Мы хотим перестать любить, мы опустошены и устали любить, как нам быть дальше? Когда на душе у нее становилось темно, сад служил ей аварийной лампой. Когда накопившиеся в избытке тяжелые ощущения и домашние обязанности давили так, что в доме трудно было находиться, сад вытягивал ее вверх и вперед. В саду она обманывала свои печали, забивала красотой свое бесчестье. Декларировала свое право на отстраненность.
Мама сажала растения всегда, но после того, как ее брак распался, это занятие поглотило ее полностью. Женщина в саду в промежутках между работой и вечерними курсами, готовкой и уборкой – уже не просто красивый фокус ландшафта; она работает.
У нее не было собственной библиотечки ботаника, она не сыпала латинскими названиями, не зачитывалась садовой прозой в романтическом жанре да и не то чтобы свободно общалась с управляющими в питомниках. Даже никогда не рассматривала себя как садовода. Но я видела, как она работала с землей. Осторожно, раскрытыми ладонями. Пачкала лоб мокрой землей. Пот градом катил с нее. Голубое хлопковое платье выцвело на солнце.
То, что не растет в домашних условиях, могло цвести и хорошо развиваться под открытым небом. Она сняла свои боевые перчатки. Темная земля под ней кишмя кишела бактериями, насекомыми и разнообразными удивительными микроорганизмами, благодаря которым из гниющих остатков получалось еще больше земли и растений. Почва дышала и издавала звуки, успокаивала и внушала ощущение стабильности. Моя не умевшая слушать мать прислушивалась. Она слышала потрескивание жука, едва различимую дробь муравьев, рваный ритм ветра в кустах. Ослабляла связывающие ее путы. В ее ушные раковины проникал слабый рокот, в котором слышалось слово будущее.
В интервью Дэвиду Наймону Элис Освальд говорит, что, если прислушаться к живой природе, помехи не позволят «поставить значимость людей выше значимости всего остального». «Мне нравится значимость, но, пожалуй, я бы предпочла, чтобы меня прервали раньше, чем это перерастет в самодовольство», – добавляет Освальд.
Еще одно фото снято тогда же, когда моя мама заложила свой последний сад. В 1991 году. На нем запечатлен Дерек Джармен, кинорежиссер и общественный деятель, недавно основавший собственное святилище на продуваемом всеми ветрами галечном мысе Дандженесс, в одном из самых потравленных солью районов Англии. В вылинявшей футболке и соломенной шляпе он склонился над землей. Он снят в профиль, его внимание приковано к всполохам красного мака – может, только свист обдувающего голову ветра немного его отвлекает. В его глубокой сосредоточенности я вижу свою мать. Вижу, как она вечно старалась исчезнуть, раствориться в окружающей среде.
Мамин сад с его суровой красотой не был разбит на отдаленном, негостеприимном побережье с грозно маячащей вдали атомной электростанцией, но и она как садовод столкнулась с разными трудностями, пытаясь найти поддержку там, где всё входило в противоречие с ее собственным миром, и устоять под неодобрительными взглядами. Белый квартал преподносил ей свой скучный, как пустыня, ландшафт.
В мамином саду преобладали мох, камни, хвощ, кустарники и немного цветущих растений. Неприхотливые и выносливые. Там росли похожие на метлы кусты, и всё в целом навевало мысли о сухих и волокнистых доисторических растениях. Там были причудливо уложенные камни и галечная речка – легко можно было представить себе, что она так и течет себе до самой Японии. Мамин затейливый, бугристый ландшафт никак не вписывался в окружавшие нас гобелены декоративных английских клумбочек. Ни тебе безупречно подстриженного газона. Ни нарядных цветущих бордюров с веерным поливом. Хотя наши соседи по дому-дуплексу, евреи, восхищались маминым артистизмом, другой наш сосед с видом знатока расхаживал по краю участка, в шляпе от солнца и с банкой айсти в руке, и качал головой так, будто наблюдал детскую истерику. Разве японский сад не должен быть более… минималистским? Разве не должно быть аккуратных границ? Не способным видеть глазам, нашему соседу с его образцовым участком сад моей матери казался хаотичным нагромождением кустов и непонятно зачем изодранной листвы из мелового периода. Все это, как и моя мать, выглядело атрибутом другой экологической прослойки.
Я знаю по опыту, что поклонники сада в стиле дзен при храме Рёан-дзи в Киото и неперегруженной, умиротворяющей беспристрастности архитектуры Тадао Андо зачастую имеют особый взгляд на японскую эстетику и определенное мнение о японцах как о людях, которые живут размеренно и создают атмосферу. Иначе говоря, так называемый минимализм стилистически часто выливается в консерватизм; атмосфера бесконфликтной сдержанности предполагает, что мы преодолеем и свой хаос, и чужой. Если же говорить об этом как о культурной традиции, мою непочтительную мать не удалось ни вовлечь в нее, ни увлечь ею, мама так и не научилась складывать оригами, как и ходить подобно «туману на горной тропе», и никогда не дружила с определениями из рядов «строгий» и «подчиненный».
