«Наш отец был очень замкнутым человеком», – повторяли мне оба моих единокровных брата. По их словам, он отмахивался от любых вопросов о его прошлом. Я представляла себе человека вежливого, но такого, который не очень хорошо справляется со светскими обязанностями. Который не считает нужным делиться подробностями семейной истории. Который фильтрует вопросы, невозмутимо улыбаясь. Мои братья не знали, он так вел себя всегда или стал более скрытным и осторожным с течением времени. Его привычка что-то недоговаривать выдавалась за признак сдержанности и даже деликатности.
Интересно, он кому-нибудь говорил обо мне или держал это в строжайшем секрете, дабы защитить от последствий своего романа как семью, так и себя самого? Д., мой старший брат, подозревал, что были и другие тайные связи, и сказал, что никто точно не знает, сколько там родилось детей. Последний, о ком нам стало известно, – наш брат 1981 года рождения – вырос в Алгарве, где наш отец жил до 2002 года, до самой смерти, практически исчезнув из прежней жизни в Англии.
Что еще из своего прошлого он утаивал? Спустя несколько месяцев после того, как я установила его личность, мне хотелось узнать еще много всего, но одна загадка мучила меня больше всего – как его звали.
В первый раз мой биологический отец женился в 1939 году, на еврейке по имени Сильвия. В его брачном свидетельстве появляется фамилия семьи – Коэн. О фамилии Коэн мне мало что известно. Знаю, что это одна из самых распространенных еврейских фамилий, которая в этой традиции ассоциируется с потомственными священнослужителями, ведущими свой род непосредственно от библейского Аарона, брата Моисея. Не каждый Коэн вправе претендовать на прямое происхождение из класса первосвященников. Так, занявшись изысканиями, я вижу, что в царской России некоторые евреи предусмотрительно брали фамилию Коэн, чтобы на основании льгот, предоставленных духовному сословию, уклониться от обязанности отслужить двадцать пять лет в армии. Но так или иначе Коэн, безусловно, фамилия еврейская.
Через год после заключения брака, в июле 1940-го, у моего отца родился первый ребенок – моя единокровная сестра С. В свидетельстве о рождении, выданном в лондонском микрорайоне Хендон, ее фамилия записана как Коэн. Однако есть и второе свидетельство о рождении, датированное тем же годом, что поставило меня в тупик. В этом документе ее фамилия заменена на фамилию валлийского происхождения. Она означает «знатный», «родовитый». Фамилия моего отца в свидетельстве тоже становится другой – появляется англизированный вариант ашкеназской фамилии. То же происходит и с его именем. Данного ему при рождении имени Исидор уже нет, вместо него стоит второе имя А.
На генеалогическом древе я вижу и другие изменения в именах. Поскольку еврейская диаспора заимствовала множество языков, фамилии претерпевали различные превращения. Рапск стал Рабски и даже Ресслер. Коэн может выглядеть как Кохен и Коген. Иногда ради более современного и даже изысканного звучания менялись, словно шляпы и прически, основные имена. Но с этой новой фамилией совсем другое дело. Она станет маскировкой.
1940. Фашизм на подъеме. В считаные недели Гитлер захватит Бельгию, Нидерланды и Люксембург. К концу июня падет Франция. Завоевав почти всю Европу, немецкие ВВС начинают интенсивные бомбардировки Великобритании. Подняв голову к небу, мой отец Исидор увидал бы самолеты со свастиками, сбрасывающие бомбы на Лондон, и услыхал бы тот гул, который Вирджиния Вулф сравнила с жужжанием «шершня, который в любой момент может зажалить тебя до смерти»[15]. Его окружают беженцы – евреи, которые едут в Хендон, спасаясь от ужасов нацизма и гитлеровских планов превращения Европы в континент, свободный от евреев, judenrein. Многие из вновь прибывших не знают английского и едва способны объясниться. Лица у многих серые от голода. У кого-то остались дома родные – их убьют в концлагерях. Тем временем в Англии набирает обороты антисемитизм, виноватыми в тяжелой участи евреев объявляют их самих. Евреев задевают на улицах. Генеральный директор Министерства информации Великобритании Сирил Рэдклифф объясняет возросшую враждебность по отношению к евреям «ошибками в поведении» и «их специфическими качествами… такими как коммерческая предприимчивость и напористость, а также решительное желание сохранить свое независимое сообщество». В еврейской жизни слова вроде «предприимчивости» и «напористости» редко расцениваются как комплимент. Тех, у кого есть «специфические качества», обычно ждет плохой конец. Важно не высовываться. Запуганным евреям, которые хотели бы стать невидимками, рекомендуется скрывать свои традиции.
