– Если бы что-то подобное я услышал от тебя семь дней назад, то подумал бы, что ты совсем спятил.

Лицо Джима Кука выглядело спокойным и хладнокровным, но Глишич ясно видел глубокую озабоченность в глазах полковника. Он с трудом принял сидячее положение и получше устроился на подушках. Его забинтованные руки все еще болели от инструментов, которые Рид и остальные использовали для переливания крови.

– Я буду рад услышать, что так сильно изменилось за последнюю неделю и повлияло на ваше мнение, но сначала хочу поблагодарить: я обязан вам жизнью. Если бы не вы…

Полковник отмахнулся.

– Благодарите не меня, а агента, который сопровождал вас по моему приказу. После встречи в Букингемском дворце к каждому из участников приставили отдельное сопровождение в целях безопасности. И, к счастью, оно помогло. Наблюдатель увидел, как вы отправились к реке с тем мальчиком. Он не смог вмешаться, когда произошло нападение, – нападавших было слишком много, – но ему хватило находчивости схватить один из велосипедов, оставленных на берегу собирателями сокровищ. Он проследовал за каретой, в которой вы были без сознания, до заброшенного склада в доках, нашел человека, готового за вознаграждение в полшиллинга примчаться в Ярд с посланием для инспекторов, а сам остался внимательно следить за этим местом, и вуаля!

– Тогда я его должник, – сказал писатель. – И должник бедняка, чей велосипед использовали.

– Велосипед вернули растерянному парнишке. Он думал, что его кто-то украл, и обрадовался, снова его увидев.

– Как зовут вашего… агента, полковник?

– Лорд. Джим Лорд. Один из надежных парней, которых я привел в секретную службу из армии. В этом оперативном подразделении мы маркируем их номерами – у Джима номер 007.

Глишич кивнул.

– Я хотел бы должным образом отплатить этому молодому человеку. Но скажите, полковник, как так вышло, что я остался жив? Ле Гранд высосал из меня много крови – по крайней мере, у меня сложилось такое впечатление.

– Вы правы. Вам повезло, что Рид, сразу после того, как узнал, где вас держит злодей, отправил весточку доктору Муру, а сам поехал к вам вместе с отрядом констеблей. У доктора Мура в сумке оказался большой медный шприц с поршнем и одна из полых игл Фрэнсиса Райнда. Детектив Рид с готовностью закатал рукав, доктор взял из его вены столько крови, сколько смог, и ввел ее вам. После этого вас срочно отвезли на карете в лондонскую больницу на Уайтчепел-роуд, на прием к доктору Фредрику Тривзу. Там нашлись еще добровольцы – Брэм Стокер и ваш друг Миятович, – поэтому удалось собрать достаточно крови, и ее, если я правильно понимаю, врачи ввели в воронку, соединенную с вашим кровотоком через устройство, которое они называют поршнем. Прислушавшись к тому, о чем вы предупредили Рида, когда он вас нашел, вас привезли из больницы сюда, чтобы вы могли спокойно получить всю необходимую помощь.

– Сюда? Я не удосужился спросить, где нахожусь, полковник. Как только очнулся и увидел вас у кровати, начал говорить о Ле Гранде и не умолкал, пока вы терпеливо меня слушали…

– Мы находимся в Винчестере, графство Хэмпшир. Это летний дом Генри Ирвинга, он был настолько любезен, что отдал его Стокеру без лишних вопросов, когда тот внезапно об этом попросил. Что вы здесь, знают только те, кто должен, Глишич.

– Ирвинг? Кто бы мог подумать! Он выглядел таким… надменным. – Глишич на мгновение замолчал и покачал головой. – Рид. Мур. Чедомиль. Доктор Тривз… Так много людей, кому я теперь обязан из-за своей беспечности, позволив Ле Гранду схватить меня.

– Некоторых из них вы можете поблагодарить прямо сейчас, Глишич, – послышался голос из-за двери.

Писатель повернул голову и увидел у входа в комнату Эдмунда Рида, а за ним улыбающегося доктора Мура.

– Рид! – воскликнул Глишич. – Друг! Что бы я делал, если бы не ты? И вы, доктор! Я не знаю, что сказать…

– Начните с того, чтобы убедить нас, что с вами все в порядке. – Мур обошел детектива, держа в руках аптечку, готовый немедленно воспользоваться ее содержимым, если возникнет такая необходимость.

Писатель нахмурился и впервые после пробуждения по-настоящему обратил внимание на ощущения в теле.

– Ну… посмотрим… хм. Помимо тупой боли в руках – там, где Ле Гранд разорвал мне вену и сейчас наложена тугая повязка, и в предплечье другой руки, куда, как я полагаю, вы вставили иглу, чтобы спасти меня с помощью переливания крови, – я чувствую небольшую боль в пояснице и… кажется, слегка сдавливает грудь.

Доктор подошел, взял с пола рядом с кроватью Глишича металлический сосуд, посмотрел содержимое и поставил обратно, положил руку на лоб писателя и нахмурился.

– Кажется, у вас повышена температура. А в ночном судне, которое вам принесла медсестра из моего кабинета, пока вы лежали в постели, моча довольно темная. Вас тошнит?

Глишич облизал пересохшие губы и задумался.

– На самом деле… да. Но не сильно. А еще немного кружится голова.

Алистер Мур кивнул, как будто пациент подтвердил его подозрения.

– Я бы сказал, что у вас гемолитическая реакция. Что не редкость после переливания крови, однако, судя по описанным вами симптомам, думаю, это легкая степень. Через несколько дней вы почувствуете себя лучше, но пейте много жидкости и хорошо питайтесь. Мы компенсировали вам потерю крови в последнюю минуту, и вашему телу понадобится время, чтобы восстановиться.

Полковник уступил место Риду у кровати Глишича, и детектив, ухмыляясь, подошел ближе.

– Я бы принес цветы или фрукты, если бы знал, что ты будешь в сознании.

– Дружище, я думаю, в таком состоянии фляжка хорошего бренди была бы полезнее.

Они пожали друг другу руки настолько крепко, насколько позволяла физическая слабость Глишича.

– Я только что рассказал полковнику все, что узнал о похитителе – представь себе, это Джордж Ле Гранд, – но он не тот человек, за которого себя выдает, он нечто совсем другое. Однако самое главное – юная Каролина жива, Джордж Ле Гранд привез ее 1 января в Лондон. – Глишич сделал паузу. Он хотел было сказать, что это был тот самый день, на который намекал Саванович, когда рассказал ему о солнечном цикле, называемом сарос, но передумал, чтобы не вызвать еще большего замешательства у друзей. – Мне стыдно признаться, но выбора нет: обе тетради теперь у него в руках. Злодей заполучил флорентийский дублет!

– Да, – ответил на это Кук, – но если то, что вы мне так лихорадочно говорили, правда – а у нас нет оснований думать, что это не так, – то теперь у него лишь обе части головоломки, которые есть и у нас. Однако без ключа, который вы описали, они бесполезны и для него, и для нас.

Писатель задумался. Он почувствовал, как возвращаются силы, немного выпрямился и потянулся за стаканом воды на столе.

– Вы правы, полковник. Это совершенно верно. Но я беспокоюсь о мадам Дьёлафуа. Я знаю, что Ле Гранд впитал в себя все мои знания вместе с кровью, поэтому он в курсе, что она вместе с профессором Леббоком попытается разгадать тайну символов из дублета. Конечно, она более чем способна позаботиться о себе сама, но обращенные Ле Гранда, хоть и не такие могущественные, как он, все равно очень опасны.

– Мадам Дьёлафуа находится под неусыпным наблюдением моей службы с того дня, как вы впервые с ней встретились, – сказал Кук. – Она в безопасности, насколько это возможно в нашей ситуации.

– Ну… Ле Гранд все равно убежден, что без обозначенного ключа невозможно взломать код и интерпретировать инструкции, – задумчиво произнес писатель. – Будем надеяться, что они оставят Жанну и Леббока в покое, по крайней мере на данный момент.

– Я хотел кое о чем спросить, Глишич, – обратился к нему детектив Рид. – Я приходил сюда не раз и провел несколько часов у твоего изголовья. Ты был в бессознательном состоянии и часто повторял одну и ту же фразу на латыни: «Hodie mihi, cras tibi». Мне интересно, это для тебя имеет какое-то особое значение? Поверь, у меня есть причина об этом спрашивать.

При всем желании Глишичу не удалось бы обмануть и более наивного собеседника, не то что инспектора Скотленд-Ярда, поэтому он сделал глубокий вдох, шумно выдохнул и словно избавился от тревоги, которая его мучила.

– Буду откровенен, Рид, логика подсказывает искать более простые объяснения, говорит, что это просто совпадение, но я не из тех, кто думает, что разум – истина в последней инстанции.

Рид с любопытством посмотрел на Глишича.

– Видишь ли, десять лет назад эту фразу произнес сербский преступник по имени Сава Саванович, после того как мы наконец поймали его. «Hodie mihi, cras tibi». В тот момент я не обратил на это особого внимания, потому что думал, что он хочет показать нам свое интеллектуальное превосходство. Честно говоря, я вспомнил ее только недавно. Подозреваю, ты уже слышал эту фразу?

Рид посмотрел на остальных – и снова на Глишича.

– Ты прав, но это лишь часть фразы «Hodie mihi, cras tibi cur igitur curas» – «Сегодня меня, завтра тебя – какая разница». Эту надпись я видел на здании в Эдинбурге – Хантли-хаус, в котором когда-то располагался Эдинбургский музей. Между первым и цокольным этажами на фасаде находится мемориальная доска с надписью на латыни и датой – 1570 год.

