1969–1975 годы

Надежды Франко на то, что теперь, после решения вопроса с наследником, можно было и порадоваться безмятежному существованию, были грубо обмануты во второй половине 1969 года. На горизонте появилась зловещая черная туча – ЭТА. А еще раньше, в середине августа, разразился политический скандал, известный как «скандал «Матеса». Компания «Матеса» (Maquinarнa Textil del Norte de Espaсa Sociedad Anoґnima) производила текстильное оборудование в Памплоне. Возглавляемая директором Хуаном Вилаґ Рейесом (Vilaґ Reyes), «Матеса» развернула производство бесчелночных ткацких станков, которые экспортировала в Европу, Латинскую Америку и США. Очевидным успехом Вила Рейеса гордились технократы. Для получения экспортных кредитов в Латинской Америке был создан целый ряд дочерних компаний, заказавших большое количество станков. В конце 1968 года, когда обнаружились финансовые нарушения в работе компании, стали утверждать, что филиалы и заказы – все это мошенничество с целью выбить кредиты[3233]. Генеральный директор таможенного управления направил подробные доклады министру финансов Эспиносе Сан-Мартину и Франко. Каудильо дело не внушило беспокойства, поскольку в январе 1969 года Вила Рейес убедил его, что компания просто выжимает все возможное из архаичной регламентации, желая расширить столь необходимый ей экспорт[3234].

Вила Рейес утверждал, что именно обвинения сами по себе привели к отмене настоящих заказов у дочерних фирм. Какова бы ни была правда, но проблемы компании разрослись до таких размеров, что 14 августа стали предметом обсуждения на заседании кабинета в Пасо-де-Мейрас. Печать Движения развернула разнузданные нападки на технократов, а «Арриба» назвала дело «национальной бедой»[3235]. Поскольку Хуана Карлоса уже избрали наследником, Солис отчаянно ухватился за последний шанс разрушить гегемонию группы «Опус Деи», пока не начался послефранкистский период. Раздувание скандала фалангистской прессой отчасти объяснялось ее желанием поднять тиражи газет, раздув сенсацию и вымарав противника в грязи. Каковы бы ни были мотивы, Фрага, как министр информации, не помешал всему этому, но тактика нападок Солиса на «Опус Деи» вышла ему боком. Франко не верил, что министры, связанные с «Опус Деи», представляют собой угрожающий независимый блок, радовался их лояльности и называл их «в высшей степени благородными людьми»[3236]. Они решили множество проблем и не создавали ему неудобств[3237]. Когда разразился скандал с компанией «Матеса», Франко не разрешал упоминать о нем в его присутствии[3238]. По словам сестры каудильо, он не считал допущенные нарушения законов серьезными[3239].

Одиннадцатого сентября в Сан-Себастьяне Сильва Муньос представил каудильо объемистое досье, составленное из газетных вырезок и доклад о развернутой в прессе кампании против технократов. В докладе утверждалось, что пресса Движения и информационные агентства министерства информации ведут скоординированную кампанию с целью раздуть крупный политический скандал. Каудильо разгневался – отчасти потому, что история получила широкую известность за границей[3240]. Эспиноса Сан-Мартин, министр финансов, и Гарсиа Монко, министр торговли, предпочли подать в отставку, поскольку дело с «Матеса» имело отношение к их юрисдикции. Между тем Франко, видимо, ничуть не сомневался в их честности[3241]. Едва ли каудильо, которого усиленно пичкали лекарствами от болезни Паркинсона, тщательно следил за всеми хитросплетениями дела «Матеса». Поскольку Франко считал недопустимым подрыв авторитета (il mando) правительства, его было довольно легко убедить в том, что «преступление с разжиганием скандала», которое приписывалось фалангистам, раздувшим дело, более серьезно, чем само мошенничество.

Карреро Бланко считал, что Фрага, министр информации, и Солис, министр-секретарь Движения, связанные с возникновением скандала, также ушли. Чтобы добиться этого, он 16 октября зачитал Франко доклад, в котором обвинял Солиса в попытке создать независимую силовую опору в синдикатах, а Фрагу – в том, что тот придал делу «Матеса» «скандально-политический» характер. Со стороны Карреро Бланко это было реакционной нападкой на закон о прессе, поскольку ему казалось недопустимым выступление против «испанского образа жизни и общественной морали». Вина Фраги, по мнению Карреро Бланко, состояла в том, что тот позволил средствам массовой информации отразить реалии Испании 60-х. Карреро Бланко утверждал: пресса представляет все в столь негативном виде, что у читателя может возникнуть впечатление, будто Испания – страна, «пребывающая в политической стагнации, имеющая монополистическую экономику и отличающаяся социальной несправедливостью. Пресса использует порнографию ради коммерческих целей. В литературе, театре и кино ситуация столь же серьезная, с точки зрения политики и морали. Книжные магазины заполнены продукцией, пропагандирующей коммунизм и атеизм; театры ставят спектакли, которые не подобает смотреть добропорядочным людям; кинотеатры показывают порнофильмы. Чтобы привлечь дешевый туризм, в play voy-клубах поощряется streaptesse»[3242]. Такого рода сюрреалистические нонсенсы легко находили путь к сердцу каудильо. Доклад также весьма подробно говорил о промахах политики Кастиэльи по отношению к Соединенным Штатам, Гибралтару и Ватикану[3243].

Энергия Франко угасала, поэтому он и полностью положился на Карреро. Это отразилось в правительственных перестановках 29 октября 1969 года, отнюдь не направленных на то, чтобы сбалансировать силы. Теперь состав кабинета вновь соответствовал гораздо больше желаниям Карреро Бланко, чем каудильо. Список членов правительства, составленный Карреро, был в значительной мере дополнен Лопесом Родо и Сильвой Муньосом[3244]. Каудильо сказал Карреро Бланко, что теперь ему самое время стать премьер-министром, но вице-председатель правительства отказался, считая себя неспособным держать министров под контролем[3245]. После двенадцати лет пребывания на посту Кастиэлья был снят. Динамичному Грегорио Лопесу Браво, к которому Франко питал отеческие чувства, предложили на выбор несколько министерств. К разочарованию Сильвы Муньоса, тот выбрал министерство иностранных дел, управлять которым хотел он сам[3246].

