Когда мама начала всё забывать, а я стала ее дочерью-мемуаристкой, она переселилась в расположенный недалеко от нас пансионат для пожилых людей с полным уходом. В первую неделю она пыталась подкладывать еду на тарелку своей соседке за столом. Эйлин, мамина соседка, пожаловалась маме на одиночество. В знак дружбы мама отдала ей печеную картошку. Сотрудники пансионата неверно истолковали этот дружеский жест и записали, что она «выбрасывает еду». На самом деле мама не любила картошку и не так уж часто рвалась чем-то поделиться, так что они были недалеки от истины.

От меня хотели подтверждения, что на этаже для самостоятельных пациентов она сможет вести себя прилично и обходиться без посторонней помощи. Сумеет ли она, будучи столь неординарной личностью, соблюдать базовый этикет? Сможет ли поддерживать опрятность в быту? Я не знала. Даже если бы в тот момент я и могла дать ответ, неизвестно было, каким она станет человеком, когда выплеснется наружу ее внутренняя жизнь и все устои пошатнутся и превратятся в нечто чужеродное и непонятное.

Понимание, – сказала я, меняя позиции на противоположные, – вот что ей нужно. Она не в ладах с непререкаемыми авторитетами и неразумными, на ее взгляд, правилами. Об отеческом диктате, который часто путают с «помощью», надо забыть. Она не станет мириться с дежурными улыбками и медсестрами-командирами, которые станут ею распоряжаться.

Это ясно? Ну и хорошо.