– Я правильно понимаю, что ты там был?

Рид кивнул.

– Да, у меня была возможность посетить это место во время соревнований по воздухоплаванию в Шотландии. Раньше это был исторический музей, там выставляли предметы декоративного искусства – от гравированного стекла и серебра до старинных костюмов, часов, фарфора и керамики восемнадцатого века.

– Был?

– Да… В то время, когда я видел эту фразу, все здание уже разделили на квартиры для аренды, и я слышал, что в Хантли-хаусе проживало целых двести пятьдесят семей.

– А как же музейные экспонаты?

– Я и сам задавался этим вопросом, поэтому направился в ратушу. Там мне сказали, что коллекцию разделили на несколько складов и бо́льшую ее часть – ту, в которой находились предметы, приобретенные в течение десятилетий и столетий, но происхождение или назначение которых не совсем ясно, – отправили в Лондон по специальному соглашению между администрацией Эдинбурга и Британским музеем, чтобы ее мог– ли изучить кураторы и сотрудники этого учреждения.

– Учитывая то, что я пережил десять лет назад, – задумчиво сказал Глишич, – не хочу легкомысленно отвергать что-либо из того, что Саванович тогда мне рассказал. Он повторил это предложение как своего рода… предсказание. И я совершенно об этом забыл до сегодняшнего момента.

– А теперь вспомнил, – кивнул Рид. – И если ты прав и это было пророческое предупреждение, это может стать нашей зацепкой.

Писатель почесал за ухом, уставившись в окно, словно не замечал никого в комнате. Наконец, после недолгого молчания, посмотрел на детектива.

– Это может быть указатель, ключ к разгадке пропавшего артефакта нашего друга. Что, если в этой фразе зашифровано местонахождение предмета, без которого Ле Гранд не сможет завершить свою зловещую миссию?

Полковник Джим Кук обратился к Риду:

– Похоже, нам придется как можно скорее нанести визит мистеру Эдварду Томпсону. Если кто и знает что-нибудь о судьбе части эдинбургской коллекции, отправленной в Лондон, так это он.

Рид снова кивнул и, заметив вопросительное выражение на лице Глишича, объяснил:

– Томпсон – известный палеограф, с прошлого года он – главный библиотекарь и директор Британского музея.

– Тогда нам действительно надо поехать туда как можно скорее, – сказал писатель. – Вполне возможно, проклятый артефакт все это время находился прямо у нас под носом – в одном из ящиков музейного склада.

– А это значит, что он в зоне досягаемости и Ле Гранда, – мрачно подытожил полковник.

«Да, – подумал Глишич, – но у Ле Гранда не было помощника в лице Савы Савановича».

Какова бы ни была правда, но, случайно или намеренно, человек, которого они прозвали Кровопийцей, дал им значительное преимущество.

– Нам повезло, что вы такой поклонник искусства, Эдмунд, – сказал Кук. – Если бы не ваш интерес к Хантли-хаус, мы бы никогда не пришли к этой версии, какой бы достоверной она ни оказалась.

Рид цинично улыбнулся.

– Полагаю, полковник, ваше замечание основано на распространенном предубеждении, что представители закона – обычные простолюдины.

– Нет, вовсе нет. Извините, если мы неправильно поняли друг друга. Я бы никогда не подумал так про сотрудника столичной полиции.

– А что насчет Потрошителя? – Глишич прервал дискуссию, прежде чем она переросла в более жаркий тон. – Произошло ли еще какое-нибудь убийство, которое можно было бы с уверенностью приписать этому человеку?

– Ни писем, ни открыток от Потрошителя мы не получали, – Рид намекнул на письма «Дорогой начальник» и «Дерзкий Джеки», с которыми преступник обращался к публике в начале своего кровавого буйства.

– Может быть, в аду бастуют почтальоны. – Глишич ответил в той же манере – намеком на письмо под названием «Из ада». – А что с Мекейн? Есть ли прогресс в этом расследовании?

– Пока мы в тупике, – угрюмо признался Рид. – Мы получили подтверждение от французских коллег, что Джилл Эри Мекейн и Йен Беллами ступили на французскую землю, после чего затерялись внутри страны.

– Фамилия мальчика Беллами?

– Беллами – девичья фамилия бабушки мальчика по материнской линии, она француженка по происхождению, – пояснил Рид.

– Беллами, – прошептал Глишич себе под нос. – Прекрасный друг… с тех пор, как я перевел больше десяти лет назад «Коломбу» Мериме, я все так же греховно влюблен во французский язык и в их кулинарное мастерство.

– Означает ли это, что вы голодны? – спросил Кук. – Замечательная новость, если аппетит к вам возвращается.

– Ладно, давайте отложим разговор о Потрошителе, – предложил Рид. – За это время произошло много более важных вещей. И Глишич… нам следует их обсудить, как только ты будешь к этому физически готов.

– Ну… – Писатель почесал растрепанные волосы. – Думаю, я справлюсь с новыми неприятными новостями и сейчас, если сначала что-нибудь съем и выпью, чтобы убедить вас, что ко мне действительно вернулся аппетит. Я только что почти час рассказывал полковнику о биографии нашего противника, и у меня пересохло во рту. Во всяком случае, мне кажется, будет уместно собрать всех членов нашего маленького военного совета, чтобы они тоже могли ознакомиться с важными деталями. Беда в том, господа, что я начинаю забывать подробности, которые видел так ясно… нет, лучше сказать, проживал в этом нечестивом союзе кровососущих челюстей и моего бедного предплечья. Не знаю, должно ли так быть, или это результат переливания, которым вы спасли меня от гибели, просто боюсь упустить какую-нибудь важную деталь, если не расскажу все как можно скорее. Какой сегодня день, Рид?

– Двадцать восьмое марта, – немного смущенно ответил детектив. – Ты провел несколько дней, борясь за жизнь, и еще несколько дней приходил в себя. Точная дата для чего-то важна?

– Да. – Глишич спустил ноги с кровати на пол, покрытый ковром с восточными мотивами. Его голые голени и ступни выглядели поразительно бледными и необычайно тонкими под ночной рубашкой до колен. – У нас еще есть время подготовиться, но не слишком много. Итак… в этом доме есть кухня?

– Здесь есть не только кухня и заполненная кладовая, – сказал полковник Кук, – мистер Стокер оказался так добр, что, помимо провизии, прислал сюда свою горничную Эйду, чтобы она ухаживала за вами по указаниям доктора Мура, и, говорят, она превосходная кухарка. Мы немедленно попросим ее приготовить для вас бодрящий обед, а вы пока переоденьтесь. Учитывая состояние вашей одежды после нападения, мистер Миятович организовал доставку вашего второго костюма сюда из гостевого дома миссис Рэтклиф.

– Хорошо, – писатель кивнул. – Еще одна важная вещь: Рид, можешь связаться с мистером Стедом?

– Конечно, – ответил детектив, нахмурившись. – В местном почтовом отделении есть телеграф. Но для чего?

Глишич вздохнул.

– Я попрошу тебя, по согласованию с Миятовичем, написать для меня достойный некролог и опубликовать его в «Газетт» как можно скорее. Ле Гранда надо убедить, что меня больше нет в живых, и тогда все, что я узнал о нем во время этого отвратительного… кормления… так же, как и он обо мне, – не будет иметь значения: он расслабится и будет воплощать свои планы в жизнь без спешки. Это не только позволит выиграть время, но и даст столь необходимое преимущество неожиданности.

Писатель нетвердо встал на ноги, пошатнулся, ухватился за изголовье кровати и медленно выпрямился. Ему показалось, что от этого небольшого усилия заболели все сухожилия и мышцы. Он посмотрел в глаза полковнику Куку и улыбнулся.

– Когда мы сядем за подготовку нашего собственного плана, господин полковник, нам сначала придется серьезно обсудить нечто, называемое Клубом каннибалов. Я думаю, вы знаете, о чем речь, не так ли?

То, как Кук и Рид переглянулись, стало для Глишича ясным ответом.

Обедая в саду летнего дома Ирвинга в Винчестере, Глишич угрюмо слушал краткое описание событий последних нескольких дней от Кука. Нападения в стиле Потрошителя вспыхнули одновременно по всей стране, от юго-западного региона через Мидлендс, Уэльс, Йоркшир и промышленные районы Манчестера и Ливерпуля, вплоть до Эдинбурга. Лондон стал местом как минимум двенадцати убийств женщин из низшего сословия, которые можно было приписать агентам Ле Гранда, а это означало, что древний кровопийца приступил к заключительной фазе своего грандиозного плана – спровоцировать революцию в самой могущественной империи мира и захватить власть.

