Капризничать не буду, но я привыкла к тому, что у меня один отец, потом их оказалось два, а теперь вообще ни одного. Тот, которого я никогда не видела, скончался в 2002 году в Португалии. Из четверых его живых детей, о которых было известно, на похороны пришли только двое. Его похоронили в мавзолее на кладбище, расположенном на южном побережье Алгарве. Как мне говорили, гробница просторная, внутри можно пройтись. Пятая жена моего отца так его любила, что голыми руками возвела бы для него мемориал.

Для меня он жил и умер, нашелся и ушел одновременно, вместе с моим открытием. Не было ни личных вещей, чтобы разбираться с ними, ни рассказов или сувениров с историей – только несколько старых фотографий и коротких, путаных обрывков видео, которые мне прислал мой старший брат. Чтобы ты представляла себе, как он ездил.

Я пересмотрела видеозаписи бесчисленное множество раз. В одной из них гоночный автомобиль несется по извилистому шоссе в сельской местности. Мой отец, выжимая акселератор, с ревом рассекает пространство. Я так и вижу его глаза, которые следят за поворотами и смазанной зеленой полосой пролетающих мимо деревьев. Я пыталась понять, как он физически ощущал бешеную скорость, каково это – игнорировать риск, постоянно нарываться на опасность, – и тем самым стать ближе к нему, к несущемуся по дороге призраку отца. Видео снято без звука, но я мысленно слышала визг, свист, мягкое шипение.

В другом эпизоде он предстает невысоким красивым мужчиной в темных очках, который прогуливается, сцепив руки за спиной. Модный галстук, белая рубашка в круглом вырезе темного джемпера. Я впитываю это всё – спортивность этого человека, чаплинскую походочку отца в неровном освещении. Похоже, он где-то на ферме, на природе. Вот он поправляет воротничок – незаметно, специфическим жестом, – и хотя старается не смотреть в камеру, я представляю себе, как он охорашивается, понимая, что когда-нибудь его дочь будет разглядывать его и выискивать мельчайшие крохи и следы того, что, возможно, она пропустила.

Еще один фрагмент кинохроники Pathé – на этот раз бесконечные гонки по участку шоссе. Спортивный автомобиль – Cooper Climax T45, предназначенный для тех, кто в движении чувствует себя более уверенно, для полета вперед. Поначалу это зрелище меня успокаивает, а потом я начинаю волноваться. Управление гоночной машиной – занятие чрезвычайно опасное, требующее строжайшего контроля. Я готова к резкому визгу и аварии. Я прочла, что в 1960 году на Гран-при Италии из-за отказавших на повороте тормозов мой отец разбился в первом же заезде. Тогда Монца славилась своими смертельными виражами с креном. На Гран-при Макао, в 1962 году, он также потерпел аварию в самом начале гонки. В 1963-м, на Гран-при в Японии, финишировал третьим, из чего я делаю вывод, что он поправился. Глядя на машину, которая летит по кругу с головокружительной скоростью, я не слышу ничего, я никогда не слышала такого громкого ничего. У меня перехватывает дыхание. В конце каждого эпизода я выдыхаю, нажимаю PLAY, и он снова несется прочь, беззвучно и безостановочно. Речь отсутствует. Вот чего здесь не хватает – голоса, его голоса.

Мама в последнее время говорит, что он точно видел меня после моего рождения, и не один раз, встречаясь с ней у нее дома в Челси. Мне нечем подтвердить эти факты, но именно в такую версию мне хочется верить. Хочется верить потому, что таким образом я получаю заинтересованного во мне отца, который, возможно, ощутил какую-то потерю и сожаление, когда я покинула Англию, будучи слишком маленькой, чтобы сохранить воспоминания о нем.

Я требую от нее пояснений, но она ничего не говорит, ей нет дела до того, что усыновленный ребенок может испытывать не только любовь, но и обиду. «Ветер гуляет в самой глубине моего сердца», – так описывает это болезненное место Джеки Кей. Признание фактов вместе со мной – вот чего я хочу. Какого-то подтверждения их веса, чтобы мне больше не приходилось додумывать что-то самой.

Думал ли он иногда, что однажды мы сядем рядом и он скажет: «Теперь расскажи мне, что я упустил?»

«Ты помнишь, что он обо мне говорил?» – снова и снова спрашиваю я маму. Ходим по кругу.

В своем воображении я ссорюсь с призрачным отцом, хлопаю дверью, выдаю всё, на что способен несдержанный подросток. Сажусь рядом с ним и задаю все свои ужасные, жгучие вопросы. Разбиваю черный ящик его секретов. Затем прошу прощения; ибо на определенном уровне зародыш глубокой скрытности во мне согласуется с его желанием оставить в тени какую-то часть себя. На самом деле я хочу очень малого, самого банального разговора. Может быть, чуточку комплиментов. Я всего лишь хочу прожить с ним историю. Вновь и вновь я прокручиваю видео в надежде на то, что в один прекрасный день наши глаза встретятся, и гадаю, нет ли других тайных потомков, которые так же, как и я, усердно разыскивают его в архивах. Может быть, я увижу их в какой-то момент – когда новые родственники пойдут непрерывной чередой. «Невозможно сосчитать, сколько жизней вливается в нашу собственную жизнь», – пишет Джон Бёрджер в самом начале своих мемуаров, в которых прошлого гораздо больше, чем настоящего, и мертвые перемешаны с живыми. Я думаю о тайном терминале нежданной родни, о постоянном риске перевернуть всё вверх дном.

Мой первый отец навсегда останется неясной фигурой, однако я по-прежнему вижу его – он, призрак, летит на всех парах по узким загородным дорогам, неистовый и быстрый, то исчезает, то появляется вновь.