочисленными флаконами масел, духов, мазей для бороды, ароматизированным мылом, бигудями и тому подобной утварью. Все это подсвечивалось тремя люстрами, подвешенными к высокому потолку с лепниной.

На диване у противоположной стены, неподалеку от маленького шкафчика, сидели двое мужчин в элегантной одежде, дорогой обуви, держась непринужденно и грациозно. Они разглядывали газеты на деревянных подставках, которые держали в руках, очевидно ожидая очереди, а цирюльники суетились вокруг клиентов, сидящих перед зеркалами. Одно из кресел было свободно, рядом с ним стоял мужчина в аккуратных полосатых брюках, темно-красном жилете и кремовой рубашке.

– Мсье Миятович! – воскликнул цирюльник и всплеснул руками, будто увидел друга, с которым давно не встречался. – Bienvenue[19] в мою скромную парикмахерскую!

– Добрый день, мой дорогой Жиль[20], – любезно сказал дипломат и повернулся к Глишичу. – Это мой старый знакомый, спаситель в последние минуты и тот, кому я могу доверить все, маэстро Гил, которого я дружески зову Жиль, а он все эти годы молча терпит меня.

Чедомиль снял пальто и шляпу, повесил их на вешалку у двери и снова повернулся к маэстро Жилю:

– Надеюсь, мы приехали вовремя?

– Bien sûr, monsieur. Vous êtes ponctuel, comme toujours![21] – Жиль, грациозно взмахнув рукой, развернул большую ослепительно-белую накрахмаленную простыню и отодвинулся в сторону, чтобы пропустить Глишича к креслу.

Писатель окинул взглядом цирюльника и понял, что тот полная противоположность юмористического описания Миятовича, которое он, должно быть, почерпнул из старого выпуска журнала «Панч». Жиль не только был высокого роста, но и обладал густыми ухоженными усами в сочетании с пышными бакенбардами. Глишич посмотрел в зеркало на свои растрепанные длинные волосы, на спутанную бороду и покачал головой.

– Боже, Чедомиль, я не знаю, стоит ли мне…

– Глишич, – строго сказал дипломат, усаживаясь рядом с посетителями, которые на мгновение оторвались от газет, чтобы оценить вновь прибывших, и тут же вернулись к чтению. Миятович продолжил совершенно серьезно, без следа былой веселости: – Ты должен иметь в виду, что с этого момента и до конца завтрашнего визита к Сам Знаешь Кому твоя голова – да что там голова, шевелюра, самая большая шевелюра в целом мире – принадлежит не тебе, а сербской короне. От внешнего вида этой головы зависит впечатление Сам Знаешь Кого об этой короне, что бы мы с тобой ни думали о том, кто ее только что унаследовал. Так что перестань упрямиться как осел, сядь в это кресло и доверься волшебным пальцам Жиля. Не хочу слышать от тебя больше ни слова.

Потрясенный, Глишич понял, что Миятович абсолютно прав – comme toujours[22], – поэтому со вздохом оставил верхнюю одежду на вешалке у входа и устроился в кресле. На мгновение он потерял равновесие и ориентацию в пространстве – когда мистер Жиль быстрым движением опустил спинку и накрыл Глишича простыней до самого подбородка.

Дальше началось и в самом деле волшебство. Таким лохматым и бородатым Глишич ходил с холостяцких времен, потому что сторонился парикмахеров после того, как впервые сходил побриться: что-то в этом акте полного доверия другому мужчине, который держал бритву так опасно близко к твоему горлу, противоречило сути его существа и стремлению всегда, насколько это возможно, сохранять контроль над собой и над обстоятельствами. Но этот цирюльник совсем не походил на белградских мясников, как их называл Лаза: те по утрам брили господ, чаще всего небрежно и грубо, с множеством порезов и квасцами для остановки кровотечения, а во второй половине дня действительно работали в мясной лавке с голяшками, ребрами, телячьими и свиными головами, грудинкой и потрохами.

В почти лежачем положении Глишич не мог разглядеть, что делал Жиль, но услышал, как тот придвинул что-то на колесах, которые слегка скрипнули по напольной плитке, а когда почувствовал, как из кувшина на волосы от лба до затылка полилась струя приятно теплой воды, пахнущей орешником, то понял, что скрипел, должно быть, передвижной таз. За ароматной водой последовали шампунь и движения пальцев цирюльника – ах, это магия! – он мыл волосы и массировал кожу так, что приятные ощущения в убаюкивающем ритме разлились по голове.

Выполняя работу, цирюльник разговаривал с Миятовичем. Беспомощный Глишич услышал, что к беседе присоединились и ожидающие мастеров клиенты. Они обсудили погоду, политику, снова погоду, успех Скотленд-Ярда в деле Потрошителя, еще раз погоду, экономику, футбол, инцидент в Уэльсе, где драка среди поклонников местных команд переросла в беспорядки, в которые пришлось вмешаться полиции. Снова о Потрошителе, снова о погоде, снова о футболе.

Из дремоты, в которую Глишич погрузился благодаря греховно приятному, ангельскому, неземному уходу, его вывел щелчок. Вернее, щелчки: слева, справа, сверху, сзади. Это ножницы обрели свой ритм, создавая музыку, и все вокруг запахло лечебными травами и парфюмированными кремами. Только когда цирюльник повторил один и тот же вопрос в третий раз, Глишич понял, что тот обращался уже не к Чедомилю и клиентам в очереди, а к нему.