Последствия организованных жестоких убийств беззащитных женщин оказались вполне ожидаемы: местная полиция не смогла дать удовлетворительный ответ напуганному и разъяренному населению, а столичная была настолько занята собственными делами, что не смогла выделить из своих рядов детективов и офицеров, чтобы отправить вглубь страны, где силы правопорядка отчаянно искали помощи. Королевскую армию предупредили о возможных бунтах, но ее не учили разбираться с причинами и преступлениями, за раскрытие которых отвечала полиция. Средний и рабочий классы страны – тех людей, кто наслаждался общественным спокойствием и процветанием на протяжении почти полувека, – снова потрясли пламенные ораторы, призывающие к маршу на Лондон, чтобы добиться отставки правительства премьер-министра Роберта Гаскойн-Сесила и заставить парламент под давлением толпы в сотни тысяч человек принять новое, способное справиться с опасностью, охватившей всю страну. Возвратился дух более ранних восстаний, таких как Ньюпортское 1839 года, организованное чартистским движением и его воинствующим крылом – Демократической ассоциацией Восточного Лондона Фергуса О'Коннора; Дербиширский бунт; заговор на Кейто-стрит в 1820 году, когда группа радикалов во главе с Артуром Тислвудом сговорилась взорвать ведущих членов кабинета министров; или реформаторские бунты 1831 года. Это доказало, что социальный порядок, каким бы прочным и стабильным он ни был, находился под угрозой из-за преобладающих эмоций многочисленных граждан, самых бесправных в стране. И Джордж Ле Гранд через своих агентов вызвал самое главное чувство – страх. Страх простых граждан за свою жизнь. В погоне за сенсациями бульварная пресса сыграла ему на руку, еще больше разжигая ощущение общей незащищенности, замешательства и гнева из-за отсутствия адекватной реакции со стороны государства. Массы людей, вооруженные дубинками и камнями, столкнулись с властями в Бристоле, Плимуте, Шеффилде и Сандерленде, оставив после себя разрушенные пожарами кварталы и человеческие жертвы – убитые и раненые были и среди повстанцев, и среди полицейских. В этих городах ввели военное положение, и ситуация до поры до времени стабилизировалась, но хватило одного убийства под руководством Ле Гранда, чтобы все воспламенилось как пороховая бочка. Режим в Соединенном Королевстве пошатнулся. Казалось, достаточно еще одного решительного шага – и власть упадет в руки Ле Гранда, как спелое яблоко.

– И я знаю, что это будет за ход. – Глишич мрачно вытер губы и подбородок салфеткой, когда полковник Кук закончил краткое описание ситуации.

Над Хэмпширом опустился закат, полковник и писатель вернулись в гостиную, где Рид и доктор Мур тихо беседовали за виски. Из вестибюля послышались звуки, приглушенные закрытой дверью, она открылась, и Глишич увидел Чедомиля Миятовича, раскрасневшегоя, словно из Лондона в Винчестер он бежал, а не ехал в карете.

– Милован! – воскликнул он, увидев Глишича у садовой двери. – Ей-богу, ты меня здорово напугал! Камень упал с моего сердца, когда я услышал, что ты пришел в себя и выздоравливаешь!

– Надеюсь, тебе не на ногу упал… тот камень. – Глишич тщетно пытался скрыть, как был рад видеть друга. – А то это может помешать тому, что нас ждет впереди.

За Чедомилем вошел Аберлин, на шаг позади следовал молчаливый и незаметный Ямагата Аритомо ниже их ростом и, наконец, Брэм Стокер, который через плечо крикнул Эйде, чтобы та разместила кучеров и предложила им поесть. Пока Глишич сердечно пожимал руки вновь прибывшим, полковник Кук и Рид передвинули несколько кресел и расставили их так, что они расположились полукругом возле камина. Там уже горел огонь, потому что ночи, несмотря на теплую погоду, были еще прохладными.

– Господа, чего же вы ждете? – спросил Кук.

Один за другим мужчины заняли свои места. И только когда послышался тихий вежливый кашель, члены Военного совета посмотрели на человека, который, хмурясь, продолжал стоять.

– Я думаю, мне пора, – сказал доктор Мур.

– Ерунда, – Кук быстро взмахнул рукой. – Садитесь, доктор. Теперь, нравится вам это или нет, вы часть нашей маленькой компании. Вы внесли огромный вклад в то, что господин Глишич остался жив и смог предоставить нам ценную информацию. Учитывая важность этого собрания и необходимость соблюдения строжайшей секретности, считайте себя членом специальной службы короны и займите свое место, скажем, в качестве… специального консультанта.

Доктор благодарно улыбнулся и неспешно устроился на маленьком диване рядом с Аберлином.

– Господин Глишич, – произнес полковник, – думаю, будет не лишним, если вы кратко повторите для наших вновь прибывших друзей все, что рассказали мне, чтобы они могли лучше понять природу и сущностью того, с чем нам предстоит столкнуться.

Писатель вздохнул и сделал то, о чем его просил полковник Кук. Он говорил немного быстрее обычного, словно боялся, что мысли и воспоминания о том, что он пережил в сознании Ле Гранда, ускользнут, исчезнут, если он не выразит их как можно скорее. Он не стал вдаваться в подробности и изложил только самое главное, но и этого – основ истории жизни Ле Гранда – хватило, чтобы вызвать нескрываемое изумление у тех, кто услышал это впервые… у всех, кроме молчаливого японца, который слушал внимательно и неподвижно, с загадочным выражением на спокойном лице. Стокера, казалось, особенно заинтересовало упоминание о деятельности Ле Гранда в Валахии и Трансильвании, с извинениями он на мгновение прервал повествование и попросил коллегу-писателя пообещать позже рассказать ему эту часть как можно подробнее. Когда Глишич наконец закончил, за окном опустилась темнота. В гостиную зашла Эйда, чтобы включить газовые лампы, и остановилась в замешательстве, поняв, что собравшиеся люди молчат и только огонь тихо потрескивает в камине.

Эйда ушла, и Кук нарушил молчание.

– Итак, господа, вы все слышали сами. Но это еще не все. Господин Глишич попросил рассказать, что мы знаем о Клубе каннибалов, и я думаю, что, возможно, вы, инспектор Аберлин, сделаете это лучше всего.

Фредерик Аберлин посмотрел на полковника, окинул взглядом лица собравшихся, пожал плечами и, не сводя глаз с Глишича, начал.

– Клуб каннибалов – это название избранной группы людей. Они начали собираться около четверти века назад вокруг Ричарда Фрэнсиса Бертона и доктора Джеймса Ханта в ресторане «Бертолини» недалеко от Флит-стрит. В число членов клуба входили Ричард Монктон Милнс, генерал Стадхольм Джон Ходжсон, Алджернон Суинберн и несколько других выдающихся людей, связанных с Антропологическим обществом. Официальным символом клуба стал тотем, вырезанный в виде головы африканца, грызущего человеческую бедренную кость. Эти господа встречались в «Бертолини» исключительно во время обеда.

– Хотите сказать, они… – ахнул Глишич, приподняв брови.

– Нет, нет, конечно. – Аберлин покачал головой и улыбнулся. – Название, по-видимому, произошло от интереса Бертона к каннибализму, который, как он часто говорил, к сожалению, не встретился ему ни в одной из многочисленных поездок. Уверяю вас, эти господа не ели человеческой плоти на своих собраниях. Название клуба лишь говорило о решимости организаторов создать атмосферу для открытого обсуждения таких тем, которые общество могло считать неприемлемыми.

– Что за человек этот Бертон? – спросил писатель.

Инспектор пожал плечами и уставился на напиток в бокале.

– По-видимому, тот, кто делал все, что только мог пожелать, – ответил он после минутного раздумья. – Исследователь, солдат, писатель и переводчик, как вы, Глишич… географ, востоковед, этнолог, некоторые говорят, что еще и шпион.

– Хороший фехтовальщик, масон и дипломат, – добавил Миятович. – Известен путешествиями и исследованиями в Азии, Африке и Америке. Ходят слухи, что он разговаривает почти на тридцати различных языках европейского, африканского и азиатского континентов.

– Откуда ты это знаешь, Чедомиль? – в замешательстве спросил Глишич.

– Моя работа заключается в том, чтобы знать как можно больше о выдающихся членах общества, в котором я служу. Многое о сэре Бартоне мне стало известно благодаря моей Элоди. Мне даже кажется, что в нашей библиотеке в Маккензи есть его переводы «Тысячи и одной ночи», «Камасутры» и «Благоухающего сада».

– Бертон написал много книг и научных работ о человеческом поведении, – вмешался Рид, – а также на темы соколиной охоты, фехтования, сексуальных практик и этнографии. Я прочитал некоторые из них и могу сказать, что они хорошо получились, полны комментариев и сносок, из которых можно узнать гораздо больше, чем из основного текста.

Пока Глишич задумчиво поглаживал пальцами подбородок, Аберлин продолжал:

– Сэр Ричард был капитаном армии Ост-Индской компании и служил в Индии, некоторое время участвовал в Крымской войне. Королевское географическое общество поручило ему исследовать восточное побережье Африки, и, насколько известно, он стал первым европейцем, увидевшим озеро Танганьика. Позже он работал нашим консулом в Экваториальной Гвинее, Бразилии, Османской Сирии и где-то в Италии – кажется, в Триесте. Почему вы так заинтересовались Бартоном и какое отношение он имеет к Ле Гранду и его заговору?

Глишич посмотрел инспектору в глаза и понял: то, что он сказал Куку этим утром, в той или иной форме было известно всем присутствующим членам их небольшого военного совета. Тем лучше. Не придется рассказывать все заново, учитывая, как трудно ему было привести в логический порядок мысли, впечатления, чужие воспоминания, которые он впитал в себя за столь короткое время. Понимание этого принесло настоящее облегчение.

– Вскоре после прибытия в Лондон Ле Гранд вступил в контакт с Бертоном и, используя свое дьявольское обаяние и опыт, приобретенный за неестественно долгую жизнь, стал его близким человеком, оказав огромное влияние на взгляды, идеалы и цели Бертона. – Глишич замолчал и посмотрел на лица, внимательно наблюдавшие за ним. – Исходя из впечатлений, которые я… получил… от Ле Гранда, я не могу с уверенностью сказать, добровольно ли этот человек согласился на уговоры злодея и стал частью его грандиозного плана, или последний подверг его некоему гипнозу… Если последнее, то Бертон, должно быть, изначально питал неприязнь к Британской империи и миру в целом, раз поддался влиянию Ле Гранда.

