Весна 1968 года: через пару месяцев моя мать должна отметить свой тридцать первый день рождения. Она недавно сменила прическу – сделала модельную стрижку сэссон, – купила в магазине на Кенсингтон-Хай-стрит мерный лоскут и сшила себе мини-платье в стиле Мэри Куант. Ее муж в очередной раз уехал из города по работе. Больше всего на свете она хочет тоже путешествовать. Но для этого ей нужен паспорт. С паспортом она сможет съездить к матери в Японию – в страну, которая отказала ей в гражданстве из-за брака с гайдзином и которую, как ей казалось, она потеряла, вместе с оставшимися там семьей, культурой и языком. Самолет может перенести ее домой. Но только с паспортом. Без паспорта она как лодка на мели. Вот что бывает, когда ты с одним народом юридически прекратила отношения, а в другом еще не легализовалась окончательно.

Она находит нужную очередь и быстро объясняется с белым чиновником, не замечая, как он заранее начинает вздыхать, прежде чем она успевает раскрыть рот. Вокруг стоит офисный гул. Двое других сотрудников смотрят на нее. Она чувствует на себе ухмылку одного из них, и ее лицо заливается краской. Она достаточно долго прожила в Лондоне, чтобы знать, какими стандартными, отработанными приемами ставят на место «иностранцев»; ей известны строгие правила классового этикета и понятен нынешний тон клерка.

Повторите, пожалуйста. Медленно. Отчетливо.

Мама отвечает на вопросы чиновника. Гордая, непреклонная, готовая постоять за себя в Англии 1960-х годов.

Когда она наконец понимает, что на фото не должно быть улыбки, фотографирование – уже не проблема для нее.

Но заявление. Заявление – это головоломка с клеточками и пустыми строками. Фамилия девичья, фамилия по мужу, а вот дальше сразу следует тот этап, начиная с которого понять ничего нельзя. Это уже не слова. Одна сплошная равнодушная бюрократия. Кажется, в этом разделе будет страниц сто. Анкета бежит по залу, выплескивается за дверь, на улицу. Вопросы напечатаны бледным шрифтом на тончайшей бумаге, которая рвется от первого же прикосновения; она пытается всё это прочесть, но буквы превращаются в руны.

Те, кто ожидает в очереди за мамой, выказывают нетерпение. Какой-то мужчина раздраженно жестикулирует, обращаясь к чиновнику: сделайте что-нибудь. Мама чувствует, как кто-то коснулся ее руки. Хорошо одетый человек, не очень молодой, доброжелательно кивает, указывая на бумаги у нее в руке. Он стоял сзади в очереди, всего в ярде от нее, и следил за ее разговором с клерком, видел, как она краснеет от стыда и, все больше теряясь, начинает слегка заикаться. Возможно, он живо реагирует на такие вещи, потому что у него жена – японка.

Этот господин достает из кармана ручку с синими чернилами и говорит: «Давайте я вам помогу». Он вежлив, держится просто. Объясняет, что знаком с ее мужем, и ведет через весь зал к стойке. Называет казино в Мэйфере, где они встречались за игрой в chemin de fer[10]. Его пальцы разглаживают листы бумаги, и он вместе с ней принимается заполнять ее анкету. Он весел, подшучивает над чиновниками с их деревянной строгостью.

«Действительно. Почему чиновники всегда отвечают „пожалуйста“ с таким мрачным видом? – говорит моя мама, передразнивая кислое выражение лица и ледяной тон клерков. – Тошнит от таких людей».

Его ручка останавливает свой бег. Он оборачивается и кивает, пристально глядя на мою мать.

Что-то такое было в его кивке, что оставляет след в ее душе. «Иногда людям невдомек, насколько это эротично – быть понятым», – пишет Мэри Раков.

Я вновь и вновь вижу эту сцену, стараясь представить себе, как и где всё начинается. Мысленно вижу авторучку того мужчины, которая скользит по странице. Рядом, на Трафальгарской площади, голуби слетаются к рассыпанным хлебным крошкам, стайки птиц вспархивают вверх, плывут облака. Вот и всё, что я способна вообразить.

Что-то начинается, – с замиранием сердца думает моя мама.

Скажите, – говорит он, не отрывая от нее взгляда, – как вы сегодня планируете добираться до дома?