– Мы укротили вашу гриву, cher monsieur[23]. Что будем делать с усами и бородой?

Глишич хотел было что-то сказать, но Жиль сбил его с мысли, махнув ножницами в опасной близости от его глаз.

– Такие густые волосы, так красиво естественно вьются и такие неопрятные. Quel dommage…[24] Вот что я думаю, мсье: давайте все это аккуратно снимем и гладко вас побреем, чтобы вы были как ребенок…

– Нет! – выкрикнул Глишич, приподнимаясь на локтях.

Жиль отступил и повернулся к Чедомилю, который с интересом за ними наблюдал.

– Пусть эта голова стократно будет собственностью сербской короны, Миятович, но усы и бороду я не отдам! Нет, я ни за что не сдамся! Если меня побреют как ребенка… в смысле, совсем гладко, то завтра там, куда мы идем, никто не сможет удержаться от смеха. Не думаю, что нам это нужно, не так ли?

Дипломат улыбнулся, приподняв ухоженные усы, пожал плечами и подмигнул цирюльнику, который, казалось, ждал от него сигнала.

– Хорошо. Жиль, джентльмен очень трепетно относится к мужественной растительности под своим носом. А значит, вам придется призвать все свои мистические и магические силы, чтобы чудесным образом сделать эту живую изгородь похожей на что-то приличное. Это все, что я хочу сказать, – дальше буду молчаливым свидетелем одного из величайших чудес нашего времени: облагородьте моего друга так, чтобы я мог вывести его в общество, и ваше имя обязательно впишут в историю.

– Ах, вызовы, вызовы, – вздохнул Жиль и приступил к работе.

Сначала он взялся за брови, торчащие под высоким лбом писателя как карниз, в котором могли гнездиться ласточки. Несколько быстрых шагов вокруг кресла, движений расчески с ножницами с одной стороны, с другой, и – о чудо! – Глишич словно прозрел. Цирюльник перешел к бороде: умело и тщательно подстриг, проредил, укоротил, при этом она по-прежнему оставалась густой и скрывала широкую, мясистую шею.

Настало время усов.

Глишич уделял усам много внимания, каждый вечер смазывал маслом и связывал сеткой, чтобы ночью сохранить форму, и сейчас с удивлением наблюдал за действиями маэстро Жиля. Цирюльник с Флит-стрит расчесывал и подстригал, расчесывал и прореживал, осторожно встряхивая взад-вперед и оценивающе глядя на них сверху вниз, как строгий судья усов. Едва сдерживаясь, чтобы не закричать раздраженно, а может быть, разочарованно, писатель понял, что его познания о волосах оказались слишком поверхностными.

– Видите ли, дорогой мсье, – сказал Жиль необыкновенно мелодичным голосом, продолжая работать над невыполнимой задачей, – если бы вы читали – а судя по чаще у вас под носом, вы не читали – «Этикет на каждый день» миссис Хамфри, то знали бы, что эта женщина говорила священную истину, описывая идеальные усы так: «Они активно завиваются на концах, не закручиваются вверх и не свисают». Это укрощенные усы, в отличие от тех, которые загибаются возле уголков рта и указывают на артистический темперамент или закручиваются вверх, как у денди, – такие у мистера Миятовича. Я придерживаюсь мудрости книги, которую, извините меня за святотатство, считаю чем-то вроде Ветхого Завета для усов. Кстати, Новым Заветом для заботы о них стала «Книга этикета и вежливости для джентльмена» мистера Сесила Б. Хартли. Она советует каждому мужчине с вниманием следовать линии идеального ухода за усами и предупреждает: если переусердствовать, то можно получить женственный вид, а если пренебречь – неприличный.

– Уверяю вас, Жиль, мой друг Глишич – очень приличный джентльмен, какой бы вывод вы ни сделали из его небрежности, – вмешался Чедомиль, который, казалось, никогда в жизни так не веселился.

– Ну, одно можно сказать наверняка. – Цирюльник небрежно щелкнул ножницами в неприятной близости от кончика носа Глишича. – Джентльмен определенно не женственный. Но, как говорит Хартли, ни одна крайность не сделает человека элегантным и утонченным, только золотая середина покажет, что у него есть вкус и мудрые суждения относительно гардероба и туалета. Джентельмен не уделяет им чрезмерного внимания и не позволяет внешности встать во главе.

– Давай поглядим, – пробормотал Глишич, закатывая глаза. – Начитанный брадобрей. И член философской школы чернобородцев.

Жиль на мгновение замер, посмотрел на писателя, словно удивился, что тот сказал что-то связное, да еще и язвительное, и продолжил работать и философствовать:

– Кстати, Хартли говорит – и я согласен с ним полностью, – что «нельзя завивать усы или позволять им нелепо висеть». Они должны быть аккуратными и не слишком большими, при этом не стоит обрезать кончики или делать их такими тонкими, словно иголки. Позвольте резюмировать: укрощая собственные усы, мужчина показывает, насколько управляет своим телом. Примерно так же, как я пытался приручить ваши, месье.

С этими словами Жиль потянул за небольшой рычаг сбоку кресла, и спинка поднялась так же резко, как и опустилась, позволяя отвлекшемуся Глишичу наконец встретиться со своим отражением в зеркале.

– И вуаля! – Цирюльник отступил на шаг с нескрываемым удовлетворением на лице.