Моя мать не желала становиться достойной представительницей культуры или Изящной Японской Дамой. Неумеренная в эстетике и эмоциях, она отмахивалась от любых упреков. «Они ничего не смыслят в этой галерее растений», – сказала она, не понимая, почему они приходят в такой восторг от своих зацветающих весной луковичных и свежих живых изгородей.
Вместе с тем белые соседи, которым растения в мамином саду казались «иностранцами» и даже «чужеродными элементами», создавали среду, и это было больше похоже на санитарный кордон, нежели на деколонизационную солидарность. То есть граница между «экзотикой», «заимствованием» и «вторжением» иногда определяется принципами садоводства, а иногда – обычной ксенофобией.
Что востребовано и считается колоритным, а что следует завозить под строгим контролем? Кто это решает?
Как напоминает Робин Уолл Киммерер, ученый и старейшина народа потаватоми, «чужеродные» растения мирно жили в Америке, никого не заражали и никуда не вторгались. Мхи, различные цветы, одуванчики, щавель, подорожник и клевер без проблем сосуществовали с эндемиками. Как ассимилироваться и стать полезным для окружения цветком или деревом? Как научиться уважать местные обычаи? Кто и что здесь живет? Каковы твои условия для выстраивания отношений? – все эти вопросы, которые Киммерер относит ко всем поселенцам, служат напоминанием о том, что завоевание – не единственный способ выжить.
Мама вкладывала в посадки всю душу. Копала и кряхтела, пыхтела и утаптывала почву. Перелопачивала комья земли, как тяжелые мысли в мозгу. Почва помогала ей заглушить то, чего не поправишь, и на какое-то время остановить битву с миром. Она сажала растения, когда умерла ее мать, сажала, чтобы есть, и дарила мне эти плоды нежной заботы в бумажных пакетиках. Низвергала догмы и восставала против общепризнанных норм красоты, но показывала мне, что в природе везде можно найти свою прелесть, если присмотреться повнимательнее. В ползучем очитке и придорожном молочае. В растопырившем ветки можжевельнике.
В детстве и юности нас нередко манит все сверкающее и декоративное. Я не всегда была способна разглядеть красоту и заботу, которые она мне показывала. Я не понимала, что это была особая любовь – вольная и невербальная, не похожая на стандартные схемы, она проявлялась в каждодневном служении, которое питало и придавало сил без всяких слов. Когда она говорила: Ты не обязана никому угождать, я не всегда была способна ее услышать и не понимала, что можно отказаться от миссии, – я не обязана была угождать за нас обеих.
Но через несколько лет, когда, будучи аспиранткой, я увижу других представителей «первого поколения», детей «национальных меньшинств», для которых английский язык – иностранный, которые изо всех сил стараются не ударить лицом в грязь и заслужить признание, продемонстрировать высокий интеллект, исполнить пророческие предсказания и тем самым оправдать жертвы своих родителей, я еще о ней вспомню. Театр компетентностей подтолкнул меня к осознанию системы – но лишь после того, как выбил меня из колеи. Я расклеилась в самом начале докторантуры. Перерезала привязь моя мама, которая взяла меня за руку и вывела из круга вины и респектабельности – круга, сформированного благодаря ее оценивающему взгляду. Мне не приходило в голову, что я пытаюсь соответствовать неким внешним нормам, борясь с идеями и самоутверждением по-своему, более специфически. Мама, с ее натруженными руками, препроводила меня в Министерство покоя, увела из шаблонной клетки для «типичного», «хорошего» меньшинства, с заданного тернистого, вымощенного страхами пути к базисным достижениям. Первый и единственный раз она крепко обняла меня. Я ощутила прилив ее смущенной любви. Потерю ориентации в близости. Я хотела быть достойной любви. Хотела стать серьезным ученым. Хотела не изображать Деррида и Делёза, а читать их. Хотела увидеть разницу между тем, за кого меня принимают, и тем, чего я действительно хочу. Я прочла множество книг. Мой скелет был натренирован сверх меры, притом что я оставалась несформированной. Вылететь из университета значило попасть в среду общественных деятелей и художников, что было не менее жизненно важно для моего интеллектуального развития, чем университет.
Никто из моих родителей не окончил среднюю школу. В этом были очевидные минусы, однако был и плюс: обнаружив, что их мозг зашевелился, они не задумались о разрешении и хороших оценках. Мне следовало уяснить из их опыта, что знания – это чудесный дублер на шоссе, иногда ведущая вверх спираль, но башня соглашательства тебя не прокормит. Наградные значки научат правильно следовать заранее разработанным маршрутам, но не научат выбирать правильные пути.
Жаль, маме не довелось познакомиться с Дереком Джарменом. Думаю, они сошлись бы в симпатиях ко всему «неопрятному» и презрении ко всему прилизанному. Они оба свернули на дорожку неупорядоченной, нераспланированной жизни. Папа однажды пошутил насчет маминой «неприхотливости» в том, что касается чистоты в доме: «Скоро можно будет выращивать картошку».
