Я пишу о своей матери и чувствую, как всё пространство моей истории зарастает мхом, округляются обвитые лианами углы, почва кишмя кишит микробами и грибками. Прямые, казалось бы, дорожки всё время куда-то сворачивают и в конце концов образуют лабиринт. Вопросы, которые я задаю в надежде разобраться в этой каше, похоже, лишь сгущают ее. Моя мама способна распланировать в уме сад, составить красивую композицию из валунов и кустарников, но не способна оформить рассказ.

Ожидая в приемной, я старалась удержать те жалкие крохи и обрывки, которые она мне отдала и которые бурлили во мне, никак не оседая. Мне нужна была фактическая база. Степень нечестности моих родителей довела меня до паранойи в легкой степени; мне необходимо было взглянуть на те события со стороны. Вопросы вставали один за другим: знал ли мой биологический отец о моем существовании? Он удалился? Где правда? Кто был инициатором тайны? Мне нужно было добиться от мамы большего. Больше воспоминаний и усилий, направленных на то, чтобы добросовестно вспоминать вместе. Я не видела, чтобы мама сильно старалась: она выдавала какие-то подробности, а минуту спустя отказывалась от своих слов.

Вперив взор в мамино ухо, я пыталась внушить ей свое желание добиться правды, ясности и хронологического порядка. Ответом мне стали рассуждения о луне. Мама говорила о ее полноте. О ее фазах. Попыталась вспомнить буддийскую притчу о пальце, указывающем на луну… ее сентенции оканчивались многоточиями.

Я хотела собрать всё, что могла унести ее болезнь, так, чтобы она не слишком устала и не почуяла мой страх. Возможно, это было не самое подходящее время для расспросов, но я надеялась, что в больнице, в это напряженное время, между нами установится близость нового рода; что нам удастся сообща перенести прошлое в настоящее и придать форму тому, что забылось. До сих пор такого случая не представлялось. В каждом нашем разговоре у нее на языке букетом расцветала новая история. И каждый раз я удерживала этот букет с раскрытыми лепестками, пока они не разлетались, как будто в чашечке цветка взорвалась крошечная граната.

Сегодня она нетерпеливо взглянула на меня с легким недоумением. Вот чудачка! Посмотри на себя, ты же зациклилась на одном и том же, сама с собой борешься, твердишь, словно заведенная, о какой-то древней истории. «Что было, то быльем поросло», – улыбаясь, сказала она и с намеком закрыла глаза. Дала понять, что ей тяжело долго не спать: «Зомета» давала побочный эффект. «Хотела бы я знать, почему тебе не хватает оптимизма?» – спросила она из-под одеяла.

Через десять минут она вновь была вполне бодра. Так что я возобновила беседу с того места, где мы остановились. «Наверно, здорово было разъезжать по окрестностям…» Важен был тон. Спокойный. Непринужденный. Беспристрастный. Оптимистичный! «Что именно он сказал? И что ты сделала потом?» Я ощутила острую потребность вернуться к ее словам, выгладить рассказ, прояснить какие-то эпизоды и связки.

Насколько это трудно – составить простую и содержательную историю, последовательную, когда один эпизод предшествует другому, с внятной сюжетной линией и смыслом? А когда возникли проблемы с хронологией – насколько трудно было согласиться с мамиными представлениями о важности или неважности деталей («один раз он взял тебя на руки»), как бы ни был неясен и ошибочен их порядок?

В тот день я уже готова была сдаться, и вдруг – сюрприз. Мама сказала, что не говорила Майклу, моему папе, что я не его ребенок, пока я не родилась и он своей подписью в моей свидетельстве о рождении не подтвердил, что я его дочь.

– Но он знал, что не может иметь детей, – сказала я.

– Знал.

– Тогда он должен был понять, что ты что-то скрываешь.

(Молчание.)

Мы обе смотрели на экран маленького телевизора, стоявшего в углу. Досадное молчание в необъятном океане между правдами. Моего папу не интересовало, при каких обстоятельствах я была зачата? Он узнал когда-нибудь правду?

Мамино лицо ничего не выражало, вид у нее был отстраненный, она как бы прошла мимо меня, точно так же как прошла мимо женщины в больничном вестибюле, предложившей ей красивую розовую ленту.

Достаточно хорошо зная, как нелегко вспоминать о любви, даже прошедшей, я деликатно подвела ее к разговору о конце ее романа. Подробности либо забылись, либо подверглись цензуре. В сердце нет абсолютно прозрачного окна. Любовь – это влажный, горячий кокон. Любовь – это темный ящик-ловушка.

Ответ на вопрос о том, когда все закончилось, последовал в форме сложных переходов и опасных мертвых петель с вихрем из ресторанов, покера, местных знаменитостей и нереализованных мечтаний. Мысль выстраивалась и тут же разворачивалась в другую сторону. Темой того дня, видимо, были ужины. Итак: губная помада, старинное ручное зеркальце в подарок, сигареты, тарелка куриного рагу с острым соусом, вкусное миндальное печенье и симпатичный саксофонист в углу зала.

Как я поняла, фразы вполне могли следовать в любом порядке. Ее улыбка – на этот раз улыбка незнакомки под кайфом – говорила о том, что бессвязность могла быть преднамеренной.

* * *

Впоследствии – всякий раз, когда я покажусь себе человеком более или менее терпеливым и добрым, – мне будут вспоминаться те дни, когда я слушала мамины путаные речи с постоянными оговорками, отклонениями от темы и гадала, сколько еще она сможет продолжать, так толком ничего не сказав и не объяснив. Буду думать о том, как она растекалась мыслью по древу, о ее пространных воспоминаниях о встрече с офицером ВВС Питером Таунсендом и королем Иордании Хусейном. Я услышу собственный голос и пойму, что нет в нем ни терпеливости, ни хоть малейшего намека на доброту. Это голос чересчур ретивого портового менеджера, который руководит погрузкой и разгрузкой, покрикивая и размахивая своим флажком.