Тех, кто его любил, мой отец Майкл помещал в отдельные комнаты. Потом он умер, и разделяющие нас стены начали рушиться. Из-за хлипких перегородок вышли люди – объяснить, какую роль они играли в его жизни. Намереваясь превратить в квартиру-студию его разделенную перегородками жизнь, я обратилась к тем, кого знала только по имени.

За много месяцев до этого я познакомилась с последней папиной любовницей, и она вскользь заметила, что у него было еще два серьезных романа. Она назвала имя одной из этих его партнерш – Дж. В начале зимы я связалась с Дж. и спросила, могла бы она встретиться со мной за чашкой кофе. Волнуясь из-за перспективы получить нежелательную информацию, которая посеет хаос в моей и без того шаткой картине, я отложила встречу. Я хотела кое-что узнать, но вовсе не была уверена, что справлюсь с потрясением, услышав то, о чем не спрашивала.

Это была вторая из «других женщин», с которой я планировала встретиться лично, но предательство по отношению к маме ощущалось уже не так остро. Поскольку всплыл факт и маминой неверности, она сама не казалась невинной овечкой. Она согрешила. Доказательством тому была я. Тот, кто оказывается по обе стороны истории – в лагере и обиженных, и обидчиков, – теряет моральное превосходство.

И всё-таки я нервничала. Я почти надеялась, что Дж. не придет. Я боролась с желанием отменить встречу. Но подруги велели мне идти. Это может оказаться полезным, – говорили они. – Она может что-то знать. Это была правда. Мне открылась столь странная, неправдоподобная и давнишняя история, что временами я на каждом шагу сомневалась в правильности восприятия и подозревала, что теряю связь с реальностью. По крайней мере, думала я, Дж. подтвердит мои сомнения и замешательство. А если мне повезет? Тогда она ответит на мучившие меня вопросы: точно ли Майкл знал, что я не его ребенок? Он по доброй воле взялся меня растить?

Мама меня уверяла, что он знал правду, но на ее заверения я не могла полагаться. Когда я заводила об этом речь, она каждый раз отвечала по-новому. Нельзя было исключать, что папу обманывали – или даже он сам обманывался. Он запросто мог себя убедить в том, что врач с Харли-стрит ошибся насчет его бесплодия.

Мы с Дж. встретились в университетском кампусе, в популярном среди студентов кафе. Кассир принял у меня заказ из-за витрины с французской выпечкой, а потом раздавшийся где-то сзади голос позвал меня к столику в тихом уголке. Дж., в семьдесят с небольшим сохранившая свой шик, выглядела точно так же, как на папиных поминках: высокая и стройная, взгляд мягкий и доброжелательный. Однако на этот раз ощущалась некая напряженность. «Итак», – сказала она после того, как мы преодолели стадию дежурных светских реплик. На ее лице читались неуверенность и ожидание. Я поняла, что она готовилась меня выслушать.

Я набрала в грудь воздуху и принялась излагать всё, что мне довелось открыть, начиная с теста ДНК. Пока я говорила, она не шевелилась. В завершение я сказала, что прошу ее помочь мне удостовериться в том, что знал и чего не знал мой отец. Я чувствовала на своем лице изучающий взгляд ее спокойных глаз.

– Entre nous[26], – наконец произнесла она. – Мне бы не хотелось, чтобы вы перенесли всё это на бумагу.

– Да, конечно, – тут же ответила я.

И она начала рассказывать то, что мне следовало услышать, но не следовало воспроизводить. Она сказала, что познакомилась с моим отцом на работе, вскоре после того, как 28 сентября 1972 года приехала в Лондон, «в тот день, когда Пол Хендерсон забил победный гол в серии хоккейных матчей между сборными Канады и СССР». О нескольких проведенных вместе годах она мало что поведала, но дала ясно понять, что их пылкие поначалу отношения – ему было сорок два, а ей двадцать пять – довольно быстро перешли в долгую и теплую дружбу.

Мой отец, подтвердила она, знал, что я не его ребенок, он рассказывал ей, как моя мать сообщила ему по телефону о своей беременности, когда он был во Вьетнаме. Она говорила, а я заметила за собой, что сижу и киваю, точно китайский болванчик, повторяя: а-а, а-а, а-а… наконец-то нашлись ниточки. Дж. стала первой, кто подтвердил мне, что знал и, возможно, чувствовал мой папа. Факт тем более примечательный, что моему папе несвойственно было с кем-либо так откровенничать. Она занимала особое положение.

Я спросила, не задумывался ли он о том, что, может быть, стоит открыть мне истину, и она ответила, что его терзали сомнения. «Мы обсуждали это каждые несколько лет, и каждый раз он решал, что момент неподходящий». Они – мой папа и его тайная конфидентка – пришли к выводу, что иногда гуманнее не раскрывать тайну.

