Я говорю с мамой по-японски, и, несмотря на мое сносное произношение, это не та певучая речь, которую хотелось бы слышать. Во время бесцельных ночных прогулок по окрестностям я совершенствуюсь с помощью обучающего приложения, стараясь вытащить из небытия слова и одновременно напомнить задубевшему языку его родную речь – ту, что теперь звучит для меня либо по-детски, либо чересчур официально. Поскольку я никогда не учила японский в виде «лексики» и «грамматики», он сидит во мне подобно необъятному облаку.

Это школьная работа, которая учит смирению. Онкогеронтолог предупредил меня, что по мере прогрессирования деменции люди нередко начинают снова говорить на «языке своих матерей». Кое-кто забывает усвоенный во взрослой жизни язык и возвращается к успокаивающим ритмам знакомых с детства слов. Если это произойдет, думаю я, кто тогда сможет общаться с мамой? Я восстанавливаю свой японский, чтобы вернуть ее близость, вернуть ее домой, к ее давнишним воспоминаниям. Готовясь к нештатным лингвистическим ситуациям, я произношу заново выученные слова и фразы, но мама хмурится и отвечает на безупречно чистом английском языке.

Более того, мама выходит на улицу и на мои жалкие попытки отвечает на языке сада. Она говорит языком неряшливой листвы и тусклого, зернистого сумрака. Она говорит языком высохших плодов, оставленных птицам; остовов вернонии, похожих на призраков. Она говорит языком извилистых, тихо дремлющих в земле корней.

Оттенки растений – светло-бурый, соломенный, ржавый и серовато-коричневый. Растения разлагаются, входят в самый тяжелый период жизненного цикла. Краски блекнут, но лилово-красные георгины по-прежнему балансируют на границе зимы, плотно прижавшись к изгородям вдоль улицы. Моя мама говорит на языке георгинов!

Я повторяю за ней и тоже пытаюсь говорить на садовом языке.

Не убирайся в саду, – говорит она, когда видит меня с секатором в руках, готовую обрезать старые растения. – Если ты их обрежешь, кто следующей весной станет старшим поколением, откуда молодые побеги узнают, как им расти? Она учит меня наречию высохших внешних листьев, соцветий, зимних стеблей и скелетов растений. Мы слушаем ветер, который треплет на клене последние пять листьев. Говорим на языке темной земли, покрытой жидковатой грязью, вони питательного перегноя. Говорим на языке воздуха, насыщенного запахами компоста, мокрого железа и крови. Мы прикасаемся к тому, что не передается обычной речью.

И на какой-то миг я готова поверить, что на практике увядание сада поможет мне смириться с деградацией моей матери. Я слышу, как мертвые цветы дают мне важную консультацию. И даже если красивый пейзаж вводит в заблуждение, если присыпанные снежком живописные останки обманчивы – мне всё равно.

Все эти случаи, когда она говорила: Нихонго-ва ханасимасэн ка?[25] Все эти случаи, когда мне казалось, что мой заплетающийся язык ее огорчает. Я-то думала, что она хочет от меня беглой речи профессора или поэта; теперь я понимаю, что ей просто хотелось иметь со мной нечто общее, что можно было бы назвать нашим.