– Сэр Ричард часто открыто критиковал британскую политику, особенно колониальную, даже когда это вредило его карьере, – кивнул Рид.

– Что вы еще знаете о клубе Бертона, в который вступил Ле Гранд? – спросил Глишич у Аберлина. – Любая деталь, даже самая маленькая, поможет нам понять, как за сравнительно короткое время монстр создал на острове мощную и всеобъемлющую сеть агентов.

– Ну… я постараюсь вспомнить все, что слышал или читал об этом.

Аберлин отпил из бокала, наклонился, чтобы взять со стола бутылку, налил себе еще и предложил остальным – бутылка переходила из рук в руки, и вскоре наполнились все бокалы, кроме японского, тот остался на месте нетронутым.

– Ресторан «Бертолини» – дешевое место, но с большим шармом, – продолжил Аберлин. – По вечерам вторника в дальнем зале собирались выдающиеся врачи и судьи, известные юристы, популярные политики, знаменитые поэты и писатели. Там они пили, курили сигары и тайно обсуждали то, что, по их мнению, знают о наших колониях, в частности о полигамии, зоофилии, поклонении фаллосу, женском обрезании, ритуальных убийствах, диких фетишах и островном каннибализме. Господа обменивались экзотическими порнографическими историями о порке и проституции. Если бы в такой вторник какой-нибудь богобоязненный джентльмен, как, скажем, наш добрый детектив Рид, случайно забрел в этот зал на Флит-стрит, его усы, несомненно, ощетинились бы от услышанного.

– А как появился этот клуб?

– Что ж, до того, как разгорелись дебаты между защитниками науки и креационистами, страна разрывалась между моногенизмом и полигенизмом[61]. Существовала большая напряженность из-за противостояния между демократической научной методологией и элитарным подходом, которое выражало англосаксонское превосходство. Конечно, ни одна раса не могла сравниться с просвещенностью английского джентльмена. Этот конфликт бесповоротно разделил полигенистских и моногенистских членов Лондонского этнологического общества. Бертон и доктор Хант отделились и образовали Лондонское антропологическое общество, чтобы беспрепятственно следовать своей полигенной идеологии. Новое общество поддерживало такие вещи, как френология, то есть измерение размера головы с помощью краниометра, и в некоторых отчетах, дошедших до нас в Ярде, говорилось, что его члены даже действовали в качестве тайных представителей Конфедеративных Штатов Америки во время гражданской войны и убедили лондонцев, что порабощенные африканцы биологически неспособны к какому-либо развитию и предназначены только для рабского физического труда.

Хотя президентом Антропологического общества был Хант, Бертон также шокировал людей, словно Байрон, поэтому придумал это якобы тайное братство. Следует знать, что, помимо всего, что мы уже перечислили, многие считали Бертона отступником, убийцей, обманщиком и предателем, сексуально извращенным пьяницей и дебоширом. При этом он получал аудиенцию у королевы, обедал с премьер-министрами. Однажды молодой викарий якобы спросил его, убивал ли он когда-нибудь человека, и Бертон холодно ответил: «Господи, я горжусь тем, что совершил каждый грех из Десяти заповедей Божьих». В более поздней статье в «Газетт» Стед писал: «Бертон – один из первых псов ада, а Клуб каннибалов – его убежище».

Бартон руководил собраниями клуба, ударяя деревянным молотком в форме их визитной карточки – головы и бедренной кости каннибала – перед началом обсуждения. Один из членов клуба вставал и читал Каннибальский катехизис, своего рода гимн, который намеренно высмеивал христианское таинство причастия, сравнивая его с каннибальским пиршеством. Гимн написал Суинберн, выдающийся драматург и декадентский поэт. Говорят, он совершенно ясно показал, насколько кощунственной была эта группа.

– Защити нас от врагов наших, – раздался голос из-за спины Аберлина.

Все взоры обратились туда. Это произнес доктор Алистер Мур и покраснел, немного смущенный тем фактом, что все смотрели на него. Он прочистил горло и повторил:

– Защити нас от врагов наших,

Повелитель солнца и небес;

Чье мясо измельчают для пирога,

И питье их – кровь в чашах.

Будьте так милосердны, прокляните их глаза

И прокляните их души.

Врач закрыл рот и в замешательстве почесал макушку.

– Откуда вы знаете эти слова, доктор? – спросил Рид, нахмурившись.

– Мой… мой отец был членом этого клуба, – тихо ответил Мур и опустил глаза, как будто ему было стыдно за это.

– Хм, да… Ладно, – пробормотал Аберлин и повернулся к собравшимся после неожиданного перерыва. – Итак… Суинберн был, пожалуй, одним из самых развратных членов клуба: склонный к самоубийству, отъявленный алкоголик и постоянный посетитель лондонских борделей. Должно быть, ему нравилось читать свой антикатехизис. После этого члены клуба ели, пили и говорили со всеми и обо всем. Они не вели списков, но, исходя из того, что дошло до нас из косвенных источников, складывается впечатление, что они считали себя воинами культуры. Бесстыдные гедонисты и научные расисты считали сексуальную скромность угнетением и национальным кризисом. Другим видным членом был барон Монктон Милнс – владелец огромной порнографической коллекции. Говорят, он написал знаменитое стихотворение «анонимного автора» о школьном учителе, который получал удовольствие от порки маленьких мальчиков. Члены Клуба каннибалов жили двойной жизнью: респектабельные джентльмены днем и извращенные охотники за удовольствиями ночью.

– Идеальное место для такого существа, как Ле Гранд, – сказал Глишич. – Не знаю, в «Бертолини» ли происходили некоторые из сцен, которые я видел в его воображении, но там присутствовали сэр Бартон и еще несколько мужчин вместе с девушками и юношами, одетыми и голыми, в оргиях, за которые было бы стыдно даже некоторым актрисам в моем театре. Я думаю, что в этой среде Ле Гранд нашел благодатную почву для своих семян революции.

– Клуб каннибалов просуществовал всего несколько лет, – отметил Аберлин. – Хант умер в 1869 году, Бертон уехал за границу на дипломатическую службу, и старая банда поредела. К началу 1870-х годов в Британии в больших количествах продавались работы Дарвина, и расово мотивированная полигенистская идеология, которой придерживались Антропологическое общество и Клуб каннибалов, сошла на нет. Бертон попытался восстановить клуб в середине семидесятых, но безуспешно.

– И это все? – спросил Глишич.

Инспектор снова пожал плечами.

– Более или менее – по крайней мере, насколько я знаю. Если только… – Он повернулся к Алистеру Муру. – Может быть, вы, доктор, знаете еще какие-нибудь подробности? Разве вы не научились еще чему-то у своего отца?

Врач покачал головой.

– К сожалению – или к счастью – нет. Я нашел эти проклятые стихи Суинберна, записанные почерком отца на разорванном листе бумаги, вложенном в Библию, после его смерти. Я не знал, о чем шла речь, поэтому поинтересовался… Кажется, он сохранил это как воспоминание о том вечере, когда настала его очередь читать гимн каннибалов.

Несколько мгновений никто не говорил, пока Кук не кашлянул, повернушись к Глишичу.

– Вы упомянули… «семена революции». Что вы имели в виду?

– Я говорил, как бы сказать, о… вербовке людей, имеющих большое влияние в британском обществе – часто не очевидное, но с огромным потенциалом. Сэр Бертон – лишь один из таких примеров. Многие из тех, кто прошел через Клуб каннибалов, сейчас занимают важные посты в политике, армии, промышленности, даже среди писателей и художников. Многие из этих лиц в мгновение ока промелькнули перед моими глазами, я, конечно, смог бы их узнать, если бы увидел, но, боюсь, не вспомню имен.

– Но… Получается, что Ле Гранд готовил свой удар – революцию, как вы это назвали, – больше трех десятилетий. – Стокер задумчиво постучал пальцами по почти пустому бокалу. – Я впервые увидел его пять или шесть лет назад, и он выглядел как молодой джентльмен средних лет.

– Он использовал старый трюк: инсценировал смерть и появление «сына», который унаследовал его титулы.

Полковник Кук встал, взял новую бутылку из винного шкафчика Ирвинга, открыл ее, прошелся по собравшимся, минуя Ямагата Аритомо, который не проявил интереса к алкоголю.

– То есть, Глишич, – Кук сделал бодрящий глоток, – вы считаете, что великий удар Ле Гранда по режиму и порядку произойдет шестого апреля, через… семь дней?

– Да. На этот день запланирован Кубок Беннетта – большой парад британских воздухоплавателей, спонсором которого в этом году является Ле Гранд. Мероприятие пройдет в его большом поместье в Кингстоне-на-Темзе. Ты, мой дорогой Эдмунд, наверняка будешь там.

– Ха! – сказал детектив, окутанный облаком голубоватого сигарного дыма. – Я зарегистрировался с моей «Королевой Пастбищ» для участия в соревновательной части программы. И теперь, когда думаю об этом, вижу четкую логику в замысле Ле Гранда. На фестивале традиционно присутствуют высшие члены правительства и парламента, а также королевская семья. Парад всегда открыт для обычных людей, которых собирается около тысячи. Сложно представить лучшую возможность для эффективного революционного акта.

Послышался тихий, вежливый кашель. Все посмотрели на его источник – до сих пор молчавшего и внимательно слушавшего разговор японца. Не говоря ни слова, Ямагата Аритомо вытащил конверт из внутреннего кармана пиджака и бросил на журнальный столик перед собой.