Новый министр-секретарь Движения, миниатюрный щеголеватый умница Торквато Фернандес Миранда, тоже член «Опус Деи», при этом близкий к Хуану Карлосу, внушал надежды на то, что он продолжит дефалангизацию Движения. Новый министр финансов Хосе Мариа Лопес де Летона и министр финансов Альберто Монреаль Луке (Luque) были протеже Лопеса Родо из комиссариата по плану развития. Новые министры: торговли – Энрике Фонтана Година, жилищного строительства – Висенте Мортес Альфонсо и сельского хозяйства – Томас Альенде-и-Гарсиа Бакстер также вышли из кругов технократов. Камило Алонсо Веге наконец разрешили уйти в отставку. Его сменил военный юрист Томас Гарсиано Гоньи (Goni), также предложенный Лопесом Родо.

Поскольку все министры принадлежали к двум консервативным католическим группам давления – «Опус Деи» и Национальной католической ассоциации пропагандистов (Asociacioґn Catoґlica Nacional de Propagandistas) – и были приверженцами Хуана Карлоса, кабинет называли «одноцветным правительством» (gobierno monocolor). Даже министр армии генерал Хуан Кастаньоґн (Castaсoґn) де Мена, близкий и к каудильо, и к принцу Хуану Карлосу, сочувствовал «Опус Деи». Карреро Бланко связывал с ним планы создания модифицированной франкистской монархии[3247]. Министерство информации получил от Франко весьма консервативный католик Альфредо Санчес Бэлья, посол каудильо в Риме: это была награда за тщательно составленные сообщения об отношениях Кастиэльи с Ватиканом[3248]. Монохромный характер кабинета отражал упрощенность политических воззрений Карреро. Он с удовольствием принял команду технократов, предоставленных Лопесом Родо. Однако едва правительство столкнулось с проблемами, реакционные инстинкты Карреро Бланко тут же и проявились.

Не успел Франко подумать, что вопрос о будущем решен, как его спокойствие нарушила вспышка недовольства фалангистов. Склоки внутри режима вокруг скандала с «Матеса» вышли далеко за пределы этого дела. Одной из причин была борьба за раздел распадающейся власти. Однако разногласия отражали и растущее в верхах беспокойство, вызванное брожением в рабочей и студенческой среде, а также регионалистскими настроениями. Сторонники Франко раскалывались на фракции, однако это не было традиционным разделением на фалангистов, монархистов, католиков и прочих. Дифференциация, обусловленная иными принципами, которые менялись с калейдоскопической быстротой, отражала одно – желание уцелеть после приближающейся кончины каудильо. Технократы надеялись, что экономический прогресс и эффективное управление позволят совершить безболезненно переход к франкистской монархии во главе с Хуаном Карлосом. Такие, как Фрага и Солис, наблюдая за ростом оппозиционных настроений, считали необходимым политическое реформирование системы. Третьи требовали возврата к твердому франкизму, по-прежнему видя причину всех бед в реформаторах, которые, словно неумелые ученики чародея, сняли преграды на пути оппозиционного потока. Каудильо и Карреро Бланко способствовали возвышению технократов, однако кризисы начала 70-х годов пробудили в них инстинкт осадного менталитета, поэтому они вернулись на позиции 40-х годов.

Недовольный поведением главных руководителей Движения, Франко поддержал идею формирования кабинета из одних технократов. Двадцать восьмого октября 1969 года Солис спешно приехал в Пардо и униженно умолял каудильо отказаться от такого рода перемен в правительстве. Он даже просил Хуана Карлоса вмешаться и предотвратить назревающий, по его словам, «государственный переворот». Фрага плакал, передавая полномочия Санчесу Бэлье, а то, что Фернандес Миранда, принимавший дела у Солиса, появился на церемонии в белой рубашке, вызвало возмущенные комментарии. Отвергнув фалангистский голубой цвет, Фернандес Миранда показал, что Движение больше, чем Фаланга[3249].

Франко санкционировал формирование правительства, не отражавшего политического спектра режима. Это свидетельствоало о том, что хватка его ослабла и он утратил контроль над политической и социальной ситуацией в Испании. Каудильо не замечал, что инструменты диктатуры не соответствуют резко изменившейся ситуации в стране, и считал свой кабинет способным решить уже возникшие серьезные проблемы. Стратегия Лопеса Родо, призванная повысить эффективность деполитизированной администрации и ускорить экономический рост, осуществилась. Однако она встречала непреодолимое сопротивление – как внутри режима, так и вне его. Весьма скоро выяснилось, что «одноцветная» команда не в состоянии прекратить брожение в испанском обществе. Это побудило Франко вернуться к репрессиям и жестокости периода окончания Гражданской войны.

В декабре 1969 года Фрага, Ньето Антунес, Солис и бывший министр сельского хозяйства Адольфо Диас Амброна, присутствовали на обеде, во время которого родилась и пошла гулять фраза, свидетельствующая о весьма ограниченной способности каудильо влиять на кризис: «В дни Франко такого бы ни за что не случилось». Через несколько месяцев каудильо будет со слезами на глазах убеждать Фрагу, что перетасовка правительства состоялась вопреки его воле[3250]. В своем предновогоднем обращении к стране 30 декабря 1969 года Франко, однако, самоуверенно заявил – эта фраза стала лозунгом его преклонного возраста: «Все повязано, и хорошо повязано» (Todo ha quedado, y bien atado). Закончил он выступление обещанием: «Пока Бог продляет мне жизнь, я буду вместе с вами работать на отечество»[3251].

