Уже на первом этапе существования научно обоснованного, систематического естествознания Нового времени его самосознание включало в себя чувство превосходства по отношению к историческим наукам в целом: непредсказуемости, изменчивости, недостаточной четкости представления о человеческих вещах с уверенностью противопоставлялось надежное знание о надежном предмете – природе и ее закономерностях. Этому соответствовало и продиктованное антропологическими установками мнение, что естественные науки являются областью действия непредвзятого разума и просветленного разумом опыта, тогда как в сфере истории господствуют страсти и чувства, то есть субъективные и идеологически обусловленные установки. Здесь не место отслеживать различные вариации на тему противопоставления естественных и исторических наук начиная с Декарта, Гоббса и Вико и заканчивая неокантианством. Нас скорее интересует логический вывод, который с необходимостью вытекает из самого обращения к этому факту интеллектуальной истории: если убеждение в объективном и как бы надысторическом характере надежного естественно-научного знания идет рука об руку с верой в специфическую способность математического естествознания по меньшей мере в долгосрочной перспективе преодолевать субъективный произвол или идеологическую предвзятость посредством разума и опыта, то, с другой стороны, последовательное признание историчности естественных наук неизбежно приводит к допущению того, что базовые формы теоретической деятельности и человеческого познания вообще имеют по сути идентичную конструкцию во всех областях, а стало быть, обусловлены одними и теми же (пусть и несколько иначе дозированными и действующими) антропологическими и социально-историческими факторами. В последние десятилетия социальный и исторический характер наук о природе впервые в новоевропейской истории духа подвергся удивительно ясному и последовательному анализу; это была запоздалая (и, вероятно, недолгая по своему воздействию) месть со стороны истории и социологии, причем совершенная в тот момент, когда естественные науки во всех своих разновидностях и применениях показали свою беспрецедентную социальную эффективность. Между тем значение этого нового понимания естественных наук в плане некоего универсального учениях о формах человеческого мышления и знания было недостаточно основательно отрефлексировано, а ведь такое учение имело шанс дойти до предельных антропологически заданных величин и исходя из них могло бы прояснить формы и перипетии мышления и познания.

Историзация наук о природе не в последнюю очередь означает акцентирование и локализацию роли субъективного фактора в естественно-научной теории, а стало быть, отказ от традиционной концепции объективности физического знания. Этот отказ уже содержался в конвенционалистской теории рубежа веков, равно как и в некоторых точках зрения, высказанных во время дискуссий о квантовой механике и теории относительности. Однако в указанных случаях шла речь не об историческом и социальном субъекте, а о субъекте естественно-научном; субъективная компонента естественно-научного познания связывалась соответственно либо с непреодолимыми гносеологическими ограничениями и недостатками физика как конечного (endlichen) человека или же с имманентной необходимостью экономии мышления. С того момента, как началась историзация наук о природе, а естественно-научный субъект начал осмысляться в том числе или прежде всего как социальный и исторический субъект, субъективная компонента естественно-научного познания стала с необходимостью сводиться в том числе или прежде всего к воздействию мировоззренческих и идеологических факторов в широком смысле слова. Некоторые даже смогли продвинуться до осознания скрытых за большими теоретическими обобщениями слишком человеческих желаний и надежд и потому были вынуждены заново обратиться к старым вопросам: Что есть познание? Что есть рациональность? Что есть объективное и субъективное, что может считаться надежным научным достижением, а что – всего лишь относительным или обусловленным текущей ситуацией мнением? Сколько бы в этой связи ни рассуждали о «стилях мышления» или структурных общностях между наукой, «мифом» и «искусством», характер и объем названных субъективных компонентов естественно-научного познания так и будут оставаться непонятыми, если их рассматривать вне перспективы базовых категорий власти и решения. Более того, только в этой перспективе и возможно единообразное и универсальное рассмотрение основных форм человеческого мышления и познания во всех областях жизни, что позволит подвести под общий герменевтический знаменатель науки о духе и науки о природе, то есть деятельность естественно-научного и историко-социального субъекта.

Через последовательное герменевтическое применение двух базовых категорий власти и решения преодолевается чисто феноменологическая дескрипция, которая не идет дальше редукции мыслительных содержаний к стилям или структурам мысли. Такая процедура может быть полезна, однако требуется идти дальше и назвать причины, которые неизбежно приводят к формированию, изменению и разрушению стилей и структур мысли. А базовые категории власти и решения приводят нас прямо к антропологически предданным условиям формирования любой теории и к тому же дают нам возможность захватить момент формирования теории в ее исторической конкретности. Ведь обозначенные антропологические данности актуализуются только в отношениях между конкретными историческими субъектами, которые, в свою очередь, действуют и реагируют в конкретных исторических ситуациях, то есть выдвигают притязания на власть и принимают решения. В сфере теории, каковая и находится в фокусе наших размышлений, разворачиваются специфические виды чрезвычайно разнообразной игры власти и решения, а потому мы должны начать с определения этих понятий, имея в виду их релевантность для формирования и трансформации теории.