Сиссела Бок в книге «Тайны: Об этике умалчивания и откровений» пишет, что тайны могут повлечь за собой как выгоды, так и страдания:

Насколько могут быть смешаны уровни секретности и откровенности, хорошо показывает миф о ящике Пандоры. Это одна из многих историй о бедах, настигающих тех, кто делает тайное явным и таким образом выпускает опасные силы на волю из темноты и тишины, где им надлежит оставаться. Другие мифы повествуют о тех тайнах, разрушительная сила которых сохраняется до тех пор, пока их не раскроют. Их злую энергию можно подавить, лишь проникнув под их завесу.

В различии между страданиями и выгодами не учитывается суровая правда: не всегда знаешь, что произойдет после того, как тайна будет раскрыта. Пагубные на первый взгляд последствия могут на поверку оказаться благоприятными. И наоборот. Мой папа был человеком вдумчивым, который оценивал степень контроля и уровень мастерства пилота. Он бы проанализировал физику своей тайны – расстояние до земли, скорость падения. Если бы была вероятность жесткой посадки, он покачал бы головой и заволновался бы, что я стану осуждать маму, что наши и так хрупкие связи могут совсем оборваться.

Я заметила, что Дж. смотрит на меня. Она повторила свой вопрос.

– Вам стало легче?

Я тоже посмотрела на нее.

– Вам стало легче оттого, что вы всё это узнали? – снова спросила она.

– Пожалуй, да.

Дж. осторожно улыбнулась и отвела глаза. Я видела, что ей неловко, хотя она и отнеслась ко мне с сочувствием. Как мне могло не стать легче? Я погрузилась в квест, бродила по эмоциональным полям папиной жизни. Она владела нужными мне документами – теми, что папа предпочитал скрывать. Его тайная связь с Дж. – не самое главное. Она была папиной сообщницей. Эта связь меня несколько шокировала и в определенном смысле оставила за бортом.

– Я могу вам еще что-то рассказать? – спросила она.

В ее тоне слышалась категоричность, отчего я поняла, что, как только мы выйдем из кафе, я ее больше не увижу. Что еще мне нужно было узнать?

– Мне не дает покоя одна мысль, – сказала я. – Как вы думаете, что удерживало их вместе?

Папа много раз говорил мне, что у них с мамой была трудная любовь, однако ни разу толком не объяснил характер их связи – столь неуловимой, что я не могу припомнить даже самого незначительного проявления на людях симпатии моих родителей друг к другу. Ни объятий, ни слов любви. Или я плохо помню, как менялись их отношения? Я подумала о сильной струе воды из крана, когда мама по утрам наполняла чайник для папиного любимого растворимого кофе. О рубашках из мягкого хлопка, которые она обычно ему покупала. О быстром жесте обожания, каким поправлялась соскользнувшая с плеч шаль. Маленькие, особые признаки нежности.

Что их удерживало? Я хотела услышать мнение Дж. Сентиментальность, вина, тоска по ушедшей матери?

– Ну, я думаю, ваш отец искренне заботился о вашей матери, – сказала она.

– Да.

– Но.

Вот, сейчас, – подумала я.

Следующие ее слова пошатнули многое из того, что я к тому моменту для себя установила. Когда я была маленькая, объяснила она, мой отец уходил на какое-то время, но бесконечный поток маминых угроз неизменно возвращал его обратно – в частности, мама грозилась рассказать мне правду, когда я подрасту и буду способна всё понять. Не один раз я становилась орудием, которое расчехлялось, стоило папе не угодить маме или не сделать того, что она от него хотела. Иными словами, тайна не лежала под спудом. Она проходила по всему дому – мощный электрический провод для регулировки звука и управления.

– Но и она пыталась уйти от него, – наконец произнесла я. – И говорила, что при каждой такой попытке он тащил ее назад…

– Потому что он опасался вас потерять. И что вы останетесь одна. С вашей матерью.

То, что открыла мне Дж., заставило меня примолкнуть. Я слышала, как она отпила кофе, как сглотнула, как тихонько звякнула о блюдечко чашка. У меня не было причин ей не верить. Я знала, что мама не скупилась на угрозы. У меня в памяти всплыла картинка с квадратным кожаным чемоданом – мама всегда держала его упакованным и говорила мне прямо и косвенно: если ты не будешь мне хорошей дочкой, я от тебя уеду и вернусь в Японию. Когда я ее огорчала или чересчур агрессивно с ней спорила, когда ей казалось, что материнство дается ей слишком тяжело, когда в ней закипала злость на судьбу – во всех таких случаях она прибегала к этой угрозе. В конце концов я научилась понимать истинное значение уложенного чемодана: я хочу домой. Но в детстве я просто смирилась с тем, что любовь непостоянна и ее объем меняется. Пусть мама грозится – это нормально. Точно так же как смирилась с ее загадочными обещаниями, в частности с тем, что она по самым разным поводам обещала спрятать меня в пещере, если возникнет такая необходимость, – как в «Звуках музыки», когда монахини прячут от нацистов фон Траппов в погребе аббатства. Я могла удивиться, представляя себе, как она увозит меня в аббатство, но ни разу не задала ей вопрос: Какая еще пещера? Какие нацисты?