На самом деле все было далеко не так хорошо «повязано». Открытая оппозиция в университетах, на заводах и в регионах продолжала нарастать. В Астурии бастовало двадцать тысяч горняков. В течение года возникнут крупные трудовые споры на верфях, среди строителей Гранады и Мадрида, в мадридском метро, и везде власти прибегнут к полицейским репрессиям. Поскольку стачечников часто поддерживали священнослужители, совместно с полицией выступили террористические команды, но на их действия правительство закрывало глаза. В эти отряды, называвшиеся «Воины короля Христа» (Guerrilleros de Cristo Rey), входили и наемные убийцы, и молодые фалангистские боевики. Организовала их едва ли не приватная спецслужба Карреро Бланко, именовавшаяся Службой документации ведомства по делам правительства (Servicio de Documentacioґn de la Presidencia del Gobierno)[3252]. «Герильерос» были связаны с неофашистской политической группировкой «Новая сила», возглавляемой Бласом Пиньяром, членом Национального совета, другом Карреро Бланко. Кабинет снисходительно относился к проявляемому ими насилию, поскольку существование «диких» правоэкстремистских группировок позволяло правительству считать, что оно принадлежит к центру[3253].

Более прогрессивные франкисты, такие, как Фрага, начали готовить реформы внутри системы. Лояльные к режиму разделились на бесцветных технократов, «континуистас»[3254], и непримиримых ультра, или «инмовилистас», которые за свою готовность сражаться до последнего против прогресса получили кличку «бункер», заимствованную из гитлеровских времен. «Бункер» мог рассчитывать на симпатии твердокаменных фалангистов старого поколения, золотую молодежь, составлявшую террористические команды, и многих крайне правых офицеров вооруженных сил с «голубыми генералами» (generales azules) во главе.

В конце десятилетия «бункер» повел атаку в Пардо против планируемого установления франкистской монархии во главе с Хуаном Карлосом. Через своих сторонников в семейном кругу Франко они инициировали распространение слухов, компрометирующих «Опус Деи» и кабинет. Затем начали проталкивать идею возведения на трон дона Альфонсо де Бурбон-Дампьерре, сына старшего брата дона Хуана, и фактически жениха старшей внучки Франко, любимицы доньи Кармен – Марии дель Кармен Мартинес-Бордиу. Основываясь на фразе в Законе о наследовании по поводу «принца с наилучшими правами», они утверждали, что Альфонсо де Бурбон-Дампьерре – восторженный приверженец франкизма и друг Кристобаля Мартинеса-Бордиу[3255].

Едва ли Франко замышлял основать королевскую династию. Однако дело Альфонсо, «голубого принца» (prince azul), весьма заинтересует крайне правых, особенно жену Франко и его зятя. В высших эшелонах генерального секретариата Движения ультра оказывали давление на губернаторов провинций, требуя, чтобы те поскромнее принимали Хуана Карлоса и устраивали горячий прием Альфонсо де Бурбону. В общем, династический вопрос становился центром интриг и все больше занимал и разделял франкистские «семьи». На ежегодном параде в честь Дня победы Хуан Карлос стоял рядом с каудильо, что было жестом в адрес монархистов. Но, чтобы не отталкивать от себя фалангистов, поддерживавших Альфонсо, Франко держался все время как бы в стороне[3256].

Увядание Франко выражалось в том, что он все более явно отходил от политических дел. Второго июня 1969 года каудильо встревожил Сильву Муньоса, министра общественных работ. Они вместе направлялись из Мадрида в Кордову на открытие новых государственных сооружений. Во время долгой автомобильной поездки Франко вдруг лишился чувств и привалился к плечу Сильвы Муньоса. Хотя это было, скорее всего, следствием приема лекарств (вероятно, допомина), Сильва перепугался, что Франко вот-вот умрет[3257]. Находясь в Пардо, каудильо обычно вставал в восемь часов, после чего врач Висенте Хиль проводил с ним сеанс массажа и физиотерапии. Потом Франко завтракал с семьей и бегло просматривал газеты. Почти до семидесяти лет он играл несколько геймов в теннис, как правило, с Висенте Хилем, или отправлялся на верховую прогулку в лесу неподалеку от дворца. Теперь это было ему не по силам. По пятницам каудильо по-прежнему проводил встречи, заседания Совета министров или экономического комитета. К концу 60-х заседания назначались только на первую половину дня и только раз в две недели. В начале заседаний он уже не делал обзора событий за рубежом, и теперь вообще редко говорил во время заседаний[3258].

По вторникам Франко принимал военных, по средам – гражданских лиц. Посетителей он встречал стоя. Потом садился спиной к свету, чтобы они не могли определить, куда он смотрит. Чтобы установить, насколько важно то, с чем к нему пришли, каудильо прерывал собеседника тихим, не имеющим отношения к делу вопросом. Если этот вопрос выбивал собеседника из колеи и тот не возвращался к делу, с которым пришел, Франко считал, что посетитель лишь воспользовался предлогом и добился приема, желая удовлетворить свое тщеславие[3259]. В дни приемов каудильо обедал очень поздно, часов в пять-шесть, а не в два, как обычно. По воскресеньям, если Франко не уезжал на охоту, что делал по-прежнему часто, он начинал день с мессы, а затем отправлялся на рыбалку в Ла-Гранху или охотился в угодьях близ Пардо.

В семействе каудильо считали большим гурманом (un gran hambroґn, как называл его внук Франсиско). В последние годы, когда вес Франко превышал 90 килограммов, Висенте Хиль сажал его на строгую диету и выражал недовольство. Каудильо звал его за это ворчуном (gruсoґn), а сам перехватывал что-нибудь всухомятку[3260]. После обеда он обычно прогуливался, рисовал, играл партию в гольф или ходил взглянуть на свое имение в Вальдефуэнтесе. Иногда Франко на три-четыре часа возвращался в свой кабинет, чтобы поработать. Вечерами он обычно смотрел телевизор или играл в карты – в мус и трезильо – со своими друзьями из военных. После позднего легкого ужина каудильо вместе с доньей Кармен читал молитву, после чего засыпал за книгой, обычно биографией великого человека «или над журналом»[3261].