– Ох. Думаю, я знаю, что это, – произнес Аберлин.

– Я тоже, – ответил Кук. – Вчера мне это доставил курьер.

– А мне вручили на стойке регистрации отеля, в котором я остановился, – сказал Ямагата.

– У меня тоже такой есть, – вмешался Стокер. – А у вас, Аберлин?

Угрюмый инспектор что-то проворчал и просто кивнул.

– Это то, что я думаю? – спросил Глишич, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Приглашение принять участие в фестивале воздушных шаров Ле Гранда в Кингстоне. – Рид пожал плечами. – Надо признаться, уважаемые господа, что я его не получил. С другой стороны, оно мне не нужно, я ведь сам участвую в программе.

– Чедомиль? – Глишич приподнял брови.

Дипломат улыбнулся и кивнул, как Аберлин.

– Приглашение на мое имя поступило в посольство вчера утром.

Глишич окинул взглядом серьезные лица вокруг себя.

– Что ж, господа, это может означать только одно. Во время нашего отвратительного слияния Ле Гранд узнал о моей аудиенции у королевы. Он точно знает, кто идет по его следу.

– Но, Глишич, – вмешался Стокер. – Почему в список попал я? Я не участвовал, по крайней мере до сих пор, в ваших совместных усилиях по поиску виновника всех этих преступлений.

– Я полагаю, он включил вас, – писатель рассеянно почесал спутанные волосы и задумчиво посмотрел в огонь, – потому что понял, что мы вместе с вами сорвали его попытку заполучить половину дублета Леонардо во время путешествия в «Восточном экспрессе». А может быть, его интересует еще и то, что вы только что вернулись из страны, где, хотя бы косвенно, через Цепеша Третьего, он оставил столь сильный кровавый след. Другого объяснения у меня нет.

– Итак, Ле Гранд хочет, чтобы мы пришли в его гнездо, – сказал полковник Кук. – Чтобы мы все присутствовали, когда он устроит свое великое представление и с легкостью сможет нас устранить.

– Верно, – согласился Чедомиль. – Как сказали бы в Сербии – мы отправляемся в нору. Но Ле Гранд не знает, что господин Глишич пережил кровожадный пир и что благодаря этому мы осознаем ожидающую нас опасность.

– Мы воспользуемся этим фактом, – заключил Кук, – и преподнесем ему неприятный сюрприз.

Эйда принесла вязанку дров для камина, сообщила, что приготовлен скромный ужин и комнаты, где гости смогут провести ночь, спросила, нужно ли что-нибудь еще, и, получив отрицательный ответ, удалилась. А мужчины перешли к разработке военного плана.

На следующее утро в дверь комнаты Глишича постучали.

– Входите, – сказал писатель и через мгновение увидел Чедомиля Миятовича.

Дипломат с удивлением замер на пороге комнаты, глядя на писателя в брюках и расстегнутой рубашке с закатанными рукавами. У его ног лежала простыня, покрытая срезанными скрученными прядями, а перед ним на комоде с зеркалом стоял небольшой тазик с теплой мыльной водой. Взгляд дипломата упал на аксессуары рядом с медной чашей: ножницы, расческу, помазок, флакон одеколона – и бритву, которую Глишич держал в своей массивной, перебинтованной правой руке.

Миятович не узнал друга. Без малейшего колебания писатель отрезал бороду и теперь проходил бритвой по хорошо намыленной коже: от пышной бороды, столь характерной для внешности Глишича, ничего не осталось, зато сохранились усы и густые бакенбарды.

– Ради бога, Милован, что ты с собой сделал? – воскликнул Миятович.

Глишич повернулся к нему и улыбнулся.

– Не забывай, что я как бы мертв. Мы должны позволить Ле Гранду пребывать в этом заблуждении по крайней мере до тех пор, пока не придет время встретиться с ним лицом к лицу. Эйда любезно принесла мне набор для бритья, когда я попросил ее об этом сегодня утром. Как тебе?

Миятович еще раз посмотрел на друга и смиренно покачал головой.

– Ты действительно не похож на себя… и я думаю, мастер Жиль пришел бы в ужас, увидев тебя сейчас. Но меня больше беспокоит не он, а то, что скажет Жанна Магр Дьёлафуа, когда вы встретитесь вновь.

Глишич подмигнул и снова повернулся к зеркалу, чтобы продолжить соскребать бритвой щетину с лица.

– Я бы не беспокоился о милой Жанне, – весело сказал он. – Ведь она мне должна награду… медаль, так сказать, поэтому не думаю, что при нашей следующей встрече перемены в моей внешности ее сильно расстроят. Итак, что скажешь?

Вытерев лицо мягким полотенцем, писатель обернулся. Миятович еще раз окинул друга взглядом, на этот раз более внимательно, и одобрительно кивнул.

– Отлично, даже я не узнал бы тебя с первого взгляда. Ты хорошо придумал. Только не забудь хорошенько опрыскать себя ароматом из этого флакона. Грешно не воспользоваться гостеприимством Ирвинга в полной мере.

Спустя пятнадцать минут Военный совет собрался в столовой за плотным завтраком. Новый облик писателя удивил всех, но они с пониманием восприняли причины, по которым Глишич избавился от бороды.

– Ваша борода легко отрастет, – сказал полковник. – Учитывая, что вам придется появиться на улицах Лондона, пусть даже ненадолго, по пути от кареты к Британскому музею, лучше перестраховаться. Рядом будут мои люди, но мы не знаем точно, кого подкупил Ле Гранд, пусть и уверены, что его агенты следят за мадам Дьёлафуа.

Позже они оставили Эйду прибираться в доме Ирвинга, сказав, чтобы она вернулась в Лондон последним поездом, разделились на три кареты и поехали на железнодорожный вокзал Винчестера. Глишича временно разместили в небольшой гостинице недалеко от сербского посольства, и писатель искренне сожалел, что на следующей неделе не сможет насладиться гостеприимством миссис Рэтклиф. Но осторожность в этой ситуации имела первостепенное значение. Весь их план рухнет, если Ле Гранд узнает, что писатель, доставивший ему столько хлопот, все еще жив.

Вместе с Глишичем и Миятовичем в карете ехали доктор Мур и молчаливый японец. Прежде чем они добрались до вокзала, писатель вспомнил важную деталь и повернулся к дипломату.

– Чедомиль, нам придется еще раз воспользоваться счетом Милана.

– Правда? – Миятович будто не особенно удивился. – Что тебе понадобилось?

Глишич просунул руку под куртку, где пряталась кобура с «паркером», вынул один из патронов и вложил в ладонь Чедомиля.

– Мне нужны вот такие патроны, хотя бы пять-шесть, но чем больше, тем лучше, и чтобы вместо свинцовой дроби их начинили чистым серебром. Получится ли это сделать до фестиваля?

Миятович поднял брови, но, вспомнив рассказ Глишича о жизни Ле Гранда, понял причину такой просьбы.

– Думаю, мне удастся найти оружейников, которые смогут отлить дробь из серебра, но вот получится ли купить достаточно серебра, не уверен. Постараюсь приступить к поискам, как только мы вернемся в Лондон.

Заметив удивленный взгляд Мура, писатель улыбнулся.

– У нашего друга Ле Гранда аллергия на серебро.

Доктор понимающе кивнул.

– Нет ничего лучше тамахаганэ, – неожиданно заявил Ямагата, подняв взгляд на трех западных людей. – Лучшие японские мечи выкованы из этой стали.

– У нас нет в этом сомнений, господин Ямагата, – сказал Миятович. – Но, судя по тому, что господин Глишич узнал о нашем нечестивом враге, серьезные или непоправимые раны ему может нанести только серебряное оружие.

Японец лишь улыбнулся словам Чедомиля.

Карета замедлила ход и остановилась перед зданием вокзала Винчестера. Через полтора часа они прибыли в Лондон.

Королевская библиотека стала первым построенным крылом Британского музея, в котором разместили коллекцию книг Георга III, подаренную его сыном британскому народу в 1823 году. В главном зале с дубовыми полами, панелями из красного дерева, позолоченными гипсовыми орнаментами и полками с драгоценными первыми изданиями, через час после закрытия библиотеки для посетителей, Эдвард Монд Томпсон встретил Глишича и Рида. Это был худощавый и высокий джентльмен с густой, аккуратно подстриженной бородой и прядью волос, зачесанной набок в безуспешной попытке прикрыть лысину.

Он говорил на понятном «королевском» английском, хотя, как мимоходом сообщил Глишичу детектив, был уроженцем Ямайки. Если вы заканчиваете Оксфорд, то можете иметь африканское, азиатское или марсианское происхождение – и все равно в итоге будете говорить по-английски идеально и четко, без заметного акцента.

– Джентльмены, добро пожаловать в наш скромный музей, – сказал Томпсон, приветствуя гостей у дверей огромной галереи. – Инспектор Аберлин сообщил мне о вашем желании посетить нас как можно более скрытно. Я к вашим услугам по всем вопросам о коллекциях и выставках, но, пожалуйста, давайте для начала проследуем ко мне в кабинет, где нас ждет чай. По просьбе джентльмена из Скотленд-Ярда я отправил персонал домой, поэтому нас никто не побеспокоит.