Глядя с изумлением на аккуратного мужчину средних лет с идеальной формы бровями, бородой и усами, с чистыми подстриженными волосами, которые теперь – все еще по-богемному длинные – более естественно спадали на воротник романтическими локонами, Глишич понял, что разинул рот.

За спиной раздались медленные театральные аплодисменты. Миятович встал, подошел к креслу и посмотрел в глаза отражению писателя.

– Что я тебе говорил, Глишич? Магия!

Ощущая приятный запах масла для усов, Глишич позволил Чедомилю положить шелковый платок ему в нагрудный карман и наконец сумел отвернуться от зеркала.

– Итак, друг мой? Готов? Карета ждет у входа.

– Э-э, да… Только без «паркера» я чувствую себя голым.

Миятович посмотрел на него с недоверием.

– Ты ведь не собирался появиться перед королевой вооруженным?

– Нет, конечно, – вздохнул писатель. – Но…

– Думаю, мы будем в безопасности по дороге во дворец и обратно. Не беспокойся об этом сейчас. Лучше сосредоточься на том, что собираешься там сказать и как будешь вести себя перед Ее Величеством.

Через две минуты они уже сидели в богато украшенной церемониальной карете-ландо с королевским гербом на двери. Перед ними двигалась вторая карета с церемониймейстером баронетом сэром Фрэнсисом Сеймуром. Расстояние от посольства до Букингемского дворца составляло около двух километров, они могли бы преодолеть его пешком, но протокол есть протокол. Кареты проехали мимо садов Белгравии и статуй архитектора Томаса Кьюбитта, который спроектировал их по заказу второго графа Гросвенора около семидесяти лет назад, выехали на широкую улицу между рядами одинаковых белых зданий, которые англичане называли террасами и где располагались посольства многих стран. Глядя в окно с тем же любопытством, что и в день приезда, Глишич понял, что необычайно быстро привык к Лондону. К его широким бульварам, грандиозным зданиям, к шуму и суете столицы, соседствующим с пышной зеленью парков и набережных, к памятникам и галереям, которые он еще не успел посетить, красочным тавернам – пабам – и таким местам, как парикмахерская Жиля… Все это заставляло Глишича чувствовать себя как дома. Он даже на дождь больше не обращал внимания, хотя тот неожиданно застучал по крыше кареты и струйками потек по окну. Писатель подумал, что смог бы жить в этом неиссякаемом источнике странностей и неожиданностей.

Процессия свернула на круговую дорогу под названием Гросвенор-плейс, и Глишич увидел справа, сквозь деревья парка, внушительное светлое строение триумфальной Арки Веллингтона, чуть дальше – конную статую герцога Веллингтона, обращенную к углу Гайд-парка. Гросвенор-плейс перетекала в бульвар Конститьюшн-хилл, слева от них расположился обширный Грин-парк, а справа – сад Букингемского дворца. Поражало количество зелени, количество прогуливающихся людей, количество экипажей на дороге…

Миятович заметил, что Глишич внимательно наблюдал за всем, что происходило вокруг, и похлопал его по ладони – писатель вздрогнул, неохотно переведя на дипломата взгляд.

– Не волнуйся, Глишич. После аудиенции мы отправимся на прогулку: пройдемся по парку Сент-Джеймс и вокруг озера внутри него, сходим до Серпантина в Гайд-парке, спокойно покормим уток, посмотрим памятники, выпьем пива и понаблюдаем за гребцами… Но сейчас сосредоточься на том, что прямо перед нами.

Карета остановилась, и через мгновение двери их церемониального транспорта открылись. У Глишича перехватило дыхание, когда он взглянул на великолепный дворец королевы Виктории. Он поспешил выйти на улицу, а Миятович, поддерживая его рвение, похлопал по плечу, словно поторапливая.

Гостей с распростертыми объятиями встретил церемониймейстер баронет Сеймур, крупный старик лет семидесяти, одетый в обычный элегантный джентльменский костюм с белой лентой по диагонали от плеч до бедер – единственным признаком должности. Образ дополняли белые перчатки и большой черный цилиндр. Рыжий цвет проглядывал сквозь седину на волосах и бакенбардах, а на правом глазу был старомодный монокль.

– Добро пожаловать в Букингемский дворец, господа, – сказал он несколько театрально. – К счастью, смена караула только через полчаса и толпа любопытных, которые приходят сюда каждый день к этому времени, еще не собралась.

Глишич обернулся и посмотрел на плато с красноватым гравием перед великолепным трехэтажным дворцом из мелкозернистого известняка. Королевские гвардейцы стояли неподвижно в своих знаменитых униформах с красными мундирами и высокими черными шапками из медвежьей шкуры, завязанными золотой нитью под подбородком. Миятович рассказывал в день приезда, что каждый день к 11:30 стражники ждали свою смену из казарм Веллингтона. С тех пор как Виктория объявила бывший роскошный дом герцога Букингемского своей лондонской резиденцией, это стало ритуалом – под музыку военного духового оркестра и взгляды многочисленных наблюдателей со всего земного шара, которые собирались перед кованым забором. При этом Глишичу показалось, что винтовки, которые стражники держали на правом плече, вовсе не были церемониальными. Еще со времен Генриха VII у британской монархии королевская гвардия состояла из элитных солдат.

