Хотела бы я знать: дело в том, что вы принадлежали к поколению «конспираторов», детей 1940-х и 1950-х годов, приученных молчать – об онкологических заболеваниях, вредных зависимостях, правонарушениях, романах, внебрачных детях – и всю жизнь практикующих принудительную амнезию?

Дело в том, что слишком быстро промелькнуло «подходящее» время для откровенности со мной? Вы могли бы мне всё объяснить, когда мне было пять лет и меньше всего меня интересовал психоанализ; в одиннадцать лет, когда я уже стала достаточно взрослой, чтобы всё понять, но в целом моя личность еще была открыта для восприятия. За годы моего детства у вас была масса возможностей предоставить мне информацию, однако вы, вероятно, отвлекались или волновались и упустили шансы, а потом вдруг оказалось, что уже поздно пытаться изложить факты спокойно и без болезненных эмоций. Так это было?

Дорогие родители, я понимаю, что вы не первые, кто скрывает нечто очень важное. Цай Чунда пишет о своем детстве, проведенном в рыбацкой деревне в провинции Фуцзянь, и о том, как родители пытались спрятать от него океан. Океан! Они боялись, что Цай побежит в воду и с ним случится что-нибудь ужасное. «Они сами страдали и хотели оградить от страданий меня – из любви. Когда я слышал вдалеке рокот океана, мне всегда казалось, что это просто ветер. Когда я вдыхал долетавший с берега соленый запах, мне всегда казалось, что это с завода минеральных удобрений. Но приливы и отливы происходили без меня, океан сверкал и манил меня».

Дорогие родители, всё дело в том, что вы забыли: вы не можете спрятать океан? Вы забыли, что, пряча океан, вы рискуете вырастить фанатика моря и всего, что было спрятано, неизбежных приливов и отливов?

Дорогие родители, всё дело в веревке? Вы знаете, что двое художников перформанса (Линда Монтано и Тейчин Сье) связали себя восьмифутовой веревкой за талии и так прожили целый год, не прикасаясь друг к другу? Я спрашиваю потому, что и вы по-своему делали это, почти пятьдесят лет круглосуточно связанные друг с другом тайной. Таким образом сросшись и сформировав необычную творческую зависимость, вы перенесли свои расхождения в искусство перформанса?

Дело в том, что вы боялись сплетен? Многозначительных улыбочек тех, кто болтал бы о вас за вашей спиной? Было ли это в порядке вещей (как курение и азартные игры, чем вы тоже занимались)?

Дело в том, что у вас был установлен «жучок»? Я помню, как вы без всякой нужды напускали туману везде, где можно. В конце концов тайное становилось явным, и я думала: Какой смысл был скрывать? Помню, как вы два года скрывали от меня факт смерти моего любимого японского дяди и сказали лишь перед самой моей поездкой в Токио. («Знаешь, о Дз. – сан лучше не говорить…»)

Всё дело в том, что «индекс обременительности» не объясняет поведение людей, которые тренируют свой мозг, чтобы он не возвращался к секретам? Поскольку при длительном подавлении можно достигнуть точки незнания?

Дело в том, что память поступает так, как ей нужно? (Энн Карсон)

Дорогие родители, хотела бы я знать: дело в том, что вам всегда нравились куртки с внутренними карманами?

Или в том, что пронизывающая тело тайна оказывает давление, стремясь выйти наружу, и вызывает эротические ощущения, но не как простая измена?

Дело в том, что вы не смогли предвидеть, какой урон способна нанести правда, вышедшая из-под контроля, подобно реке в половодье? И как это может затопить наши жизни?

Дорогие родители, я потеряла веру в мир – во времена года и факты, законы и добрую волю. Я не доверяю своим чувствам, потому что я одновременно опустошена и слишком многим переполнена.

Дорогие родители, я поделилась этой тайной только с самыми близкими друзьями. Когда я пересказывала всё то, что узнала, у меня появилось ощущение раздвоения личности и эмоциональной пустоты. Истории живут внутри тела и редактируются каждый раз, когда их излагают вслух. Некоторые истории внешне выглядят мягкими, но у них есть внутренняя стена. Я рассказывала как бы отрепетированную версию, как бы от лица моей спокойной и тактичной заместительницы. Эта история хотела выглядеть благожелательной, не сумасшедшей. То разумное лицо, которое она продавала, не вызывало у меня доверия. Я чувствовала себя так, будто мы находимся в разных странах с теми, кого я люблю, и мы разговариваем через океан по проволочному телефону из жестянок.

Я говорила спокойно, но мои самые близкие друзья смотрели на меня обеспокоенно. Они тоже не слишком верили в эту историю. И в мою деланую благожелательность. Их тревожные взгляды говорили: Прекрати.

Благожелательность истории не подразумевает приятной атмосферы. Не подразумевает, что ты будешь выставлять себя белой и пушистой или подтасовывать события для перепродажи. Прекрати, – говорили их тревожные взгляды. – Прекрати использовать нас в качестве своей аудитории и читателей. Мы с тобой и с твоей душой, мы не готовы аплодировать на презентации твоей истории.

Ладно, больше не буду.

Дорогие родители, когда я поведала о своем открытии еще одному другу, он сказал: «Ты поэтому вышла замуж за еврея? Поэтому у тебя и другие еврейские…» Я оборвала его раньше, чем он успел продолжить свою мысль. Он имел в виду зов предков, наш врожденный позыв любить своих – по крайней мере тех, кого мы были приучены считать своими. Знаки, оставленные прародителями в наших сердцах и желаниях. Атавистическое пламя этих знаков. Мой друг не был евреем. Он вырос в смешанной семье. Три его последние любовницы были женщинами из Восточной Азии. Я строго посмотрела на него, желая ему напомнить: этнонационализм и родовое сходство, которое нам гарантирует ДНК, нас не интересуют.

Но, возможно, он просто хотел сказать, что в нас есть и то, о чем мы забыли, – подсознательные и воплощенные воспоминания.

Дорогие родители, потаенное знание, которое вы старались похоронить и стереть из памяти, где-то на заднем плане всё равно сохранилось.