В своих занятиях спортом Франко проявлял решительность, свойственную его политической деятельности. Пресса продолжала изображать его охотничьи и рыболовные подвиги как свидетельство жизненной силы, но дрожащие руки, несомненно, мешали ему метко стрелять. Долго преследуя морскую добычу, каудильо задремывал, поэтому не мог сосредоточиться. Каковы бы ни были результаты в охоте и рыбной ловле, он отличался большим прилежанием. Франко посвящал рыбалке еще больше времени. Пасху он проводил на астурийских реках Нарсеа, Сэлья и Карес, останавливаясь при этом в Ла-Пиниэлье или в отеле «Пелайо» в селении Ковадонга. Летом 1971 года, ловя рыбу в Пуэнтедеуме, каудильо, как утверждали, поймал 196 реос – маленьких речных семг. Он с одинаковым удовольствием рыбачил и в хорошую и в дурную погоду. Если кто-то из его окружения начинал жаловаться, каудильо говорил: «А мне и не холодно». Он по-прежнему отправлялся в долгие охотничьи походы. Летом его сфотографировали за игрой в гольф в клубе «Ла Сапатейра» в Ла-Корунье. При этом журналисты написали, что Франко провел несколько часов на ногах и не прервал игры, несмотря на погоду[3262].

Он явно искал удовольствий, желая забыть о том, что внутри режима идет борьба за перераспределение власти после его смерти. В рамках Движения появились различные течения, начиная с фашистов из ультраправой организации Бласа Пиньяра «Новая сила» и кончая «апертуристас», куда входили такие, как Фрага. В июле 1970 года донья Кармен со слезами на глазах попросила Педроло Ньето Антунеса поговорить с Франко о происходящем в стране. Ньето сказал потом Фраге, что нашел каудильо еще более одиноким и погруженным в свои мысли, чем когда бы то ни было. Кастиэлья говорил, что Франко – сама усталость (el cansado)[3263]. Сторонники каудильо были глубоко встревожены усиливающимся недовольством в университетах и в среде рабочих. Еще больше их беспокоила ЭТА. Ее террористические действия в конце 60-х годов разрушили миф о неуязвимости режима. Крайне правые в армии, так называемые «голубые генералы», убеждали Франко провести показательный процесс над шестнадцатью арестованными басками, в том числе двумя священниками. Их мстительная позиция нашла понимание. В этом проявились симптомы упадка режима. Обнаружилось, что его лидер утратил способность здраво рассуждать, а у Карреро Бланко не хватает политического чутья.

Отголоски суда раздались еще до его начала и коснулись Франко самым непосредственным образом. Восемнадцатого сентября 1970 года, в день, когда каудильо присутствовал на первенстве мира по хай-алай[3264], проводившемся на сан-себастьянском «фронтоне» (кортах), Хосеба Элосехи (Joseba Eloґsegi), член Баскской националистической партии, поджег себя и спрыгнул со стены «фронтона» перед Франко, выкрикивая «Да здравствует свободная Родина!» (Gora Euzkadi askatasuna!)[3265]. Его унесли с сильными ожогами, а каудильо продолжал как ни в чем не бывало наблюдать за игрой. Элосехи командовал единственным военным отрядом, находившимся в Гернике в день бомбардировки 26 апреля 1937 года. Таким образом он привлек внимание международной общественности к делу басков и к применяемым диктатурой репрессиям. Элосехи записал в своем дневнике 28 августа: «Я не намерен убрать Франко, а только хочу, чтобы он на своей шкуре почувствовал тот огонь, который разрушил Гернику»[3266]. Инцидент с Элосехи серьезно подорвал попытки нового министра иностранных дел Лопеса Браво, наносящего визиты во все страны мира, представить режим в благоприятном свете.

Ущерб, нанесенный отношениям с Соединенными Штатами Кастиэльей, попытавшимся получить с Вашингтона выкуп за продление соглашения по базам, пришлось восполнять Лопесу Браво. Последнее предложение Кастиэльи о продлении соглашения на год в обмен на военную помощь в 50 миллионов долларов и кредит на закупку вооружений на сумму в 25 миллионов оставалось пока без ответа. В конце сентября, возвращаясь после визита к другому стареющему авторитарному правителю, маршалу Тито, в Мадриде остановился Ричард Никсон. Сопровождающий его Генри Киссинджер, глава Совета национальной безопасности, увидел Испанию «заторможенной, ожидающей завершения одной жизни, с тем чтобы потом присоединиться к европейской истории». Соединенные Штаты, по-прежнему стратегически заинтересованные в Испании, желали умеренной эволюции в стране после смерти Франко. Политика США заключалась в том, чтобы поддерживать рабочие отношения с режимом, а при этом расширять контакты с умеренной оппозицией. Американцы оказывали на Франко заметное давление, желая, чтобы он передал власть Хуану Карлосу до того, как недееспособность лишит его контроля над переходом власти. К счастью для каудильо, из-за ближневосточной напряженности американцы опасались лишиться других баз в Средиземноморье. Поэтому вопрос о сохранении американских баз в Испании стал приоритетным для политики Вашингтона по отношению к этой стране.

Никсону хотелось, чтобы приветствующие его толпы намного превосходили те, что встречали Эйзенхауэра одиннадцать лет назад. Народ тепло встречал Франко и Никсона, ехавших из аэропорта Барахас. Их сопровождал эскорт улан с копьями. Каудильо тонко льстил Никсону, говоря ему, как трудно убедить прессу в достоверности цифр, если толпа превышает несколько сот тысяч. Встретившись с Франко для предполагаемых «содержательных переговоров», Никсон и Киссинджер знали, что всякое упоминание о переходе к постфранкистскому будущему сулит только неприятности. Однако они совсем опешили, когда 78-летний диктатор, уставший от поездки в автомобиле, начал клевать носом, хотя президент обращался к нему. Поскольку каудильо и Киссинджер задремали, Никсону пришлось разговаривать с Лопесом Браво[3267].