– Сюда, пожалуйста. – Баронет Сеймур повел сербов к небольшому входу справа от центральных ворот здания, предназначенных для членов дипломатического корпуса. – Вы, наверное, знаете, но хочу напомнить, – сказал он, поднимаясь по мраморной лестнице, устланной темно-красным узким ковром, – этот городской дом герцога Букингемского, построенный в 1703 году, Георг III купил более полувека назад в качестве частной резиденции для королевы Шарлотты. В 1826 году Георг IV решил достроить дом и превратить его во дворец. Но только в 1837 году, когда трон перешел к Ее Величеству королеве Виктории, Букингемский дворец стал официальным лондонским домом монарха Британской империи.

Церемониймейстер остановился на верхней ступени и посмотрел на Миятовича и Глишича с необычайной гордостью в улыбке на морщинистом румяном лице.

– Могу сказать, господа, что этот дом постоянно улучшается и модернизируется. Шесть лет назад по приказу королевы во дворце появилось новейшее после телефонной линии, проведенной самим профессором Беллом, чудо науки – электричество!

Миятович во дворце был уже несколько раз: на аудиенциях и при вручении дипломатических верительных грамот, поэтому не выказал особого восхищения ни украшением коридора в стиле барокко и рококо, ни большими портретами и пейзажами знаменитых британских художников. А вот Глишич, для которого все это было в новинку, испытывал трепет. Несмотря на то что он настойчиво говорил себе, что вся эта роскошь и богатство – результат безжалостной колонизации и эксплуатации других несчастных стран и народов, эстет в нем не мог не изумляться. Шаги троих мужчин по коридору приглушал ковер темных цветов, который казался бескрайним.

В конце коридора располагалась пристройка с позолоченной декоративной аркой между двумя мраморными колоннами и большой дверью, одна из створок ее была открыта. Перед дверью стоял высокий пожилой мужчина с редеющими волосами, аккуратными усами и бородой. Глишич не удержался от мысли, что Жиль с уважением отнесся бы к поведению и внешнему виду незнакомца. Когда они оказались в нескольких шагах от него, баронет Сеймур остановился, повернулся к гостям и сказал:

– Джентльмены, для меня было честью и удовольствием сопровождать вас в Белый салон королевы. Теперь я вверяю вас вниманию и заботам сэра Генри Фредерика Понсонби, личного секретаря Ее Величества.

Сеймур отправился по коридору тем же путем, каким они пришли, шагая с удивительной живостью для своего возраста, а писатель с интересом посмотрел на Понсонби.

Утром в посольстве Миятович рассказал о людях, которых они встретят во дворце. Один из самых интересных для самого дипломата был этот человек. Его роль фактически сводилась к тому, чтобы быть пожилым мальчиком на побегушках у королевы почти по всем ее личным вопросам, а также руководить протоколом во время визитов официальных лиц. И не только потому, что покойный дядя жены Понсонби – бывший личный секретарь сэр Чарльз Грей, сын премьер-министра Эрла Грея – да, того самого, в честь которого англичане назвали знаменитый сорт чая, ароматизированный маслом коры бергамота. Нет, он действительно был кадровым военным, участником Крымской войны, его наградили за храбрость при осаде Севастополя, после того похода он служил князю Альберту, который крайне ценил его услуги. По словам Чедомиля, после смерти мужа Виктории и службы в Канаде Понсонби назначили личным секретарем королевы, и за почти два десятилетия его службы он стал одним из самых доверенных и влиятельных людей в ее окружении.

Этот почтенный пожилой джентльмен официально поклонился вновь прибывшим, широко распахнул створку высокой двери, из-за которой доносились звуки тихого разговора, и провозгласил:

– Господа Миятович и Глишич: специальная делегация Королевства Сербия.

В комнате воцарилась тишина.

Белый салон носил это название по праву. Комната, длиной метров тридцать пять, шириной около восемнадцати, была самой роскошной, что Глишич когда-либо видел. С гигантскими пилястрами и искусными позолоченными рельефами на потолке высотой тринадцать или четырнадцать метров, с огромной центральной люстрой и двумя парами канделябров поменьше. Сейчас салон освещался дневным светом. Шторы из тяжелой парчи были раздвинуты, а окна на левой стене простирались от полированного паркетного пола метров на восемь в высоту, их верхняя рама скрывалась под свисающей горизонтальной драпировкой. Стены и потолок были преимущественно белыми, с аппликациями золотого цвета, а огромный ковер с большим центральным мотивом и двумя симметрично примыкающими кругами представлял собой сочетание белого и пастельно-красного.

Вокруг была расставлена роскошная позолоченная мебель: стулья с подлокотниками и без, журнальные столики с вазами и цветами, огромный концертный рояль и два больших дивана с двух сторон от камина из белого мрамора у правой стены. Напротив, у другой стены в дальней части салона, писатель приметил еще один такой же белый камин с таким же огромным зеркалом и со встроенными с левой и с правой стороны комодами, покрытыми шпоном цвета черного дерева, подсвечники и украшения из поделочного камня под зеркалами меньшего размера в позолоченной раме. В воздухе пахло тонкими маслами, втертыми в деревянные изделия, слегка подавляющей концентрацией сирени и цитрусовых мужских парфюмированных тоников.

Пока Понсонби закрывал за ними дверь, Глишич окинул взглядом собравшихся девятерых мужчин и с удивлением отметил, что все они разного возраста, осанок, одежды и даже расы.

– Теперь все в сборе, – сказал секретарь королевы. – Позвольте мне познакомить вас с остальными. Джентльменов из Скотленд-Ярда, думаю, вы знаете?

Аберлин и Рид выглядели необычайно элегантно в темных костюмах, с ухоженными волосами и с серьезными лицами. Главный инспектор тепло кивнул, а детектив подошел, чтобы пожать им руки.

