Я просидела рядом с телом отца всю ночь. В первые несколько часов он не был похож на мертвеца. Оставалось послесвечение. Лишь постепенно я стала ощущать, как в комнате исчезает его присутствие и атмосфера едва уловимо меняется. Словно свет его личности очень, очень медленно затухает, прежде чем погаснуть совсем. Его лицо успокоилось, стало лицом молодого человека или человека без возраста. Всё замерло, стало совсем тихо.

На следующее утро, когда явились облаченные в длинные, до щиколоток, черные мантии сотрудники похоронного бюро, когда мне стало ясно, что его личность ушла окончательно, я собрала его нераспечатанные письма и поспешила спрятаться в домовой прачечной. Меня слишком пугала перспектива увидеть, как выносят его тело. Пока мой великодушный муж встречал каталку, я пережидала, прислонившись к сушилке с плавно вращающимся барабаном. Мне казалось, что шум заглушит звуки моего плача. Меня отыскали две папины соседки, Рут и Анна. Первой пришла Рут. «Привет, дорогая», – сказала она, как будто мы заранее договаривались о встрече. Она носила велосипедный шлем для защиты головы на случай эпилептического припадка. «Твой отец был джентльменом, всегда приятно было его видеть», – сказала она спокойно и серьезно. За ней пришла Анна, взяла у меня из рук папину почту и обняла меня, как в медленном танце. Она поглаживала меня по волосам, раскачиваясь вместе со мной из стороны в сторону, двигаясь в такт хлюпающему жужжанию стиральной машины.

Рут было девяносто два года. Анне – девяносто четыре. Они не говорили он прожил долгую жизнь и не морщили лоб от жалости. «Ты достаточно сильна», – просто сказала Анна, а Рут, прикоснувшись к краю моей блузки, рассказала про еврейский траурный обряд крия. Скончавшись, объяснила она, мой отец станет хорошим предком. «Ты была с ним добра, – сказала она. – Это навело меня на воспоминания о моем отце». Прежде чем я успела что-либо спросить, она слегка всплакнула и добавила: «Пятьдесят два года. Столько лет назад он ушел».

Через два дня, закопавшись в похоронной бюрократии и идя на поводу у своей прихоти, я заказала в интернете десять старинных аптечных флаконов – тех, что нашлись в той части Англии, которую сильно бомбили во время Второй мировой войны и где прошло папино детство. На фотографиях они выглядели убедительно, словно их, покрытые сажей, только что извлекли из-под руин, оставшихся после немецких налетов.

Приехала небольшая коробка с щербатыми флаконами синего стекла. Странными, с пузырьками воздуха, цвета летнего моря, набегающих волн. Я расставила их так, как, на мой взгляд, папе понравилось бы. Он поддерживал в своем жилище порядок, как в храме, и располагал все вещи так, чтобы создать умиротворяющую атмосферу спокойствия и согласия. Одна из моих близких подруг поставила в бутылочки цветы.

Дитя войны, папа видел цветущие заросли кипрея среди торчащих каменных стен, в разломах рухнувших домов. Он видел, что́ может вырасти из опустевшей земли, знал, что опасные места тоже бывают живописными. Он писал о «полях бомбежек», покрытых коврами из дикорастущих цветов. Что еще может цветок, кроме как вырасти вновь?

Не в его характере было разглагольствовать о цветах как доказательстве вечного движения планеты и свойства жизни возрождаться. По моему убеждению, он пытался сообщить мне нечто более сложное – что, даже если ничего не восстанавливать, самый активный рост иногда происходит на самом больном месте.

* * *

Когда он умер, мне не хотелось выслушивать пустопорожние речи о надежде и длинные рассказы о собственных связанных со смертью впечатлениях. Но мне нравились короткие и практичные замечания («хорошо бы сходить на массаж»), эксцентрично откровенная мудрость пожилых дам, жизнеутверждающие детские выходки. Нравились самые малые крохи ранее неизвестных сведений о моем отце – я рада была услышать что угодно новое, получить любую новую фотографию.

Я была рада – и очень признательна – моей близкой подруге Н., заботливой и внимательной, которая, угадывая, когда моя душа вот-вот захлопнется, оставляла мне суп, зачастую вместе с какой-нибудь своей великолепной картиной. Имея многолетний опыт наблюдений за моим поведением, она телепатически рассчитывала время и всегда точно знала, когда примчаться со своей красотой и бульоном. Ровно в тот момент, когда я готова была затворить железные ставни, мне поступал звонок или смс: супчику?

Я была рада теплому участию и дружеской поддержке моего миньяна[21] – моих друзей Р., Б., М., С., К., К., Дж., М., Н. и Г., тоже потерявших отцов. И еще одной подруге, заявившей со смехом: Не торопи конец этого этапа твоей жизни, мало ли что будет потом?!

Мне нравилась иллюзия расплывчатости – дни, разговоры, лица вдруг становились как бы нечеткими, растворялись в тумане. «У тебя бывает так, что всё кажется размытым? – спросила я знакомую, чье лицо в тот момент напоминало облако в виде человека. – Не в смысле помутнения зрения. Я имею в виду всё неопределенное, скругленное, метафизически несфокусированное», – пояснила я.

«Нет, – вежливо ответила она. – Вроде нет».

Это не было неприятным ощущением. Как будто позвали Герхарда Рихтера, чтобы он благотворным шпателем размазал всё, что казалось несущественным.