Чтобы постичь сущность власти, хотя бы в сфере теории, необходимо сначала освободиться от привычного явного или скрытого смешения власти с применением насилия в какой бы то ни было форме. Лишь там, где человеческая жизнь вращается исключительно вокруг физического самосохранения, то есть находится в самых примитивных состояниях, власть и физическое превосходство оказываются практически неразличимыми. Для культуры же характерно расцепление власти и (акта) насилия, и у того, кто обладает физическим превосходством, появляется возможность осуществлять власть одними только идеальными средствами. В области культуры и посредством культуры элементарные биопсихические факторы переводятся на язык идеального: например, инстинкт самосохранения становится верой в «смысл жизни», каковая в свою очередь обосновывает логически и психологически все нормативные системы; таким же образом половой инстинкт становится «любовью» и т. д. Но параллельно с этим оформляется и сфера более или менее рафинированных идеальных смыслов, причем таким образом, что в ней претерпевают дальнейшую модификацию все те основополагающие человеческие ситуации и способы действия, которые образуют ключевое звено и для остальных сфер человеческой, разворачивающейся в организованном обществе жизни – точнее говоря, сфера идеального впервые обретает контуры в процессе дальнейшей модификации, а именно в ходе постоянного взаимодействия между специфическими элементами этой сферы с тем, что является общим для всех базовых человеческих ситуаций и способов действия.

Таким образом, если мы определяем это общее как власть (стремление к власти), то мы имеем в виду прежде всего голую волю к самосохранению как нередуцируемую ни к чему другому величину, конститутивную для устройства всех индивидуальных или коллективных субъектов. Вопреки представлениям, внушаемым нам языком, самосохранение не есть статическое или даже пассивное состояние; оно всегда возникает внутри некоей изменчивой, то есть потенциально опасной ситуации и требует постоянного физического и социального обмена веществ, если можно так выразиться. Самосохранение многократно усиливается, в особенности перед лицом стремления к самосохранению других экзистенций и субъектов, если, конечно, сохранение вообще возможно. Поэтому власть есть успешное самосохранение посредством такого самоусиления (Selbsteigerung), которое способно обеспечить и по возможности улучшить относительную позицию одного определенного носителя власти по отношению к своим конкурентам.

Это определение власти в полной мере работает и в сфере идеального, той сфере, где самосохранение индивидуальных или коллективных субъектов переживается и реализуется как замещение и проведение в жизнь определенных теоретических воззрений, иначе говоря, где необходимая для самосохранения борьба происходит посредством теорий и аргументов – в то время как идентичность борющихся друг с другом субъектов связана с занятием теоретических позиций и пропагандированием «истин», так что угроза собственной теоретической позиции или «истине» воспринимается как непосредственная угроза собственной идентичности. Подобно тому как общество in magno[51] может быть осмыслено как сумма индивидуальных и коллективных субъектов, группирующихся для обеспечения своего самосохранения посредством самоусиления и ведущих себя сообразно различению друга и врага, так и малое общество ученых и теоретиков можно представить как ансамбль специфически одаренных и образованных субъектов, которые, будучи членами общества in magno, то есть носителями антропологически предданных качеств и способов действия, группируются и ведут себя согласно той же самой, по сути, точке зрения.

Констатация неослабевающего влияния основополагающих общечеловеческих ситуаций и способов действия в сфере идеального, в том числе в узкой теоретико-научной области, не тождественна расхожему социологическому указанию на влияние социально-политических сил или тенденций на гуманитарные или естественные исследования. Подобное влияние, конечно же, имеет место, но даже если его изучение отвечает всем научным критериям и не впадает в вульгарный социологизм, сама специфика идеальной, теоретико-научной сферы не может быть схвачена. Верно, что группировка субъектов в этой сфере иногда соответствует grosso modo[52] тому, как группируются субъекты в социально-политической сфере, однако следует спросить, затрагивает ли это соответствие специфику теоретико-научной сферы, или, иными словами, реализуют ли названное соответствие действующие там субъекты не только в качестве социальных субъектов, каковыми они и так являются, но и в качестве теоретико-научных субъектов, которые действуют и реагируют как таковые специфическим для них образом. И наоборот, невозможность вывести специфический инструментарий и специфические мыслительные средства теоретическо-научной сферы из господствующих в ней на данный момент вненаучных течений еще не означает, что этот инструментарий и эти средства мышления формируются независимо от механики и динамики стремления к власти конкретных субъектов. Здесь следует делать различия между содержательным социально-политическим и идеологическим влиянием, привязанным к месту и времени (например, когда естествоиспытатель заимствует свои представления о причинности или материальности вселенной из некоего мировоззрения и подстраивается под определенные вненаучные течения) и формами, в которых стремление к власти разворачивается в теоретико-научной сфере и которые преимущественно не зависят от влияния тех или иных социально обусловленных содержательных тенденций. Теория и наука социальны не в том смысле, что их специфические черты могут быть легко выведены из тех или иных «социальных», то есть внетеоретических или вненаучных факторов, а скорее, в том смысле, что в них господствуют те же формальные правила стремления к самосохранению и власти, что и в других областях социального, а значит, и идеального. Их специфику составляют результаты борьбы между одаренными и обученными для этого субъектами, образующими некое особое общество и занимающимися особыми вопросами. Во всяком случае, речь не идет о каком-то примитивном отражении социально-политического и идеологического расклада сил в обществе in magno или о простом переводе отношений между этими силами на язык теоретико-научной сферы, сколь бы часто мы ни сталкивались со случаями такого отражения или перевода и сколь бы серьезно они ни определяли мировоззренчески экстраполированное содержание данной сферы.