Чуть поодаль, рядом с фортепиано, стояли двое мужчин с таким видом, будто прибытие сербской делегации прервало их доверительную беседу. У одного была эффектная темная шевелюра и пышные усы, в то время как у другого – редеющие седые волосы и гладковыбритое лицо.

– Господа… – обратился Понсонби к Глишичу и Миятовичу и подвел их к мужчинам у фортепиано. – Министр внутренних дел Генри Мэтьюс, первый виконт Лландафф; и комиссар столичной полиции сэр Чарльз Уоррен.

Члены сербской делегации и британские чиновники коротко поклонились друг другу, а секретарь королевы пошел дальше, к окну, под которым находились еще трое гостей: пожилой пухлый джентльмен с седыми волосами и бородой, хорошо сложенный мужчина чуть помоложе с внушительными усами, которые слегка уступали усам комиссара Уоррена, и на удивление худой джентльмен явно азиатского происхождения в богато украшенном мундире с высоким жестким воротником и широкой лентой с орденами.

– Лорд Роберт Гаскойн-Сесил, третий маркиз Солсбери, премьер-министр Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии… Сэр Фрэнсис Тейлор Пиготт, юридический советник премьер-министра Японии герцога Ито Хиробуми… И специальный эмиссар японского императора Мэй– дзи, гэнсуй[25] принц Ямагата Аритомо.

После того как они обменялись приветствиями, Понсонби подвел сербов к последним гостям в комнате. Один из них – в парадной форме полковника, с медалями, которые по количеству и блеску могли сравниться с орденами на груди японского эмиссара, – явно англичанин; а второй, судя по красочному одеянию, из Индии: высокий молодой человек лет двадцати пяти, смуглый, с короткой черной бородой и усами, весь в шелке, в белом тюрбане и алой тунике с поясом.

– Наконец, дорогие господа, – полковник Джим Кук, командир тридцать шестого Бенгальского полка индийской армии; индийский секретарь и протеже Ее Величества Абдул Карим, которого королева окрестила Мунши, – ее личный секретарь.

Поздоровавшись и с ними, Глишич почувствовал, как кто-то тихонько потянул его за рукав фрака. Он оглянулся и увидел Рида. Детектив выглядел серьезным, хотя в глазах горел странный блеск.

– Друг мой, – тихо сказал он, – с тех пор как мы виделись в последний раз, ситуация приняла довольно неожиданный оборот, особенно относительно вашей злополучной записной книжки.

– Что вы имеете в виду, Эдмунд? Почему здесь находятся такие высокие чиновники, политики и военные? И откуда взялся этот господин из Японии?

– Именно это я и собирался вам рассказать, – выдохнул детектив, но его прервал громкий звук хлопка в ладони.

Все присутствующие обернулись к камину, по обе стороны от которого стояли комоды и зеркала. Абдул Карим, только что хлопнувший в ладоши рядом с ним, пружинистым шагом подошел к комоду с левой стороны камина, ухватился руками за край столешницы и без всякого усилия повернул мебель в сторону стены с окнами. На удивление Глишича, за сдвинувшейся панелью появилась высокая дверь. Карим коснулся дверной ручки и объявил на прекрасном английском, без малейшего акцента:

– Уважаемые господа, Ее Величество Александрина Виктория, Королева Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, Защитница Веры и Императрица Индии!

Он открыл скрытую внутреннюю дверь и отошел в сторону.

(Из дневника королевы Виктории. Запись от 18 марта 1889 года)

Сегодня я созвала то, что с Генри и Мунши последние несколько дней в шутку называли Военным советом. Потому что, хотя большинство жителей Британии еще не знали об этом, мы находились в состоянии войны, которая незаметно подкралась к нам и угрожала разорвать на части основы империи.

После того как Мунши поставил в Белой гостиной мое любимое кресло и скамейку мне под ноги, я попросила собравшихся джентльменов сесть и передала вступительную речь лорду Солсбери. Он вкратце описал тревожные события и явления, которые на первый взгляд независимо друг от друга начали происходить в нашей стране с ноября прошлого года, когда – как выяснилось, временно – в Лондоне прекратились страшные убийства несчастных дам из низшего сословия. Уже тогда, после убийства женщины по имени Келли, я написала здесь, что это событие потребует решительных действий, что нужно осветить все эти темные дворы в Ист-Энде и что наши детективы должны работать усерднее. Тогда я прямо сказала лорду Солсбери, что они явно не лучшие в своей профессии.

Из Балморала я написала министру внутренних дел Мэтьюсу, который до сих пор присутствует в составе Военного совета, и сообщила, что у Королевы есть опасения, справятся ли детективные службы с этой задачей. Не было никаких сомнений, что обстоятельства, при которых совершили убийства в Уайтчепеле, затруднят их раскрытие. Я считала, что даже на небольшую территорию, затронутую преступлениями, следует нанять больше следователей, чтобы они тщательно изучили каждое предположение и докопались до сути. В письме я четко спросила, проверяются ли кареты и пассажирские суда; проводят ли расследование в отношении мужчин, проживающих в одиночестве в съемных комнатах; обыскивают ли Уайтчепел, чтобы найти одежду убийцы, наверняка где-то спрятанную и пропитанную кровью; достаточно ли офицеров на улицах в ночное время?