Я хотела бы когда-нибудь приобщиться к культу и совершить паломничество на мыс Дандженесс, увидеть своими глазами сад Джармена. Я представляю себе пестрые лужайки морской капусты, утесника и фенхеля. Мне рассказывали, что все это выглядит так, будто он «только что вышел», ощущается его присутствие. Гостям не возбраняется ходить где угодно. Ограждений нет. Популярная цитата из великолепной книги Джармена «Современная природа»: «Границей моего сада служит горизонт», – напоминает о том, что покоя можно достичь без заборов и живых изгородей. И в самом деле, покой и радость можно описать как создание сада, который сливается с миром.
Я хотела бы еще раз взглянуть на мамин последний сад, где шуршит и колышется на ветру и солнце серо-зеленый хвощ. Сама поражаюсь, как я все это упустила, почему совсем не придавала этому значения. Сад в своем конечном воплощении стал подлинным шедевром. Многие посетители видели в нем удивительную жемчужину постоянно меняющегося, разнообразного местного ландшафта.
Когда она покинула свой дом в 2003 году, новые владельцы попытались сохранить ее сад, но в конце концов бросили эту затею и заменили его газоном. Мама перебралась в небольшую квартиру в центре города. Ее новый дом с бетонным балконом располагался в тесной череде офисных зданий. Сплошные вертикальные линии. Она пробовала выращивать цветы и маленькие деревца в кадках с землей, но продуваемый ветром и лишенный солнечного света балкон оказался непригоден для сада. В довершение всего управляющая компания ликвидировала посадки из-за превышения норм по весу. Садовые инструменты – грабли, лопаты, секаторы – были сложены у двери. Она принялась сажать комнатные растения.
Я никогда всерьез не задумывалась о садах моего детства. Они не соответствовали привычной для меня умильной истории о семьях белых фермеров, залитых солнцем овощных грядках и дедушках с бабушками, которые передают секреты домашнего садоводства, словно разрешение от родителей на участие в каком-нибудь мероприятии.
Теперь я возделываю землю ради моих сыновей, чтобы повторить мамины движения, ее нескончаемые действия, хореографию, которую она всё еще проигрывает в своей голове. Я припадаю к земле, чтобы ощутить тихую энергию, вращение планеты. В маминой тени я постигаю колебания любви – как такая малая и одновременно огромная любовь то сокращается, то разрастается от комнатного масштаба до планетарного. Возиться на земле в небольшом садике – это не то же самое, что работать на озеленении города или обустраивать общие зоны, но в критически важный момент мамин сад помог ей войти в расширенную историю смены времен года, в цикличное, не связанное с капиталом время.
Всякий раз, когда моя мать опускалась на колени, чтобы заняться своим садом, кто-то в другой части света, в другом часовом поясе делал то же самое, в богатстве растительного мира ненадолго забывая о лишениях и несвободе в своей жизни. Это могли быть недавние иммигранты, для которых работа в муниципальном саду, устроенном на плодородной, комковатой почве, стала относительно респектабельным способом накормить и обиходить кого-то, отдохнуть и найти себя. Это могли быть люди в крохотном садике на задворках лагеря для беженцев, которые, сажая черенки и сооружая хитроумную поливочную систему из наполненных песком и водой бутылок, снимали душевную тревогу. Это могли быть сидельцы, работавшие в тюремном садике на острове Райкерс и открывшие для себя чудо терапии ботаникой. Это могли быть садовники в лагерях интернированных, например американцы японского происхождения, которые разбивали сады в выжженной солнцем пустыне, укладывая камни и поливая грядки, чтобы добыть пропитание для семьи. Или это могли быть бывшие рабы, которые когда-то сбежали с ужасных плантаций, чтобы построить свободные, независимые коммуны, и обменивались семенами и рассадой съедобных растений (таро, бамии, бобов, риса); говорят, в лесной глуши Суринама по сей день встречаются следы тех посадок.
Повсюду садовники спрашивали: как любовь может пустить корни, если нет настоящего дома с почвой для нее? Вот так, – отвечали все зеленые ростки, пробившиеся наверх.
Если у меня грязные руки, я выскребаю землю из-под ногтей маникюрными инструментами. С недавних пор я стала испытывать желание, чтобы мои сыновья почувствовали себя растениями в саду моей мамы. Я хотела, чтобы они, подобно лепесткам, к которым едва прикасаешься, и осторожно выпрямленным побегам, ощутили заботу о себе, чтобы почувствовали бесхитростную любовь к хорошему поливу. Вы не обязаны никому угождать. С недавних пор у меня редко не бывает грязи на руках. Я передаю послания.
Ты не обязана никому угождать, – говорила моя мама, а Дерек Джармен однажды сказал: «Я всю жизнь жил, не вписываясь в нормы». Они оба доказали, что как раз на такой почве и можно вырастить сад.