Они прошли примерно половину великолепной комнаты, стены которой до самых окон были заставлены книжными полками. По оценке Глишича, она находилась не менее чем в пятидесяти метрах от входа, а галерея простиралась как минимум на столько же и терялась в тенях тусклого освещения газовых люстр. Томпсон свернул в короткий боковой коридор, ведущий к двустворчатой стеклянной двери. За этой дверью располагался кабинет Томпсона. Мужчины сели в удобные кожаные кресла, получили по чашке теплого, густого и ароматного черного чая от директора Британского музея и наконец перешли к цели визита.

– Джентльмены, хочу признаться, что считаю это заведение своего рода личной миссией. – Томпсон сел на диван лицом к гостям, вынул из кармана жилетки табакерку, предложил собеседникам угоститься, а когда оба вежливо отказались, прикурил и с удовольствием затянулся дымом. – С момента назначения я сделал все возможное, чтобы повысить уровень культуры и эффективности работы сотрудников музея, а также доступности коллекций для публики. Образование и культура являются стержнем, основой нации, и я горжусь, что последние год или два посещаемость Британского музея неуклонно растет. Я крайне убежден, что еще немного, господа, и мы создадим Британскую национальную академию гуманитарных и социальных наук. Мне посчастливилось пообщаться со многими выдающимися специалистами и видными учеными в этих областях, так что… простите, что я так много говорю о своем призвании и страсти. Когда затрагиваю эту тему, не могу остановиться, за что постоянно получаю упреки от жены. Значит, вы здесь, потому что интересуетесь эдинбургской коллекцией, не так ли?

– Верно, – ответил Рид. – Мы ищем один конкретный предмет и предполагаем, что он, наряду с другими экспонатами из Хантли-хаус, попал сюда.

Томпсон слегка нахмурился.

– Поскольку инспектор Аберлин намекнул, что вас интересует, я попросил мистера Эшкрофта, нашего куратора, отвечающего за выдачу и посещение коллекций, подождать в архивах. Думаю, что он наиболее осведомлен о содержании экспонатов из Шотландии.

Глишич поставил чашку с недопитым остывшим и почти безвкусным чаем на стол перед собой.

– Тогда, если позволите, мистер Томпсон, давайте поспешим в архивы. Очень важно, чтобы мы как можно скорее выяснили, находится ли там объект, о котором идет речь.

– Что может быть такого срочного в том, что находится в коллекции музея десятилетия, а может быть, и столетия? – с любопытством спросил директор.

Рид улыбнулся и тоже поставил недопитую чашку с чаем.

– Скажем так, речь идет о безопасности Соединенного Королевства и самой короны.

Томпсон поджал тонкие губы, серьезно посмотрел на детектива и, придя к выводу, что тот не готов рассказать больше того, что уже сказал, со вздохом встал.

– Пойдемте, господа.

Архив располагался во втором крыле огромного здания музея. В большой комнате с высокими деревянными шкафами и комодами, в отделениях которых хранились индексированные документы, за столом, заваленном кипами бумаг, сидел худощавый молодой человек в очках и с тонкими темными усами. Когда мужчины вошли, он оторвался от большой раскрытой книги, в которую смотрел при свете лампы, и встал, чтобы поприветствовать посетителей.

– Лесли, – обратился к нему Томпсон, – это те господа из столичной полиции, о визите которых нам передали.

– Вас интересует эдинбургская коллекция? – Молодой человек пожал руки Глишичу и Риду. – Я нашел книгу со списком вещей, отправленных из Хантли-хаус, и сейчас просматриваю ее. Ящики с предметами до сих пор нетронуты и, согласно записям, хранятся на складе номер семьдесят два.

– Нас интересует конкретный предмет, – сказал Глишич. – Я могу описать его, но не уверен, как его могли зарегистрировать или для чего именно он используется. Это что-то вроде металлического стержня или посоха, примерно вот такой длины. – Писатель раскинул руки, вспоминая то, что видел в голове Ле Гранда. – Он выполнен в виде узкого цилиндра, состоящего из трех частей, каждая из которых может вращаться вокруг оси, поверхность предмета покрыта выгравированными символами, напоминающими старославянские руны.

– Ух, – немного смущенный Эшкрофт почесал затылок. – Ваше описание довольно точное. Позвольте…

Трое мужчин стояли около большого стола и терпеливо ждали, пока четвертый листал толстую регистрационную книгу в маленьком кругу желтоватого света. Через несколько минут испачканный чернилами указательный палец Эшкрофта остановился внизу страницы и двинулся вправо, следуя за данными, записанными мелким аккуратным почерком.

– Предмет М1296. – Парень перевел взгляд на мужчин, которые выжидающе смотрели на него. – Судя по описанию, это может быть именно то, что вы ищете.

Томпсон отошел от стола Эшкрофта и склонился над раскрытой книгой.

– Металлический цилиндр с гравировкой, – прочитал он. – Происхождение: неизвестно. Источник: коллекция Джеймса Байерса.

Директор Британского музея выпрямился.

– Джеймса Байерса? – переспросил Глишич.

– Известный шотландский архитектор, антиквар, торговец картинами и антиквариатом старых мастеров, – пояснил Эшкрофт.

Писатель и детектив переглянулись.

– Он мог получить этот предмет в результате сделки с поставщиками произведений искусства и старых предметов, – сказал Рид писателю и повернулся к куратору коллекций. – Написано ли в вашей книге, мистер Эшкрофт, где именно находится этот предмет?

– Конечно. Если ящики не переместили – а я не слышал об этом, – то, что вы ищете, хранится на складе номер шесть в подвале этого крыла музея.

– Тогда, господа, – произнес Эдмунд Рид, – чего же мы ждем?

Они прошли множество коридоров и лестниц в огромном безмолвном здании, полном теней, и минут десять спустя оказались у дверей склада. Рид услужливо взял у архивариуса керосиновую лампу, пока тот искал подходящий ключ среди множества других, нанизанных на железное кольцо. Когда он наконец отпер дверь, мужчины вошли в комнату, заполненную деревянными, заколоченными гвоздями ящиками с бумажными бирками. Эшкрофт забрал у детектива лампу, поспешил по узкому проходу и после двух или трех неудачных попыток остановился перед ящиком, который ничем не отличался от других, если не считать надписи на бирке.

– У вас здесь есть инструменты, чтобы открыть его? – спросил Томпсон у архивариуса.

– Конечно, сэр. – Он посветил в угол, где стояло несколько прислоненных друг к другу гвоздодеров разной длины.

Глишич подошел, взял один и принялся открывать крышку ящика, к которому их привел архивариус. Рид, не раздумывая, взял второй гвоздодер. Вдвоем они сняли крышку, избегая острых изогнутых гвоздей, чтобы не пораниться.

Архивариус отдал лампу Риду и ловко забрался на ящик пониже рядом с тем, который они открыли, чтобы ему было легче вынимать предметы, завернутые в грубую ткань и разделенные соломой. Он проигнорировал обертки, которые по форме и размеру не соответствовали описанию Глишича, внимательно осмотрел содержимое, на несколько мгновений остановился, наклонился ниже и вытащил в круг света лампы продолговатый предмет, завернутый в темную ткань. Эшкрофт присел на ящик, на котором стоял, и протянул находку Глишичу.

– Думаю это то, что вы ищете.

На мгновение в комнате замерли все, никто не произнес ни звука.

Писатель глубоко вздохнул сквозь стиснутые зубы и взял протянутый Эшкрофтом сверток. Интуиция говорила, что нет необходимости его разворачивать, но Глишич все равно это сделал, потому что хотел быть абсолютно уверенным. В свете лампы тускло заблестел металл, Глишич развернул ткань до конца, небрежно бросил ее на пол и взял предмет обеими руками.

Ключ.

Тот самый, который он видел мысленным взором Ле Гранда, тот, что в могиле Хашура оставило существо по имени Инанна. Стержень и три нанизанных на него цилиндра с выгравированными символами. Такой легкий! Глишич ожидал, что предмет будет тяжелее, но металл, из которого он сделан, явно не был похож ни на один из известных человеческим технологиям. Писатель покрутил цилиндр с одного конца, опасаясь, что спустя столько тысячелетий он не сможет двигаться, но нижний отсек послушно провернулся без шума и сопротивления.

Глишич почувствовал прилив слабости и пошатнулся. Рид заметил это и схватил друга под руку, чтобы удержать.

– С тобой все в порядке?

Писатель лихорадочно взглянул на него, на лбу выступили капельки пота.

– Да… конечно. По крайней мере, я так думаю. Возможно, я все еще ощущаю последствия переливания. И, быть может, во мне осталось достаточно демонических крошечных частиц, чтобы среагировать на близость этого артефакта. В любом случае все кончено.

Томпсон, который не понял ничего из сказанного, несколько нетерпеливо спросил:

– Так что, господа? Это то, что вы искали?

Глишич посмотрел ему в глаза и через мгновение кивнул.

– Да. О, да.

Через два часа они покинули великолепное здание Британского музея. Рид отправился на поиски офицеров, чтобы послать их к Аберлину с запиской и просьбой назначить сильную вооруженную охрану для музея в течение следующих нескольких дней. Глишич в это время поговорил с Томпсоном, который не видел проблем в том, чтобы просто вывезти предмет эдинбургской коллекции, и посчитал, что в его охране нет необходимости. Писатель сказал, что цилиндр нужно поместить в сейф, где хранятся самые ценные экспонаты, и передать только профессору Леббоку и мадам Дьёлафуа, которые будут изучать его на территории музея, не вынося отсюда никуда. Директор заметно расслабился и повеселел: оказалось, что Леббок его хороший друг, а Жанна приходила в музей за последние семь дней несколько раз. Вернулся Рид и заверил Томпсона, что его помощь не останется без вознаграждения. Наконец, более или менее убедившись, что Ле Гранд не знает, что его противники получили последний кусок головоломки, писатель и детектив вместе пошли к началу Оксфорд-стрит, сопровождаемые темными силуэтами скрытных агентов Кука. Прежде чем сесть в экипажи, каждый к себе, Рид и Глишич на мгновение остановились на углу под уличным фонарем.