Конечно, я знала о слухах, ходивших по стране, начиная с тех, что преступник – печально известный Потрошитель – это матрос с одного из кораблей, стоящих на якоре в лондонских доках, или один из жильцов дома, сдаваемого в Ист-Энде, до абсурдных намеков на то, что убийца мог быть представителем высшего класса, как мой верный личный врач и друг сэр Уильям Галл. Или даже мой дорогой внук Альберт Виктор. Поэтому я хотела, чтобы столичная полиция наконец разрешила это неприятное и сложное дело.

Эти убийства имели серьезные социальные последствия. Лорд Солсбери изложил их для всех в самой необычной для него, самой короткой и точной форме. Он объяснил, что в Англии убийства в Уайтчепеле усилили существовавший ранее страх и ненависть к иностранцам и людям других рас, поскольку считалось, что англичанин, в силу своего морального превосходства, никогда не совершит такие зверства. «Рабочие, – сказал Солсбери, – особенно те, кто хотел получить работу в доках и ненавидел приезжих, из-за которых зарплаты держались на низком уровне, нашли в убийствах Потрошителя повод нападать на иностранцев, особенно на евреев в Ист-Энде. Несмотря на то что нет никаких доказательств, что в убийствах виновен еврей, некоторые газеты поддержали эту точку зрения и усугубили уже существовавший антисемитизм, который сделал лондонских евреев удобным козлом отпущения для выражения разочарования и страхов рабочего класса».

Мистер Мэтьюс добавил, что в течение долгого времени в Англии существовал, по сути, необоснованный страх перед влиянием, которое евреи оказывали на общество, на его нравы. Люди боялись «запачкать» английскую кровь, осквернить характер и подорвать национальную идентичность. Англия стремилась ассимилировать и англизировать иммигрантское население, чтобы повысить его моральные стандарты. Парадокс с евреями, по словам Мэтьюса, выражался в том, что они, хотя и успешно ассимилировались, столкнулись с еще бо́льшими подозрениями и нетерпимостью. Общее мнение было таково, что если бы евреи переняли английские нравы, то стали бы лицемерными и еще более опасными, ведь с первого взгляда их нельзя было бы отличить от англичан, как другие народы. Вот почему физические нападения на евреев участились не только в Лондоне, но и по всей стране.

Анархисты и нигилисты легко разжигали недовольства масс, так что полиции неоднократно приходилось вмешиваться, как на Трафальгарской площади два года назад – в так называемое Кровавое воскресенье, – когда демонстранты неистовствовали, вооружившись железными прутьями, ножами, кочергами и газовыми трубами. «Поэтому все в стране вздохнули с облегчением, когда убийства Потрошителя прекратились», – подытожил Мэтьюс.

Комиссар Уоррен напомнил, что нападения на женщин, возобновившиеся зимой в Лондоне, вызвали новую волну страха и почти истерии, особенно в слоях низшего класса, но на этот раз тревожные новости начали поступать и из других районов страны: Ливерпуля, Манчестера, Бирмингема, Брайтона. Там полиция столкнулась с преступлениями, похожими на убийства в Уайтчепеле. Отмечу здесь, что именно этот отчет побудил меня написать Милану, королю Сербии, и попросить об услугах господина Глишича, о чьих детективных способностях я слышала похвалу с разных сторон: от членов кабинета лорда Солсбери, от королевских родственников и друзей по всей Европе.

По просьбе комиссара Уоррена главный инспектор Аберлин объяснил последние события, связанные с убийствами. Вкратце описал стычку с незнакомцем, которого Скотленд-Ярд подозревал в убийствах Потрошителя, трагический исход той встречи и предложение комиссару опубликовать новость о том, что полиции наконец удалось остановить печально известного убийцу. С политической точки зрения это было хорошее решение, хотя и недолговечное. Трагедия в лондонской больнице, к счастью скрытая от общественности благодаря стечению благоприятных обстоятельств, показала, что настоящий убийца из Уайтчепела все еще на свободе. Аберлин предложил господину Глишичу рассказать свою теорию о существовании двух Потрошителей.

Этого господина, как и джентльмена из Японии, в тот день я увидела впервые, поэтому с интересом наблюдала за ним, пока он сидел рядом со своим земляком и моим старым знакомым Миятовичем. А когда поднялся и после некоторого колебания заговорил на приличном английском, выглядел элегантно и стильно. Голова его показалась слишком велика для тела, крупного и сильного, зато у него был умный и сосредоточенный взгляд и необычайно теплый голос.

В общем, по мнению Глишича, убийства, начавшиеся в феврале, были делом рук того, кто подражал предыдущему преступнику, но зачем он это делал, узнать пока не удалось. А вот последнее – в больнице – явно совершил настоящий Потрошитель, и подтолкнуло его, вероятно, объявление полиции о том, что они закрыли дело. Еще Глишич рассказал, что, учитывая недавние события, в которые он оказался вовлечен вместе с детективом Ридом, он пришел к выводу, что фальшивый Потрошитель или организация, стоящая за новой волной убийств, замешаны и в похищении принцессы Каролины.

Мне пришлось вмешаться, потому что не все присутствующие были знакомы с этой темой: я кашлянула, а Мунши поднял руку и прервал господина Глишича на полуслове.