В период между встречей с Никсоном и судом над баскскими боевиками, состоявшимся через два месяца, Франко вернулся к временам тридцатилетней давности. Суд начался в декабре в Бургосе, в штаб-квартире военного округа, в который входила Страна Басков. Еще до начала суда брат Франко Николас писал ему 6 ноября по поводу смертных приговоров, которых требовало обвинение: «Дорогой Пако! Не утверждай эти приговоры. Это не в твоих интересах. Я говорю это из любви к тебе. Ты добрый христианин и потом пожалеешь об этом. Мы стареем. Послушайся моего совета, ты знаешь, как я тебя люблю»[3268]. После бурных столкновений полиции с демонстрациями противников режима, имевших место в Мадриде, Барселоне, Бильбао, Овьедо, Севилье и Памплоне, утром 14 декабря Франко посетили четыре командующих военными округами и сообщили ему, что армия хочет более энергичного правительства[3269]. Во второй половине того же дня каудильо собрал Совет министров. Министр внутренних дел генерал Гарикано Гоньи и три военных министра призвали к отмене «habeas corpus»[3270]. Франко поддержал их[3271].

Утром 17 декабря пресса и радио призвали народ собраться на Пласа-де-Ориенте в Мадриде. Со всей Старой и Новой Кастилии сельскохозяйственных рабочих свозили на автобусах. Большие толпы возле Паласио-де-Ориенте выкрикивали имя Франко. Педроло, Пакон, Висенте Хиль и другие связались с Пардо и уговорили каудильо приехать. Примечательно, что увядающий Франко позволил манипулировать собой ультраэлементам, желавшим вернуть режим к прежним жестким началам. Не ожидавший, что ему придется появиться перед толпой, возбужденный каудильо немедленно отправился в Мадрид в цивильном костюме вместе с доньей Кармен. Когда донья Кармен вскинула руку в фашистском приветствии, Франко ответил на рев толпы, подняв обе руки. Многие лозунги выражали недовольство «одноцветным» правительством. Доктор Хиль, личный врач каудильо, маниакально преданный ему, принадлежал к ультра и любил побоксировать. Он отчитал министра информации Альфредо Санчеса Бэлью за то, что тот не вскинул руку в фашистском салюте. Франко лишь слегка пожурил Хиля за его выходку[3272].

Суд обвинил троих боевиков ЭТА в совершении каждым из них двух убийств и приговорил каждого к смертной казни. Вечером, накануне заседания кабинета, на котором должен был рассматриваться вопрос о приговорах, Лопес Браво встретился с Франко и попытался разъяснить ему, сколь негативно отразится утверждение приговоров на представлении об Испании за рубежом. Каудильо слушал его битый час, а потом сказал: «Лопес Браво, ты не убедил меня». Лопес Родо и Карреро Бланко считали, что утверждение смертных приговоров будет катастрофическим для Франко. На следующий день, 30 декабря, Лопес Браво первым на заседании кабинета взял слово и аргументированно выступил за отмену смертных приговоров. После него говорили другие министры, но отмены желали не все. Каудильо прибыл на заседание с решением утвердить смертные казни, но в конце концов позволил переубедить себя. Заслушав членов кабинета, он ничего не сказал и только после заседания Совета по делам монархии (Consejo del Reino)[3273], который также рекомендовал проявить милосердие, он объявил свое решение о замене смертных казней на тюремное заключение[3274].

В своем предновогоднем телевизионном обращении к стране 30 декабря 1970 года Франко объяснил протесты за рубежом по поводу суда в Бургосе в привычных выражениях: «Мир и порядок, которым мы радуемся более тридцати лет, пробудили ненависть тех сил, что неизменно препятствовали процветанию нашего народа». Помилование он считал проявлением силы режима. Каудильо закончил выступление, заверив испанцев: «Твердость и сила моего духа будут противостоять попыткам унизить вас, пока Бог продлевает мне жизнь, чтобы я мог править судьбами нашей отчизны»[3275].

Бургосский суд нанес серьезный ущерб режиму, ибо самым драматическим образом изменил баланс сил в Испании. Неуклюжесть режима сплотила оппозицию, вызвала недовольство Церкви. Наиболее прогрессивные франкисты начали разбегаться с тонущего корабля. Испытывая давление, каудильо и Карреро Бланко приняли сторону «инмовилистас», что не предвещало ничего хорошего технократам. Помилования, может, и свидетельствовали о силе режима, но само проведение судов указывало на то, что Франко теряет контроль над обстановкой.

В начале января 1971 года испанское государственное информационное агентство ЭФЭ объявило, что каудильо, министры и члены семьи Франко в выходные дни приняли участие в охоте в Сьюдад-Реал, во время которой было убито около трех тысяч куропаток[3276]. Это произошло после бургосского суда и почти наверняка было задумано специально, чтобы показать, как спокоен и полон оптимизма стан Франко, несмотря на международное осуждение. Во время этой охоты, как обычно, семейная клика критиковала каудильо за приверженность технократам[3277]. Хотя физически Франко ослабел, его интерес к охоте не упал. Постоянная суета прессы, делавшей охотничьи вылазки каудильо достоянием широкой публики, затрудняет возможность проследить, заметно ли ухудшалось его здоровье. Тем не менее к началу 70-х симптомы болезни Паркинсона – тремор, скованность, отсутствующий взгляд – становились все более и более очевидны. В феврале 1971 года генерал Вернон Уолтерс, заместитель директора ЦРУ, по указанию президента Никсона посетил Мадрид. Перед ним стояла задача спросить каудильо, что будет с Испанией после его смерти. Франко сказал Уолтерсу, что передача власти Хуану Карлосу пройдет гладко и что «армия никогда не выпустит ситуацию из-под контроля». Уолтерс нашел каудильо «старым и слабым. Левая рука у него порой дрожала так сильно, что ему приходилось придерживать ее правой. Временами он, казалось, был где-то далеко, а временами говорил по существу»[3278].