Самосохранение и стремление к власти в сфере идеального, в том числе в узкой теоретико-научной сфере, необходимым образом существуют в рамках некоего решения и посредством некоего решения. Под решением мы понимаем не осознанный выбор между имеющимися заранее (vorgegebene) альтернативами, как к тому подталкивает расхожее словоупотребление, но более всеобъемлющий акт или процесс, в котором возникают (в том числе) и альтернативы. Соответственно, решение (de-cisio) является отчасти осознанно, а отчасти неосознанно протекающим актом или процессом обособления, в результате которого рождается некая организованная и иерархизированная картина мира, обеспечивающая требуемую для самосохранения способность к ориентации и дающая стремлению к власти прочную идентичность. При этом то, что может способствовать кристаллизации картины мира и идентичности, то есть стремлению к самосохранению и самоусилению, отделяется от всего, что кажется для этого непригодным. Субъект, желающий создать или завоевать для себя некую идентичность, освобождается от необозримого множества наплывающих на него со всех сторон и самих по себе бессмысленных впечатлений в тот момент, когда он разрубает гордиев узел и заменяет этот хаотичный пред-мир неким упорядоченным миром и одновременно выделяет для себя осмысленное место в этом мире – точнее говоря, в тот момент, когда он сопрягает смысл мира с собственной позицией в нем. Замещение хаотичного пред-мира упорядоченным миром, а лишенной ориентиров экзистенции – прочной идентичностью происходит не только посредством элиминации негодного и нерелевантного, но и посредством целенаправленного структурирования и иерархического упорядочивания взятых из пред-мира материалов. Из этого иерархического упорядочивания, основанного на эксплицитном или имплицитном оценивании, проистекает смысл получившегося мира, а с ним и целеполагание субъекта: он сопрягает свою идентичность с принимаемым смыслом этого мира и тем самым объявляет, кто его друзья и кто его враги.

Стало быть, картина мира есть дело субъекта, она определяется потребностями субъекта в ориентации, самосохранении и власти, а значит, субъективна. Однако она вынуждена заявлять некое притязание на объективность, а именно по трем основным причинам. Во-первых, допущение объективности картины мира воздействует на сам субъект решения, из которого родилась картина мира. Она снимает с него груз и вселяет уверенность, поскольку устраняет беспокоящие и дезориентирующие сомнения в правильности решения. Во-вторых, это же самое допущение удовлетворяет требованию, предъявляемому обществом ко всем его членам без исключения, чтобы обеспечить внутреннюю консолидацию. Всеми признан тот факт, что эта консолидация достигается лишь обузданием субъективного произволения и четким выполнением общепринятых правил или норм. В сфере идеального он принимает форму убеждения в превосходстве объективного над всего лишь субъективными идеями или воззрениями; поэтому если внутри организованного общества выдвигается некое притязание на власть, по сути своей всегда субъективное, поскольку принадлежащее определенному субъекту, то самым надежным способом провести его в жизнь будет как раз ссылка не на какие-то субъективные мотивы или цели, а как раз наоборот, на требование, вытекающее из понимания объективно данных взаимосвязей и необходимо способствующее общему благу. В-третьих, субъективная картина мира может и должна заявлять свои права на объективность именно потому, что лишь руководствуясь предоставляемыми ею критериями можно получить четкую дефиницию того, что считать объективным, а что – субъективным; утверждение относительно ее собственной объективности в каждой картине мира предшествует отдельным содержательным высказываниям о мире, она лежит в основе этих высказываний.