Я обратилась напрямую к Глишичу:

– Иногда я жалею, что не взяла Луизу с собой в отпуск в Тоскану. Тогда ваш государь – теперь уже бывший – не имел бы возможности познакомиться с моей дочерью. Должна признаться, что я узнала об этом романе только через три месяца после возвращения в Англию, к тому времени было уже слишком поздно. Если бы ваш Милан умел себя контролировать и держать ширинку застегнутой, мы бы не вели сегодня этот неприятный разговор. С другой стороны, у меня не было бы моей дорогой внучки, судьба которой в данный момент крайне неопределенная.

По выражению лица Глишича я поняла, что он огорчен – то ли потому, что я его перебила, то ли потому, что нелестно отозвалась о его короле, но для меня это было неважно. Я оглядела лица присутствующих и пришла к выводу, что только мистер Ямагата и полковник Кук удивились, что герцог Аргайл, муж Луизы, не отец Каролины.

– Господа, – сказала я, – то, что мы сейчас обсуждаем, имеет особое значение для королевской семьи, и вы обязаны сохранить эту тайну. Если пойдут слухи, то уверяю вас, что быстро пойму, кто стал их источником.

Предупреждение, на мой взгляд, было достаточно ясным, и я снова обратилась напрямую к Глишичу:

– Сэр, я думаю, что, учитывая характер шантажа, связанного с судьбой принцессы Каролины, вам следует выслушать то, что расскажут сэр Пиготт и мистер Ямагата.

Глишич поклонился и откинулся на спинку стула, как мне показалось не особенно довольный.

Пиготт был краток. Будучи советником премьер-министра Японии, он имел возможность узнать о неприятном событии, произошедшем при японском дворе в конце прошлого года. О событии, связанном со знаменитой коллекцией записных книжек эпохи Возрождения, называемой «флорентийский дублет», точнее с той ее половиной, которая принадлежала Микеланджело Буонарроти (услышав эти слова, Глишич взбодрился и с глубоким интересом уставился на сэра Фрэнсиса). Эта записная книжка, наполненная рисунками, набросками, стихами и заметками знаменитого художника, принадлежала Франсиско Хавьеру, первому иезуиту, который отправился в Японию в качестве миссионера. В 1550 году он привез ее в подарок императору Го-Нари от короля Португалии. Японский император принял подарок с большой признательностью, и записная книжка Микеланджело стала частью личной библиотеки императора. Но в декабре прошлого года ее оттуда украли. Господин Ямагата родом из самурайской семьи, офицер с наградами времен Боснийской войны и Сацумского восстания, в дополнение к другим высоким должностям в своей стране он выполняет обязанности имперского казначея. Поэтому по просьбе кабинета премьер-министра Хиробуми и самого императора Японии приехал в Лондон в качестве эмиссара в поисках украденной записной книжки.

– Но откуда вы знаете, что эта часть дублета здесь? – воскликнул Глишич, нарушив все протоколы.

Господин Миятович взглянул на соотечественника с осуждением, но прежде, чем кто-либо успел что-либо добавить, я подняла руку и сказала:

– Господа, об этом у вас будет время поговорить после нашей встречи. Сейчас я бы хотела отметить следующее: беспорядки в стране требуют, чтобы дело Потрошителя было раскрыто окончательно и как можно скорее. Будь то один преступник, два или тридцать два – я хочу, чтобы всех поймали и осудили без отлагательств. Это задача премьер-министра, лорда Солсбери, министра внутренних дел и вас, господа полицейские.

Что касается бедной принцессы Каролины – ее нужно найти в кратчайшие сроки, какой бы ни была ее судьба. Неопределенность – одна из тех вещей, которых я не могу терпеть. Господа из Сербии, учитывая, что история с моей внучкой – это, очевидно, путь к тому самому флорентийскому дублету, вам стоит сотрудничать с господином Ямагатой. Не нужно быть Дарвином или Миллем, чтобы понять, что записная книжка Микеланджело в руках похитителей Каролины, которые страстно желают заполучить еще и записную книжку Леонардо.

Корона готова помочь вам всем. Полковник Джим Кук находится здесь, потому что, по счастливой случайности, временно переведен из Индии в элитный батальон сикхских бойцов, своих собратьев из тридцать шестого Бенгальского полка. Этот батальон принимал участие в недавно завершившихся маневрах с военнослужащими Королевской армии в графстве Кент. Возвращение полковника Кука в Индию запланировано не раньше мая, поэтому, если понадобится, он и его сикхи в вашем распоряжении. Кроме того, я считаю, что Англии необходимо создать специальную секретную службу, которая будет следить за безопасностью правительства и королевской семьи. Это мы еще отдельно обсудим с полковником и премьер-министром, но я думаю, что никто, кроме полковника Кука, не смог бы организовывать и возглавить такое учреждение.

Я замолчала. Мужчины посмотрели на меня с изумлением, не говоря ни слова.

– А теперь, господа, я вынуждена вас оставить. В галерее ждут маэстро Григ и его прекрасная жена Нина, чтобы дать для меня сольный концерт.

С этими словами я ушла, а Мунши закрыл за мной дверь.

Миниатюрная королева была в черной одежде, только белая вуаль на голове ниспадала на спину. Поверх вуали располагалась тиара с рубинами и бриллиантовым орнаментом в форме листика клубники – серьги и ожерелье соответствовали общей композиции образа. У Виктории были редеющие седые волосы, впалые щеки, выраженные круги под глазами и сурово сложенные губы, красные, шершавые и неопрятные руки, как у крестьянина. В отличие от своего индийского протеже и секретаря, она говорила по-английски с акцентом, где-то между немецким и шотландским, часто использовала немецкие слова, а когда что-то хвалила, это неизбежно становилось entzüchend[26]. Она казалась устрашающей и вызывала у Глишича глубокий дискомфорт, чего, возможно, и следовало ожидать от человека, более полувека правящего самой могущественной империей в мире.