В последнюю неделю января 1971 года Хуан Карлос и принцесса София посетили Вашингтон. Принц дал несколько интервью для прессы по поводу будущего Испании, которые понравились творцам американской политики. В частности, цитировались такие слова принца: «Я считаю, что народ хочет больше свободы. Весь вопрос в том, как скоро». По возвращении в Испанию Хуан Карлос, опасаясь гнева Франко, поспешил в Пардо. Неожиданно выяснилось, что каудильо весьма одобряет образ мыслей Хуана Карлоса, сходный с его собственным. К удивлению принца, Франко говорил с ним так, словно вел двойную игру. Так же он проявлял себя по отношению к западным державам в годы международного остракизма. Каудильо заметил: «Кое о чем можно и нужно говорить вне Испании, и есть и такое, о чем нельзя говорить в Испании»[3279].

Политический спектр франкистского режима становился все более пестрым, а сам Франко все больше оказывался зажатым в узком пространстве между незаметными технократами и ультраправым «бункером», представители коего настойчиво осуждали «слабость» технократов. Изоляцию Франко отразила декларация объединенной ассамблеи епископов и священников от 13 сентября 1971 года. Ассамблея под председательством примаса кардинала Висенте Энрике-и-Таранкона отвергла франкистское деление испанцев на победителей и проигравших. В декларации Церковь просила прощения у испанского народа за то, что священнослужители не смогли стать «настоящими вершителями примирения»[3280]. Поэтому вряд ли следует удивляться тому, что каудильо чувствовал себя в осаде. Он испытывал ностальгию по победам и триумфам 30-х и 40-х годов, внимательнее прислушивался к нашептываниям клики дворца Пардо и твердокаменных фалангистов, один из которых, Хирон, имел к нему прямой доступ.

Особое влияние на Франко оказывали технократы и «бункер», что наглядно обнаружилось 1 октября 1971 года, в день празднования 35-й годовщины прихода к власти Франко. Он объявил амнистию, под которую подпадало большинство проходивших по делу «Матеса», и сказал: «Если по политическим причинам мне пришлось помиловать убийц из ЭТА, почему я не могу сделать то же самое для добрых приверженцев режима, просто совершивших ошибку или оказавшихся немного невнимательными?»[3281] Каудильо выступил перед толпой сторонников с балкона Паласио-де-Ориенте. К этому событию готовились заранее, огромные плакаты призывали отдать дань тридцати пяти годам, проведенным Франко на его посту, или гласили: «Один день за целую жизнь» (Un dнa por toda una vida). Он шел на поводу у правительства, сбившегося с пути, но поскольку привезенные со всей Испании скандировали «Франко! Франко! Франко!», все выглядело как в старые времена. Здесь были тысячи солдат, переодетых в гражданское. Ходили слухи, что Движение нарядило в рясы фалангистских активистов, желая создать впечатление, будто многие священнослужители поддерживают каудильо, а не Ватикан. Не зная, что манифестацию организовало Движение, Франко очень растрогался, и это отразилось в его речи, где старые штампы облекались в форму заверений в блестящем будущем режима. Неистовый прием оживил его и укрепил в нем решимость остаться у власти. «Арриба» писала без всякой иронии: «Живые и даже мертвые кричали и радовались вместе с нами»[3282].

В речи по случаю открытия кортесов 19 ноября 1971 года Франко вспомнил о демонстрации поддержки на Пласа-де-Ориенте. «Шумную народную поддержку» он воспринял как одобрение его тридцатипятилетнего пребывания у власти. Самоуверенный тон каудильо не позволял заподозрить, будто он начал спрашивать себя, почему же его режиму понадобились ультраправые террористические команды для подавления недовольства рабочих и для того, чтобы усмирить клерикальную оппозицию[3283]. Допуская возможность «сопоставления мнений» (contraste de pareceres) в ассоциациях и «братствах» (hermandades) строго в рамках Движения, Франко в то же самое время наглухо закрывал двери перед всем, что могло бы привести к созданию политических партий. Недавние забастовки на государственном автомобильном заводе СЕАТ он объяснял все той же неизменной мировой «осадой»[3284].

В 1972 году разложение в придворном кругу Франко усилилось. Его брат Николас оказался замешанным в одном из крупнейших финансовых скандалов диктатуры – так называемом деле о «масле Редондела». Обнаружилось, что пропало четыре тысячи тонн оливкового масла из государственного резерва. Оно хранилось в емкостях, принадлежавших маслоочистительной компании REACE (Refinerнas del Noroeste de Aceites y Grasas S.A.). Не учитывая того, что запасов могут хватиться, компания вовсю спекулировала маслом. Николас Франко был основным акционером компании. В период расследования дела шесть человек умерли насильственной смертью. Факт, что Николас связан с теми, кого обвиняли в мошенничестве, был окружен покровом тайны. Скандал сильно подействовал на каудильо. Сначала он пребывал в необычном для него раздражении, потом погрузился в депрессию и молчание[3285].