– Итак, – начал Рид, – можно сказать, что день вышел удачным.

– Верно, – согласился Глишич. – Теперь мадам Дьёлафуа и Леббок смогут приступить к делу. Сообщи ей, что у Томпсона их ждет предмет, который поможет раскрыть тайну записей из флорентийского дублета. Я бы предпочел с ней не встречаться, поскольку мы предполагаем, что люди Ле Гранда все еще за ней следят. Будет нехорошо, если кто-нибудь из них узнает во мне гостя из Сербии, который должен быть мертв.

– Или, может, ты не уверен, как мадам отреагирует на твою новую внешность и эти восхитительные бакенбарды?

– Или это, – улыбнулся писатель.

Они немного помолчали в приятной тишине, и детектив вздохнул.

– До шестого числа осталось всего несколько дней, Глишич.

– Да. И мы должны использовать их, чтобы подготовиться как можно лучше. После этого… ничего больше не будет иметь значения. Так или иначе.

Детектив серьезно посмотрел на писателя, кивнул, и оба без лишних слов направились к каретам в начале широкой улицы.

В субботу 6 апреля 1889 года над Лондоном выдалась ясная солнечная погода. Ранним утром большое количество людей отправилось по железной дороге и Темзе в сторону Ричмонда. Парад воздухоплавателей под эгидой харизматичного дворянина Джорджа Ле Гранда стал идеальной возможностью для жителей столицы хотя бы на мгновение забыть о бурных, мрачных и кровавых событиях, которые потрясли страну за последние несколько недель.

У Милована Глишича не было ни воли, ни желания наслаждаться хорошей погодой. Он сел на одну из барж, которая за несколько пенсов принимала посетителей фестиваля, в основном представителей низшего класса и бедных рабочих, – для них в Ричмонде и в поместье Ле Гранда традиционно готовили богатый стол. Глишич устроился на скамейке у носовой части, отдельно от мужчин и женщин, которые оживленно болтали. По договоренности с другими членами Военного совета он поехал один: Чедомиль, Стокер и Ямагата отправились на поезде, а остальные прибудут на место в каретах. Из центра Ричмонда Глишич прогуляется пешком до просторного луга на берегу реки перед замком Ле Гранда, где накануне вечером участники установили воздушные шары, незаметно смешается с толпой любопытных и встретится с Ридом возле его «Королевы Пастбищ». После этого…

Думать о том, что будет после, не хотелось – пока. Прямо сейчас его заботила неожиданная встреча прошлой ночью.

Глишич готовил обрез и раскладывал в соответствующие отсеки патроны с серебряной дробью – Миятович успел достать восемь штук, так что придется быть поэкономнее, – когда раздался тихий стук в дверь его гостиничного номера.

Поскольку он не ждал гостя, то быстро вставил в ствол два патрона и осторожно подошел к двери.

– Кто там? – спросил он, встав по диагонали от двери, чтобы не мешать, если неизвестный посетитель решит ее резко открыть.

– У меня для вас сообщение, господин Глишич, – послышался приглушенный мужской голос. – И, думаю, мне лучше не стоять слишком долго здесь, в коридоре…

Писатель протянул левую руку, отпер замок и повернул круглую ручку так, что дверь отделилась от косяка, приоткрыл ее, сделал шаг назад и выставил обрез в правой руке, готовый воспользоваться им при малейшей возможности.

Высокий и стройный смуглый юноша, стоявший в коридоре перед дверью, увидел направленные на него дула двух стволов, улыбнулся и поднял руки. В одной из них оказался маленький розовый конверт.

– Кто вы? – с подозрением спросил Глишич.

– Меня зовут Лорд, – произнес парень с сильным шотландским акцентом. – Джим Лорд, мистер Глишич. Но полковник К. предпочитает обращаться ко мне по моему служебному номеру.

Писателю понадобилось несколько мгновений, чтобы привыкнуть к акценту и очаровательному голосу молодого человека, после чего его губы расплылись в улыбке. Он убрал оружие, позволил гостю войти и закрыть дверь.

– Ноль-ноль-семь! Да, полковник Кук рассказал мне о вас. Вы человек, которому я обязан жизнью, Лорд.

– Это всего лишь моя работа. – Агент пожал протянутую руку Глишича и передал конверт.

– От кого он? – спросил Глишич, хотя уже догадался, учитывая цвет бумаги.

– От мадам Дьёлафуа, конечно. Последние несколько дней я заботился о ее безопасности, и она умоляла меня передать вам это.

– Ах… вы… присматривали за Жанной?

– Именно. Но учитывая то, как эта женщина со многим управляется, думаю, что помощь будет нужнее тем, кто пожелает ей навредить.

Глишич почувствовал горячий, нелепый, совершенно неожиданный прилив ревности. Молодой человек перед ним был воплощением мужественности и обаяния, а учитывая все, что Жанна показала ему той ночью в «Браунсе»… Он сразу же отругал себя за глупость. Мысль, вызвавшая столь бурную реакцию, не только не делала ему чести, но и была глубоко оскорбительна для Жанны.

Лорд посмотрел на обрез, оставленный на журнальном столике у двери, и одобрительно кивнул.

– Я знаю эту модель, сэр. Хороший выбор для того, что нас ждет.

– Вы тоже там будете? – немного смутившись, спросил Глишич.

Лорд снова улыбнулся.

– Я бы не пропустил это ни за что на свете.

Молодой человек любезно поклонился и оставил писателя одного.

Глишич несколько мгновений смотрел на закрытую дверь, затем взял себя в руки и пошел к дивану, открывая конверт. По пути взгляд упал на зеркало, Глишич остановился, уставился на отражение и покачал головой. Наконец он рухнул в кресло и развернул сложенный листок бумаги с посланием, написанным наклонным размашистым почерком на французском языке:

«Дорогой мой Глишич!

Твои коллеги рассказали мне о печальном событии, которое произошло с тобой после нашего расставания. Я очень рада, что в итоге все разрешилось благоприятно, и благодарна юному Джиму, который оказался достаточно проворным и догадался вовремя позвать на помощь.

Также мне объяснили, как тебе удалось выяснить местонахождение предмета, который должен помочь нам с Джоном расшифровать эти безумные символы. Я искренне поражена твоей изобретательностью и сожалею, что мы не встретились еще хотя бы раз.

Насколько я понимаю, у твоей маленькой и веселой компании на эту субботу назначена вечеринка, на которую меня не пригласили, поручив заниматься утомительной и кропотливой расшифровкой древних тайн. Что ж, я не стану вас обвинять и примусь за работу с рвением и энтузиазмом, надеясь, что к тому времени, как вы вернетесь из своего небольшого путешествия, у меня будет готов удовлетворительный ответ.

И ты наверняка догадываешься, как мне отплатить!

Твоя

Ж.».

Легкий удар вырвал Глишича из воспоминаний. Баржа пришвартовалась к причалу, и шум людей вокруг усилился. Он неторопливо поднялся, держась за перила, подождал, пока пассажиры медленно выберутся по доскам, уложенным в трех местах между палубой и деревянным пирсом, и неспешно двинулся за ними со зловещим предчувствием. Выйдя на берег, Глишич оглядел толпу, суетившуюся на узких улочках Ричмонда-на-Темзе, достал карманные часы и открыл серебряную крышку. Стрелки показывали 11:30, а это означало, что утренняя программа уже закончилась.

Глишич посмотрел на светло-голубое небо и увидел несколько разноцветных пятнышек – некоторые воздушные шары еще не опустились после демонстрационного полета, предназначенного для ранних пташек. Он задался вопросом, нет ли среди них «Королевы Пастбищ» Рида, но вспомнил, что детектив участвует не в шоу-программе, а в серьезном соревновании, которое начнется через восемь часов, после публичного выступления покровителя гонки перед посетителями и ее торжественного открытия.

Писатель отправился по улице вслед за попутчиками с баржи, всматриваясь в лица и выискивая среди них агентов Кука. Ему показалось, что человек, который по росту мог быть Джимом Лордом, быстро пробирался сквозь толпу перед ним, но все, что Глишич смог разглядеть, – темный пиджак и блестящий черный цилиндр. От дальнейших попыток понять, кто это, он отказался: в любом случае этот агент окажется там, где должен быть, как и все остальные. На этом этапе задача Глишича – найти Эдмунда Рида.

В конце улицы он вышел на небольшую площадь. С одной стороны ее обрамляла река, а с другой – мощеная дорога вела к просторному лугу, где писатель увидел несколько воздушных шаров, вернувшихся с демонстрации и напоминающих разноцветные гигантские грибы. Вокруг корзин на земле суетились люди: одни готовили сдутые летательные аппараты к главному событию вечера, другие – те, кто вернулся с утреннего полета, – выпускали теплый воздух из куполов, боролись с большими сетями и веревками, на концах которых грузами крепились тяжелые мешки с песком, и старались как можно аккуратнее расположить на земле полотно воздушного шара. Приземлялся еще один, из корзины весело махали три летчика, их приветствовали редкими аплодисментами. Прогуливались дамы в ярких платьях до пола, прикрываясь зонтиками, и мужчины в костюмах – будто пришли на бал, а не на соревнование воздухоплавателей. Не обращая внимания на взволнованные крики нянь, носились неуемные дети, которых привлекали веселыми звуками карусели, маячившие на поляне за последним рядом воздушных шаров. Офицеры в форме важно шествовали с дамами под руку, в то время как безоружные солдаты суетились вокруг столиков или искали тележки с жареной рыбой и картофелем.