Как уже было сказано, идентичность субъекта формируется в ходе акта или процесса решения, который в свою очередь сплавляется со стремлением к самосохранению и самоусилению или к власти. Простая экзистенция обретает идентичность, делающую ее способной к ориентации, то есть жизнеспособной, по мере того, как хаотичный пред-мир превращается в упорядоченный мир – отчасти благодаря обособлению и элиминации нерелевантного, а отчасти благодаря иерархизации релевантного. Идентичностью обладает тот, кто внутри более или менее четко структурированной картины мира занимает осмысленное место. Идентичность преимущественно узнается по быстрой и точной способности к ориентации, действию и реакции. Однако эта способность всегда служит преодолению врага и развивается в связи с экзистенциальной потребностью преодолевать врагов. В любой картине мира враг воплощает низшие ступени ценностной иерархии или обретает форму того, что объявляется лишенным ценности (Unwert). Враг есть всё то, что вселяет неуверенность, что вызывает дезориентацию, а значит, опасность – одним словом, всё, что мешает ориентации в позитивном смысле и может учитываться в поисках ориентации лишь как негативный момент. Соответственно, враг не обязательно является конкретной личностью: с равным успехом он может быть представлен определенной идеей, реализация которой ставит под угрозу уничтожения собственную картину мира, а тем самым и собственную идентичность – хотя, конечно, чувство неуверенности, угрозы или вражды вызывает не идея сама по себе, а ее неизбежная актуальная или потенциальная связь с конкретными личностями.

Подобно тому как враг не обязательно должен быть конкретной личностью, так и субъект, чья идентичность отчасти обоснована, отчасти обеспечена, то есть легитимирована картиной мира, не обязательно должен персонализироваться в картине мира. Привязывание идентичности к картине мира, само возникновение смысла может принимать даже косвенные формы – во всяком случае, не только такие, которые встречаются нам в религиозных картинах мира, где место каждого субъекта четко определено приписываемой ему ценностью или отсутствием таковой. В новоевропейской математическо-естественно-научной картине мира, которая по одним только полемическим причинам была вынуждена исключить любой (открытый) антропоморфизм, субъект наброска этой картины мира сначала полностью уходит на второй план, и связь его идентичности с картиной мира, вытекающей из его теоретико-научного решения, превращается в косвенную и символическую связь. Содержание теории и ее иерархизация идеальных ценностей представляют, иначе говоря, в сконцентрированном символическом виде всё стремление к ориентации и власти, то есть воплощают собой все отношения теоретико-научного субъекта к другу и врагу; и хотя этот субъект в теории сам не появляется, он всё же заявляет о своей идентичности в рамках формулировки теории – заявляет тем, что перед лицом других субъектов он выступает как представитель этой теории или же этой картины мира и в сообществе товарищей по цеху занимает соответствующее место. Ориентация и прирост власти, а стало быть, формирование и успешное приведение в действие идентичности субъекта гарантируются в этом случае не тем, что субъект приспосабливает под себя некую картину мира, содержащую явное указание на друга и врага вместе с конкретными нормативными рекомендациями. Оно обеспечивается тем, что субъект, создающий набросок (математической или физической) теории, обнаруживает для себя подходящий способ встроиться в то или иное релевантное общество теоретиков, занять позицию по волнующим ее вопросам и тем самым по отношению к собственным коллегам.

Формирование теории в качестве акта или процесса решения в нашем понимании сплавлено с конституированием идентичности теоретика как теоретика. Последний обладает идентичностью в той степени, в какой он способен ориентироваться в сфере теории и предъявлять претензии на власть, а стало быть, определять себя в отношении других теоретиков (как представителей других позиций и носителей соответствующих идентичностей). Сплавление процессов конституирования идентичности и образования теории становится очевидным при более внимательном рассмотрении, когда выясняется, что любая позиция возникает именно как антипозиция (Gegenposition) или, что то же самое, как попытка опосредования между экстремально расходящимися позициями. Соответственно, теоретическое решение является некой разновидностью практики в той степени, в какой она содержит или имплицирует позитивное или негативное отношение к непосредственно данному миру (umgehende Welt) – не просто к миру как предмету теоретического познания, но именно к миру теоретического познания и тем самым к миру теоретически познающих в смысле практически релевантного общества. У теоретика или ученого может складываться впечатление, будто он исследует внечеловеческий мир или чисто логические структуры, однако этот мир и эти структуры впервые опосредуются тем или иным релевантным обществом, а изучение их равно изучению возможностей завоевать себе в этом обществе прочное место, то есть идентичность и власть. Именно поэтому теоретик будет уверен относительно истинности своих результатов лишь тогда, когда он найдет аргументы против всех антипозиций, когда сможет «разделаться» с ними; перед лицом этого высшего критерия истины внутри практически релевантного общества прямое сравнение результата и предмета познания (если, конечно, оно вообще возможно) отступает на второй план.

Чувство власти в данном случае есть чувство неуязвимости собственной идентичности в качестве теоретика, поскольку любая антипозиция может быть опровергнута. Переплетение знания и власти поэтому следует понимать не только в бэконовском смысле (знание дает власть), но и в том смысле, что знание и есть власть – сконцентрированное выражение притязания на власть определенной идентичности.