Мы сидели все вместе за кухонным столом, в открытую дверь дуло. Мы рисовали тушью, сильный порыв ветра вдруг опрокинул очень маленькую и узкую чернильницу, и по рулону белой бумаги побежал длинный, косой синий след. Какое-то время мы безучастно наблюдали за тем, как тушь красиво растекается в лужицу с плавными контурами, и лишь затем я вернула чернильницу на место. Мне было трудно смотреть маме в глаза. Она сидела немножко боком, повернув голову, – не хотела встретить мой взгляд. Она всё еще сердилась на меня за то, что я уехала и бросила ее, хотя прямо мне этого не сказала бы.

Я отлично понимаю, когда она волнуется, потому что она любит вываливать мне на голову «правдивые» новости, когда я меньше всего готова и наиболее беззащитна.

– Я хочу кое-что тебе сказать, – произнесла она неожиданно прямо и энергично.

Я напряглась.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – повторила она, на этот раз более напористо. – Он хотел, чтобы я от тебя избавилась. Дал мне денег и сказал: «Позаботься обо всём сама».

Мне сразу стало ясно, что она говорит об А. Я взглянула на вытаращившего глаза мужа. Глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

– Понимаешь? – спросила она ледяным тоном.

– Мама, – сказала я, имея в виду, что нам не следует к этому возвращаться.

– Ты хочешь знать, что он сказал?

Мой муж замотал головой. Нет, нет, нет.

Но она продолжала.

– Он сказал: «Ты должна сделать аборт». Он велел мне избавиться от этого.

Мы с мужем переглянулись. Это еще о чем? Это была история о спасении?

– Я ему сказала: «Я справлюсь сама». Может, и не стоило.

– Не стоило?

У меня в груди узнаваемо зашевелились тревожные ощущения.

– Это что-то новенькое, мам. Ты уверена, что всё точно помнишь? Почему ты говоришь мне это только сейчас?

– С моей памятью ничего не случилось! Понимаешь?

Я понимала. Может, ей и не стоило этого делать. Сказать это мне было ужасно. Поэтому она и сказала.

Какие из всех сценариев и историй происхождения, которые она подсадила мне в голову, нашептала, прокомментировала строго между нами или о которых проговорилась, были наиболее вылежавшимися и самыми правдивыми? Какой версии можно было верить? Той утешительной, где мой биологический отец пришел взглянуть на меня, когда мне было три года, – гордый папаша, незаметно пробравшийся в задние ряды театра Адельфи, когда я играла в спектакле «Король и я»? Той, согласно которой он вообще не знал о моем существовании и даже ничего не подозревал? Или этой версии? Где правда?

Конечности мои поледенели, я очень медленно скатала бумагу с чернильной кляксой. Пока мама собиралась ехать домой, всё еще избегая моего взгляда, а то и не замечая меня, я услышала, как она сказала моему мужу, что ее дочь, может, и «умна» (она сделала снисходительный жест), но он явно «соображает лучше». Ушла она улыбаясь, с невозмутимым видом, чтобы не сказать – с довольным и торжествующим.

* * *

– Там и другие были, до и после, – сказал муж, когда вернулся. Мы стояли на кухне. – Твоя мама только что рассказала мне в машине. За время ее брака у нее были другие мужчины.

– Так это всё не было ни жертвой, ни унылой бытовой рутиной?

– Видимо, нет.

– Что с ней не так?

– Послушай. – Он смотрел на меня грустно и сочувствующе. – Пожалуйста. Не принимай это на свой счет.

– Ее слова о том, что ей следовало сделать аборт?

– Она не виновата, это деменция. Вся эта путаница, то одна история, то другая, ее талант случайно говорить гадости – всё это речь больного.

Я покачала головой.

Все на свете, напомнил он, кем бы они ни были, даже сомневающиеся отцы, до одури любят своих детей, и неважно, какие драмы предшествовали их рождению. То есть даже если эта последняя версия была настоящей, не надо думать, что мой биологический отец сохранил бы те же чувства. Мой муж пытался не дать опасной воронке затянуть меня.

– Тебе надо быть готовой, – сказал он, изобразив рукой горки на аттракционе.

Он уже давно монтировал у меня в мозгу кнопку отключения звука – что-то такое, куда нажать, если мы с мамой заведем старую пластинку.

– К чему?

– К тому, что будут возникать новые вариации. К новым подробностям.

В кухню вошли мои сыновья, и мы встали полукругом у стола. «Что на этот раз?» – спросили они.

– Может, и ничего, – ответила я.

– Ничего, – сказал мой муж.

Нажми ее, говорил он. Выключи звук.

* * *

Через несколько дней я спросила маму о ее других мужчинах, но она сказала, что ничего подобного никогда не говорила.

В ту ночь я сказала себе: не бойся маминой головы. Загляни в нее и послушай, что именно мама тебе говорит. Возможно, ее слова не заслуживают доверия и тебя расстраивают, но в них кроется любовь. Загляни в самую суть и услышь то, что она говорит всегда: Никто не защитит тебя так, как я. Хватит гоняться за своими отцами, чтобы они признали тебя. Не они здесь главные. Я не декорация для твоих отцов.

Чтобы оставаться на безопасной дистанции от зоны попадания маминых слов, я ушла с головой в работу. Но всё равно что-то во мне еще пыталось сохранять терпение, еще старалось изо всех сил понять и простить.

Факт: сбросив на меня эту высокоточную бомбу в расчете раздавить меня притворным или искренним сожалением, она выставила мученицей себя и превратила меня в декорацию для собственной истории, требуя, чтобы я уступила.