– Стало быть, он остался в качестве живого щита, – тупо отозвалась я. – Чтобы защищать меня от мамы.

Если всё так и было, стоила ли игра свеч?

* * *

Это был нелегкий рассказ – про то, как мой белый отец пришел мне на помощь, как он всегда желал мне больше любви, чтобы я больше любила маму, чтобы была свободной и сильной, чтобы реализовала свои возможности, в то время как моя мать, лишенная возможности жить в более благоприятных условиях, зачастую желала мне меньшего.

Однако насчет связи между моими родителями Дж. была не совсем права. Я бы даже сказала, совсем не права. Даже если их союз держался на лжи, в их отношениях сохранялась тенденция к преданности – на уровне самых простых обязательств не отступаться и не отворачиваться друг от друга. Это было не то, во что я, их дитя, хотела бы верить. На самом деле я склонна думать, что без такой установки жизнь была бы проще. Но я ее видела.

Маме не всегда нравилась наша с папой близость. В последние годы его жизни, особенно когда метастазы, в конце концов убившие его, отняли у него силы, она часто спрашивала, почему я всегда на его стороне. Почему я так переживаю из-за того, что с ним случилось. Как ты можешь быть за него, если он меня предал? Но после его смерти, когда я раскрыла их тайну, ее злость улетучилась. Чуя, что мое отношение к папе под угрозой, она принялась шлифовать и полировать его память. Он отпустила свои обиды в тот самый миг, когда могла бы начать демонизировать его и убеждать меня, что он вынудил ее вступить с ней в сговор и даже спланировал их общий обман.

Не суди его, – сказала она. – Он тебя любил. Он всегда хотел, чтобы ты была в безопасности. Говоря о нашем взаимном влиянии друг на друга, она использовала такие слова, как прекрасный дар. Она не раз рассказывала, как он спас меня в младенчестве – забрал меня из Клиники тропических болезней, где меня по ошибке лечили от малярии и лучше мне не становилось. Он спас тебе жизнь, – говорила она. – Он спас тебе жизнь!

Они защищали друг друга. В отсутствие супружеской верности сохраняли преданность – ту, что, вероятно, только и возможна при обоюдных изменах.

* * *

Мы всё еще сидели в кафе. Дж. как бы отгородилась стеной холода, но я почувствовала, что, когда она заметила мой удрученный вид, стена немножко подтаяла. Дж. сделала паузу и спросила, очень заботливо: «Вы хорошо себя чувствуете?»

Я подняла глаза и отметила, испытав легкое восхищение, как безупречно она выглядит, сидя со сложенными на коленях руками: стрижка с окрашиванием только что из салона, ровный голос, все эмоции строго под контролем – ничего общего с моей мамой. Интересно, что она знала о моей матери, помимо того, что та была «женой Майкла»? Я подумала о двух женщинах, имевших друг о друге лишь самое общее представление, о том, как нелегко было каждой из них понять нужды и желания соперницы.

Я ощущала тепло в ее голосе, но сама оставалась в кольце осторожности. Может, я чувствовала себя немножко униженной. Я не понимала, как относиться к малознакомой женщине, хранительнице наших тайн, которая на протяжении стольких лет знала массу подробностей моей личной жизни и, наверное, поскольку мамина память распадалась на фрагменты и рассыпалась в пыль, – была моим последним проводником к семейной памяти.

Я понимала, что пожалею, если уйду, но попрощалась с облегчением.

* * *

В тот день я встречалась за ланчем с двумя близкими подругами. Я попыталась пересказать им то, что узнала, но в мыслях и чувствах у меня царили разброд и шатание. Сбивчиво рассказала о только что прочитанной книге, герой которой, бывший спичрайтер Барака Обамы, рос с эмоционально неуравновешенной матерью, склонной к манипулированию людьми; он тоже, будучи уже взрослым, узнал, что его папа – не его биологический отец. Как это знакомо – описание приступов неистовой злобы его матери, психологический хаос, его собственная подавленная злость, все эти случаи, когда он вынужден был ее скрывать, потому что всё пространство уже занял жуткий гнев его матери… Не знаю, сказала я подругам, смогу ли теперь хотя бы взглянуть на свою мать. Когда я это проговорила, одна из них посоветовала установить границы, прямо сейчас, а другая лишь покачала головой и тихо сказала: Не получится.

Она оказалась права. Границы никогда не были маминой любимой темой. И потом, мы давно миновали эту стадию.