Мы провели в больнице несколько часов, оттуда я отвезла маму домой, посидеть и поработать в саду. После того как земля ушла у нас из-под ног, нам нужна была твердая почва под ногами. Мама проверила почву; землю избороздили глубокие темные морщины. Дождя не было несколько недель, но какая-то прохожая заверила нас, что во время засухи корни под землей пробиваются к влаге, ищут, где им будет лучше. И потом, сказала она, указывая на себя и на мою маму, посмотрите на наши волосы. Из-за влажности мамины волосы распушились буйным белым облачком. Будет дождь. Я болтала с той женщиной и в конце концов заметила, что мама цыкает зубом: похоже, моя дружелюбность ей не слишком нравится.

Иногда мне казалось, что ей стало легче от того, что ее история рассказана и выслушана. Она рада, сказала она сегодня, что тайна стала явной, рада, что я наконец узнала, от кого рождена. Я бы никогда тебе этого не сказала, добавила она. В смысле: теперь давай об этом забудем.

Когда мы заговорили о нем впервые, я думала, что смогу вытянуть из нее всё; секреты посыплются один за другим. Я воображала, как мы сближаемся, как непринужденно кружатся и танцуют, словно рейверы, наши с ней внутренние тайны. Однако после того самого первого разговора она рассказала еще лишь самую малость. Мы поступили так, как поступали обычно в затруднительной ситуации. Сели и поели. Сегодня – омусуби, ничем не примечательную легкую еду из риса и соленых слив.

Полить, сказала мама, закончив с перекусом и указав на вялый бугорок тысячелистника, присела на корточки и искривленными артритом пальцами приподняла поникшие розовые соцветия. Она ловко воткнула в землю бамбуковую палочку на расстоянии нескольких дюймов от цветка. Она не могла надавить сильно, пальцы ее дрожали, однако она подвязала растение к опоре, подняв обвисшие резные листья, и пошла за шлангом.