Разложение проявилось и в ином виде после того, как 18 марта 1972 года старшая внучка Франко – Мария дель Кармен Мартинес-Бордиу-и-Франко вышла замуж за Альфонсо де Бурбона-Дампьерре, старшего сына дона Хаиме и двоюродного брата Хуана Карлоса. Родственная связь с прямым наследником Альфонса XIII разожгла амбиции маркиза де Вильяверде и доньи Кармен. Они рассылали свадебные приглашения с надписью: «Его королевское высочество принц Альфонсо» (Su Alteza Real el Prнncipe Alfonso) – на этот титул он не имел никакого права. Свадьба была куда роскошнее, чем церемония бракосочетания родителей невесты в 1952 году. В Пардо собралось две тысячи гостей, и все они снова увидели алчный интерес Кристобаля Мартинеса-Бордиу к руританским доспехам. Имельда Маркос, подруга родителей невесты, оказалась в числе немногих гостей из-за рубежа, приглашенных и согласившихся приехать. По желанию семейства, каудильо стал посаженым отцом (padrino) невесты, чтобы повысить статус мероприятия. Вид его внушал сострадание: глаза слезились, челюсть отвисла, руки дрожали.

Когда молодожены вернулись из свадебного путешествия, донья Кармен потребовала, чтобы ее внучке оказывали такие же почести, как принцессе, делали реверансы и называли ее «ваше высочество»[3286][3287].

Альфонс при поддержке домашней клики Пардо, пытался добиться, чтобы Франко пожаловал ему титул, который уравнял бы его с Хуаном Карлосом.

Возникла мысль сделать его принцем де Бурбоном и именовать королевским высочеством. Дон Хуан де Бурбон, как глава королевской фамилии, воспротивился этому, резонно возражая, что только первый сын короля имеет право называться принцем. Чтобы смягчить ситуацию, он предложил пожаловать Альфонсо титул герцога Кадисского. Домашняя клика легко внушила каудильо, что недовольство дона Хуана направлено против его семьи. Франко сказал министру юстиции Ориолю: «Дон Альфонсо имел титул принца, а теперь, раз он женился на моей внучке, у него хотят отнять этот титул». В конечном счете каудильо одобрил юридическое заключение, подготовленное по данному вопросу министерством юстиции. Отношения между семьей Вильяверде и Эшторилом серьезно испортились, и это отчасти сказалось на отношении Франко к Хуану Карлосу. В тот момент каудильо желал одного – видеть свою внучку принцессой. Однако присутствие Альфонсо де Бурбона в Пардо подогрело амбиции клана Вильяверде, а его ультраправые взгляды усилили реакционное влияние клана[3288].

Прежде Франко проводил долгие часы за работой, теперь постоянно сидел перед телевизором, если не уезжал охотиться или на рыбную ловлю. Каудильо нуждался в продолжительном отдыхе. На заседаниях кабинета и серьезных встречах он почти ничего не говорил и часто впадал в дрему. В семейном кругу Франко держался замкнуто и не проявлял интереса ни к чему, кроме телевизора. Висенте Хиль однажды застал его в состоянии странной отрешенности: он читал вслух надпись на этикетке лосьона после бритья. Когда Франко бодрствовал и принимал посетителей, руки его дрожали. Выглядел он все хуже. К параду победы 20 мая 1972 года для него приготовили специальное сиденье, чтобы он мог принимать парад сидя. Собственное состояние беспокоило его меньше, чем здоровье жены, и он говорил Хуану Карлосу, что, по мнению врачей, у доньи Кармен неизлечимое заболевание сердца.

Сам каудильо страдал от грибковых инфекций во рту и связанных с этим болях в ноге. Осенью 1972 года это помешало ему поехать, как обычно, охотиться на юг. Ежегодный прием 1 октября пришлось сократить, потому что Франко не мог долго стоять. Медикаментозное лечение, назначенное от болезни Паркинсона, сделало его еще более нерешительным. Висенте Хиль хотел, чтобы Франко перестал охотиться, особенно в сильно пересеченной местности, однако тот по политическим причинам не мог отказаться от приглашений[3289].

К этому времени семейные собрания в расширенном составе – когда кроме самого каудильо, доньи Кармен и семьи Вильяверде присутствовал кто-то еще – приобрели характер протокольных встреч. От этого ощущалась неловкость. Даже в узком семейном кругу не разрешалось касаться трудных проблем, политических ошибок или говорить о коррупции среди ближайшего окружения. Если же эти темы все-таки затрагивались, то немедленно отметались как надуманные. Когда сестра Франко, болтливая Пилар, заикалась о случаях коррупции, ее тут же упрекали в том, что она верит слухам. Беседа оживлялась, если речь заходила о «предателях» и «неблагодарных», то есть о технократах[3290]. Узкая семейная клика все более неприязненно отзывалась о триумвирате Карреро Бланко – Лопес Родо – Хуан Карлос и призывала каудильо «навести в этом деле порядок». Настойчивая донья Кармен жаловалась Висенте Хилю, что друзья то и дело спрашивают: что же с ними будет? «А Пако ничего не хочет делать. Они думают, что я имею на него влияние, но это не так». По мере того как Франко становился все более нерешителен, донья Кармен высказывалась еще откровеннее. Она считала министра внутренних дел Гарикано Гоньи и министра иностранных дел Лопеса Браво слабыми и нелояльными и побуждала Карреро Бланко в феврале 1973 года как-то определиться с ними[3291].

Четвертого декабря 1972 года Франко исполнилось 80 лет. Адъютант говорил, что у каудильо отекли ноги, а оторвать его от телевизора на партию гольфа или просто уговорить выйти на воздух становилось все труднее[3292]. Запись предновогоднего выступления Франко прерывали несколько раз, чтобы дать ему отдохнуть. И даже при этом 30 декабря 1972 года он выглядел на экране дряхлым, значительно постаревшим по сравнению с предыдущим годом. Голос у него прерывался, иногда становился еле слышен. Франко заверил телезрителей, что готов держаться до конца: «Я буду с вами такой же твердый, как много лет назад, и столько, сколько Бог пожелает отпустить мне на активное служение судьбам отчизны»[3293].