1940. В возрасте двадцати пяти лет мой биологический отец принимает решение начать всё сначала с новым именем. Время кажется самым подходящим для того, чтобы ассимилироваться и защитить своего первенца от усиливающейся неопределенности. Формируется модель поведения. Модель стирания, секретности и постоянного перевоплощения. Именно тогда он начинает вести приватный образ жизни параллельно с жизнью на публике. Он не склонен обсуждать свой приватный мир, охватывающий всё, что он хочет оставить позади. Или я выдумываю то, чего не было?
Адриенна Рич в эссе «Трещина в корне», преодолевая «повседневный бытовой антисемитизм», который задавал тон в ее собственной жизни и в жизни ее отца, нарушает режим тишины в отношении отцовского ассимилированного еврейства. «От нас – моей сестры, мамы и от меня – постоянно требовалось тише говорить в общественных местах, одеваться без показной роскоши, сдерживать любые проявления живости и непосредственности… В семье Рич женщины всегда старались соответствовать уровню белых англосаксонских протестантов, что, по убеждению моего отца, должно было служить нам защитой – а также, возможно, не выдавало бы нас „истинным евреям“, которые хотели бы изловить нас и затащить обратно в местечко, в гетто, в какой бы форме оно ни проявлялось».
Я не знаю, рефлексировал ли когда-нибудь мой отец, лишившись в войну своего имени, притом что столько людей погибло за право быть евреями и гордо хранить свой национальный характер и символику. Не знаю даже, мыслил ли он в таком ключе, испытывал ли вообще психический дискомфорт и печаль, всеми силами стараясь влиться в нееврейскую среду, добиться анонимности и, по возможности, обеспечить себе безопасность за счет маскировки своей принадлежности к еврейской нации. Однако не могу не задаваться вопросом: понимал ли он, что такая способность к лицемерию не принесет ему выгоды? Может, это было неосуществимо? В конце концов, извечной целью антисемитизма является доказательство невозможности для евреев ассимилироваться, во многом подобно тому, как антиазиатский расизм проводит идею о недостижимости цели стать своим независимо от того, сколько поколений уже сменилось и сколько самых правильных действий было произведено, сколько вложено труда в то, чтобы считаться «фактически англичанином» или представителем «образцового этнического меньшинства».
Переживал ли он из-за того, как легко человеку пренебречь порядочностью и скрыться?
Ассимиляция – дело непростое. Нужно отличаться от других в достаточной степени, чтобы вызывать симпатию и интерес к себе, но не настолько, чтобы это выглядело угрожающе или «располагало» к домогательствам. Дома можно быть против ассимиляции, но когда от тебя ждут политической и общественной вовлеченности, надо с готовностью соблюдать культурные традиции, чтобы «сгладить» социальные различия.
Я думаю о своей «непокорной» матери, которая не желала куда-либо встраиваться и знать свое место, которая видела, что близость к миру белых и «размывание различий» не гарантирует надежного убежища. В 1974 году, когда она попала в Канаду, расизм считался отклонением от нормы и редко становился заметен в канадской жизни. Моя мама распознала его, указала на него, отказалась быть «хорошей», отказалась оправдываться и соотносить свою самооценку с благосклонностью белых. Живя с моим папой, она получила доступ ко всему, что было доступно белым. Это была форма жизни под прикрытием вроде той, что я позже увидела, впервые посмотрев в Saturday Night Live пародийный псевдодокументальный сюжет Эдди Мёрфи под названием «Белый, как я». Что вы делаете, если изо дня в день наблюдаете подобного рода различия и наглость, если на собственном опыте чувствуете стратифицированное устройство мира? Решительно заявив о своем достоинстве и своих вкусах, моя мама стала провокатором, мощной необузданной силой. Вечная иностранка, рассерженное меньшинство. Безусловно, для моего биологического отца – человека, который стремился к тихой интеграции без лозунгов, – она была неподходящей партией.
«Он был верующим иудеем?» – спросила я своих братьев. «Нет». Он отмечал Рош ха-Шана и Йом-кипур? «Нет, никогда, нет». Вы в детстве ощущали свое еврейство? «Кое-что я от него узнал. Например, про тиккун олам». И еще: «Наша бабушка Полли настояла, чтобы двое моих старших братьев отпраздновали бар-мицву, но когда мне исполнилось тринадцать лет, она уже умерла». А сейчас вы ощущаете свое еврейство? Старшего из братьев этот вопрос заставил призадуматься. «Нет, хотя это интересно».
«Слово „переход“ подразумевает постепенность – движение через поколения, подобное волне… и всегда в одном направлении, к пенистому гребню белизны», – замечает Намвали Серпелл в эссе о фантазиях на тему расового перевоплощения.
Пришло время пойти против этого импульса, восстановить имена и людей в отредактированном сценарии 1940 года – мировая история серьезно осложнила эти перемены, происходившие под знаком глубоких волнений. Пришло время вытащить факты из семейных подвалов, высвободить направленную на сокрытие тайны энергию. Пока я этого не сделаю, я не пойму, как сойти с плохо различимой орбиты секретности и как увидеть проходящие через меня пути прошлого. Начнем.