С берега доносились аплодисменты и смех. Заглянув туда, Глишич увидел на мелководье несколько необычных деревянных домиков на колесах, в которых редкие смелые пловцы могли плескаться в холодной Темзе, скрываясь от посторонних глаз, и якобы наслаждаться этим бодрящим опытом. Писатель покачал головой, думая, что ничто не заставило бы его окунуться в реку в это время года, каким бы солнечным ни был день. Он прошел между продавцами леденцов и группами музыкантов, мимо детей на скамейках перед поднятым экраном для спектакля с мистером Панчем и его женой Джуди, за которым стояли кукловоды на коленях и исполняли пьесу с помощью разноцветных ручных марионеток. Дети громко смеялись, когда кукла Панча била палкой куклу в полицейском шлеме. Этот смех резанул слух Глишича, он показался ему скорее издевкой, чем искренним детским хихиканьем. Писатель прищурился и внимательно осмотрелся. Вокруг резвились и другие дети, они играли с волчками, шариками или обручами, а их взрослые – няни или родители – улыбались слишком широко, так, что улыбки больше напоминали ухмылку. Они восхищались детьми слишком громко, изображали восторг с энтузиазмом, переходящим в отчаяние. Как будто всем так хотелось убежать от мрачной и угрожающей повседневности, жестоких убийств, постоянных социальных и классовых потрясений, отсутствия реакции со стороны государства и общего чувства личной незащищенности, что они превратили приятный день, идеально подходящий для пикника и прогулки на свежем воздухе, в нечто похожее на карикатуру на хорошее, радостное времяпрепровождение. Среди отдыхающих, как ненужный укроп в супе, сновали фотографы, репортеры лондонских, национальных и зарубежных газет, которым не терпелось запечатлеть атмосферу и детали этого необыкновенного события.

– Ты приехал, – услышал он голос Рида и остановился.

Детектив повесил длинную свернутую веревку на бортик большой и прочной корзины, вытер руки грязной тряпкой и опустил закатанные рукава. Как и другие конкурсные воздушные шары, которые наполнят непосредственно перед открытием парада, «Королева Пастбищ» стояла на траве с аккуратно разложенным, свернутым в виде конверта куполом, и Глишич не мог предположить, какого он будет объема, когда Рид наполнит его теплым воздухом.

– Добрый день, Эдмунд.

Глишич посмотрел на металлическую опору из труб, помещенную в корзину так, чтобы прямо под ней могли стоять двое или трое взрослых мужчин. На опоре разместился предмет необычной формы, накрытый брезентом. Детектив проследил за взглядом Глишича и кивнул.

– Добро пожаловать к воздухоплавателям. Не думаю, что есть более эксцентричное братство под небесами, но в целом все они хорошие ребята.

– А под брезентом…

– Верно. Прототип новой горелки нашего друга, мистера Барнса. Мне уже удалось ее опробовать: я установил ее сразу, как только получил. И репетиция прошла более чем успешно.

– А что насчет версии, предназначенной для Воксхолл… как там было?

– Королевского клуба Воксхолл. – Детектив кивнул в сторону группы людей в рабочей одежде, готовящих воздушный шар в пятидесяти ярдах от него. – Барнс заверил меня, что снабдил их, как и договаривались, горелкой, которую они просили, и я думаю, что бедняга слишком боится меня, чтобы лгать. Все, что у них есть, это их воздушный шар, и любопытно, что – по крайней мере, согласно программе – им должен управлять нынешний хозяин фестиваля.

Рид повернулся, подошел к молодому человеку, который проверял оборудование, расположенное на траве за корзиной «Королевы Пастбищ», и похлопал его по плечу.

– Джордж, мальчик мой. Я пойду с другом выпить пинту в паб, а ты убедись, что у нас есть все необходимое, и ни при каких обстоятельствах не оставляй «Королеву», пока я не вернусь. Хорошо?

– Не волнуйтесь! – Парень вскочил на ноги и похлопал по краю корзины. – Все будет готово для поднятия шара, когда вы вернетесь!

Пока они удалялись от поля, Рид ответил на вопросительный взгляд Глишича.

– Джордж – племянник моей жены, Эмили Джейн. Отличный парень – он был со мной на всех выставках и стал настоящим увлеченным молодым воздухоплавателем. Я тренирую его, чтобы он однажды заменил меня в корзине «Королевы».

– Ты не беспокоишься о его безопасности?

Рид остановился и посмотрел в глаза Глишичу.

– Я беспокоюсь о безопасности всех людей вокруг нас. И приказал Джорджу, хотя не смог объяснить причину, вернуться в Лондон первой баржей, как только мы закончим заполнять купол «Королевы». Он послушается, пусть и неохотно. К сожалению, остальных таким же образом я предупредить не смогу.

Когда они остановились в том месте, где тропинка сходилась с небольшой площадью перед рекой, Глишич посмотрел на поле, плавно поднимающееся к верхушкам деревьев, за которыми виднелась высокая стена с большими двустворчатыми коваными воротами.

– Там поместье Ле Гранда?

– Да. А за этим пологим изгибом реки находится его личный причал. С сегодняшнего утра там швартуются корабли с высокопоставленными чиновниками, и его люди везут их в каретах по дороге через лес к боковому входу в сады замка.

– Удалось ли Куку и вашему начальству незаметно предупредить высших должностных лиц о том, что произойдет сегодня вечером?

– Некоторых из самых важных – да. Они действовали осторожно, чтобы те, кому платит Ле Гранд, не заподозрили, что мы что-то подозреваем, и не предупредили его.

– Королевская семья?

Рид пожал плечами.

– Королева любезно ответила на приглашение Ле Гранда появиться на празднике со свитой и извинилась, что на эту субботу уже запланировала семейную поездку в Балморал. Тем не менее Альберт Виктор, внук Ее Величества, настоял на том, что хочет принять участие в Кубке Беннетта как ярый поклонник полетов на воздушном шаре. Кук подозревает, что юный принц попал под влияние Ле Гранда, и поставил своим людям особую задачу – защитить принца в случае опасности.

Они отправились по уже знакомой Глишичу улице, пробираясь сквозь толпу, двигавшуюся в противоположном направлении от пирса, где пришвартовались еще две баржи, и оказались у небольшого паба с большой вывеской и зловещим символичным названием «Голова принца». Под звуки оркестра, доносившиеся с площади, Рид и Глишич вошли внутрь и через небольшую комнату, выложенную деревянными панелями, попали в крытый сад со столами, где сидело всего несколько гостей.

Появилась официантка, приняла заказ, и когда вернулась внутрь паба, двое крупных мужчин с грубыми лицами поднялись из-за столика в углу. Насколько Глишич мог судить, их одежда была из добротного сукна, как и шляпы в форме полусферы, но на обоих были кафтаны из легкой ткани поразительно малинового цвета с абстрактными узорами, которые, как показалось писателю, имели персидское происхождение. Мужчины оставили несколько шиллингов на столе рядом с пустыми стаканами и тарелками и с важным видом покинули сад, почти с презрением глядя на других гостей.

Рид улыбнулся, когда за ними закрылась дверь.

– Служки Ле Гранда.

– Вы это поняли по… туникам поверх одежды?

– Да. Я все утро наблюдал, как они выходят из поместья, расхаживают по Ричмонду, посещают пирс, площади, поле для воздушных шаров. По крайней мере, их хозяин облегчил нам работу. Агенты Кука легко узнают их в толпе.

Принесли пинты, писатель вежливо улыбнулся официантке, а когда она снова оставила их одних, спросил Рида:

– Они прибудут по реке?

– Верно. На барже, замаскированной под доставку груза. Между семью и половиной восьмого пришвартуются у частного причала Ле Гранда, устранят там любое возможное сопротивление, под покровом темноты доберутся до сада, пройдут через него и окажутся у ворот поместья, за большой сценой, которую сейчас там возводят.

Глишич поставил стакан и тыльной стороной ладони вытер пивную пену с усов.

– Он произнесет речь, цель которой – не объявить Кубок Беннетта открытым, а призвать толпу на путь, откуда нет возврата.

В сад паба вошла пара мужчин средних лет, и писатель сделал еще один глоток, наблюдая, как хорошо одетый джентльмен и его компаньон устроились за столом, за которым еще недавно сидели люди Ле Гранда.

– Я все еще думаю, что мы поступаем безрассудно, сидя вот так вместе на публике. Есть риск, что меня кто-то узнает, и весь наш план тогда пойдет насмарку.

– Глишич, поверь на слово, – ухмыльнулся детектив. – Без бороды тебя не узнает даже собственная мать. Но… ты не забыл взять свою полезную штуку?

Писатель не сразу понял, что имел в виду Рид, а догадавшись, лишь кивнул и незаметно нащупал обрез в кобуре под мышкой.

– В Сербии есть поговорка, – сказал он, когда официантка принесла жареную свинину с ягодным вареньем. – Я переведу ее для тебя в более вежливом варианте: «На свадьбу не пойдут без шафера».

Рид улыбнулся: он не совсем уловил суть фразы и списал это на потерю смысла при переводе. Они оба набросились на еду, словно это был последний прием пищи в их жизни.

«В конце концов, – подумал Глишич, – это может оказаться правдой».