Когда все высказались и королева покинула Белый салон, Миятович воспользовался случаем и упрекнул писателя по-сербски:

– Тебе стоило сдержаться, Глишич!

– О чем ты, Чедомиль? – Глишич искренне удивился.

– Твоя реакция на замечание королевы о том, каким бабником был Милан, была слишком очевидна для всех в комнате.

– Что ж, здорово, если это так, – или entzüchend, как сказала бы королева! Ты не представляешь, как я сдержался, чтобы на ее упоминание о ширинке Милана не ответить, что ширинка непременно осталась бы застегнутой, если бы принцесса Луиза не была так… открыта!

Миятович побледнел и проглотил ком в горле.

– Ты спятил, Глишич!

– Послушай, Чедомиль! – Глаза писателя засияли, он едва удержался от повышения голоса, а слова превратились в угрюмое рычание. – Милан, может, и распутник, но кем бы он ни был, он останется нашим, нашим распутником! И мне лучше не высказываться о том, что поведение принцессы Луизы говорит о британской королевской семье!

Их краткую беседу прервал Аберлин: он подошел к их креслам и вежливо кашлянул.

– Извините, господа. Министр, комиссар и я сейчас поедем в министерство, чтобы составить план дальнейших действий. Детектив Рид отправится в Ярд, чтобы послать официальное сообщение в Национальную службу безопасности Парижа с просьбой найти беглую миссис Мекейн и допросить ее. Нам кажется, что этот след с наибольшей вероятностью позволит установить личность настоящего Потрошителя.

Сербы встали, чтобы попрощаться с Аберлином, и заметили, что премьер-министр и полковник собрались уходить. Вскоре в гостиной остались Миятович, Глишич, Пиготт, Ямагата Аритомо и секретарь, Генри Понсонби. Исчез даже ярко одетый протеже королевы: вероятно, он вышел через ту же потайную дверь, которую использовала его госпожа.

– Господин Глишич, пожалуйста. – Понсонби развернул перед писателем большую книгу.

Между двумя пустыми листами лежала золотая перьевая ручка.

– Что это?

– Королевская книга посещений. Видите ли, Ее Величеству часто приходится принимать самых выдающихся людей в области политики, науки или искусства, и я каждого из них прошу оставить на страницах этой книги подпись на память.

– Ты слышал, Глишич? – вступил Чедомиль. – Ее Величество считает тебя одной их выдающихся личностей, посетивших ее дом! Что ж, это действительно замечательно.

– Королева слышала, что в вашей стране господина Глишича считают сербским Диккенсом. К сожалению, она не нашла его произведений, переведенных на английский или немецкий языки, но уверена, что ей бы понравилось его творчество, – сказал Понсонби.

– Entzüchend, – буркнул Глишич, надеясь, что Понсонби не воспримет это как сарказм, взял ручку и посмотрел в глаза Миятовичу. – Здесь есть твоя подпись, Чедомиль? Стоит ли поискать ее на предыдущих страницах?

– Увы, нет, – ответил дипломат. – Мои произведения трудно сравнить с Диккенсом или любым другим великим писателем. Но если вы пролистаете эти страницы, то найдете много по-настоящему известных имен: Сару Бернард, Ференца Листа и даже самого Чарльза Диккенса.

Глишич вздохнул и оставил свою подпись, после чего Понсонби вручил ему и Миятовичу подарки от Ее Величества: дипломату – золотую запонку для рубашки, а писателю – серебряную табакерку с выгравированными буквами ВКИ и украшениями из мелких изумрудов.

– Что значит ВКИ? – спросил Глишич, глядя на симпатичную табакерку.

– Это королевская монограмма Виктории – Виктория Королева-Императрица, – ответил Чедомиль. – «Императрица» она добавила, когда ее короновали как правительницу Индии.

К ним подошли два члена сформированного Военного совета – Глишич заметил, что японский эмиссар тоже получил подарок: золотую булавку для галстука. Секретарь королевы развел руками и сказал:

– Господа, если у вас есть повод задержаться и поговорить, вы можете сделать это здесь, в Белом салоне, или, если хотите, в Садах королевы.

– У меня есть предложение получше, – сказал сэр Пиготт. – Господин Миятович, вы знаете ресторан «Уилтонс»?

– А как же. Он находится недалеко от парка Сент-Джеймс. У меня была возможность несколько раз там поужинать – отличные блюда и отличный сервис.

– Entzüchend, – проворчал Глишич.

Миятович на этот раз беззастенчиво наступил Глишичу на новые, еще не разношенные оксфорды.

– В таком случае, – подхватил спутник японского эмиссара, не обратив внимания ни на замечание писателя, ни на реакцию Чедомиля, – предлагаю встретиться там в два часа и обсудить записные книжки, которые вызвали этот переполох. Так мы освободим королевскую стражу от заботы о нашем благополучии и позволим дворцовому персоналу вернуться к своим привычным обязанностям.

– Если господин Ямагата согласен, почему бы и нет. Глишич?

Писатель кивнул. Он просто хотел выбраться отсюда как можно скорее. Красивая обстановка начала его душить.

– Тогда договорились. – Пиготт повернулся к Понсонби и поблагодарил за четверых, бросив на прощание: – В «Уилтонсе» в два!