Такие заявления казались нереальными, поскольку симптомы болезни Паркинсона уже невозможно было скрыть от окружающих[3294]. Опасения внутри режима, связанные с состоянием здоровья Франко, усиливались, ибо социальная и политическая напряженность нарастала. В апреле 1973 года полицейские убили под Барселоной стачечника. Карреро Бланко потерял доверие к технократам и тайком подстрекал к действию ультраправые террористические команды из «Новой силы». Сам Франко был недоволен, что правительство недостаточно активно борется с деятельностью ЭТА[3295]. Первого мая 1973 года в стенах Пардо окончательно убедились в том, что ситуация ускользает из-под контроля: во время первомайской демонстрации был до смерти избит полицейский. На похоронах полицейского ультра из числа его коллег и фалангистов – ветеранов Гражданской войны – призывали к репрессиям. После массовых арестов левых Гарикано Гоньи, разочарованный тем, что у правительства нет воли к реформам и встревоженный растущим влиянием крайне правых, 2 мая подал в отставку. Домашняя клика убедила Франко, что кабинет не справляется с первостепенной задачей – поддержанием общественного порядка. Третьего мая каудильо снова сказал Карреро Бланко, что он должен стать председателем Совета министров и начать подбирать себе кабинет. Выслушать возражения Франко отказался.

В начале июня решение обрело официальную форму, и список кабинета Карреро Бланко был одобрен. Господство технократов времен формирования правительства 1969 года в значительной мере удалось ликвидировать. Любимца каудильо Лопеса Браво вывели из состава кабинета – возможно, чтобы ублажить донью Кармен. Лопес Родо лишился своего ключевого поста и не мог более оказывать влияние на внутриполитические дела. Его сослали в министерство иностранных дел. Реакционное правительство хотело казаться умеренным, и Лопес Браво должен был содействовать этому. Вице-председателем правительства и министром-секретарем Движения Карреро Бланко назначил Торквато Фернандеса Миранду. Два твердых фалангиста, последователи Хирона, Хосе Утрера Молина, получивший пост министра жилищного строительства, и Франсиско Руис-Харабо, занявший место министра юстиции, отразили влияние клики дворца Пардо. В равной мере это относилось и к Хулио Родригесу, новому министру образования[3296].

Каудильо принял список с одной лишь поправкой. Это означало, что Франко полагается на реакционные инстинкты Карреро Бланко и признает, что силы его угасают. Пост министра внутренних дел Карреро предназначал Фернандо де Линьяну (Liсan). Домашняя клика дворца Пардо убедила Франко, что правительство слишком мягкотело, и он распорядился заменить Линьяна человеком дона Камило – бывшим генеральным директором службы безопасности Карлосом Ариасом Наварро, твердым хранителем «закона и порядка». Он начал свою карьеру как обвинитель во время расправ в Малаге 1937 года. Карлос Ариас Наварро был алкальдом Мадрида и фаворитом доньи Кармен[3297]. Линьяну Карреро Бланко отдал пост министра информации. Это место первоначально предназначалось человеку будущего – Адольфо Суаресу.

И сторонники режима, и его противники, надеявшиеся на прогрессивные перемены, были разочарованы. Тем не менее новый кабинет придерживался курса Франко – то есть старался предотвратить реализацию еще более амбициозных планов группы ультрафалангистов, объединявшихся вокруг Пардо. Франко позволит Фернандесу Миранде заняться исследованием возможности создания «политических ассоциаций», тем самым допуская свободу мысли в рамках Движения, однако по-прежнему возражая против политических партий. Каудильо дал Карреро Бланко власть на пять лет. Семидесятилетний Карреро никогда не пользовался поддержкой ни в народе, ни в армии. Его власть целиком зависела от существования его хозяина. Мадридские острословы называли правительство Карреро «похоронным кабинетом»[3298].

Фрага, прежде чем отправиться послом в Лондон, пришел попрощаться с Франко. Визит произвел на него ошеломляющее впечатление: каудильо «за пределами физических и умственных требований, предъявляемых к столь ответственному посту»[3299]. Если бы Франко умер раньше, Карреро Бланко не смог бы править после него в течение длительного времени, ибо не имел ни воли, ни авторитета, ни идей. К концу года его кабинет был сильно взбудоражен недовольством рабочих Каталонии, Астурии и Страны Басков, вызванным мерами строгой экономии, принятыми в целях сдерживания инфляции. В Испании, крайне зависимой от импорта энергии и энергоносителей, назревал первый энергетический кризис, и политика технократов, которые стремились погасить политическое недовольство с помощью экономического роста, была обречена. Единственным ответом Карреро Бланко явилось ужесточение репрессий.

На четверг 20 декабря 1973 года намечалось начало «процесса 1001» – показательного суда над десятью лидерами подпольного профсоюза «Рабочие комиссии» (Comisiones Obreras). Суд должен был продемонстрировать, что режим полон решимости сокрушить подпольный профсоюз. Около 9.30 утра группа активистов ЭТА совершила покушение на Карреро Бланко: взрывчатка на улице была взорвана в тот момент, когда Карреро, как обычно, возвращался с церковной службы[3300]. Получив сообщение, Франко в течение двух часов думал, что Карреро Бланко погиб в результате взрыва газа. Только в полдень в Пардо позвонил вице-председатель правительства Торквато Фернандес Миранда и информировал каудильо, что произошло политическое убийство. Франко отказывался верить, что взрыв не был случайностью. Тогда Фернандес Миранда поехал в Пардо и застал каудильо в халате, больного гриппом. Старик сделал несколько шагов, бормоча под нос: «Бывает, бывает». Такова была его первая реакция. Он дал лишь одно указание: кабинет должен сохранять спокойствие. Франко не пришел проститься с погибшим в импровизированной часовне (capilla ardiente), сделанной в здании министерства по делам правительства. Казалось, он совершенно ошеломлен[3301]. Потеряв аппетит, каудильо заперся в своем кабинете[3302].

Его отношения с Карреро Бланко были предельно близкими, но вместе с тем Франко держал с ним дистанцию. Карреро всегда выказывал каудильо глубокое почтение, называл его «мой генерал» (mi general) и говорил с ним официально, на «вы». Он обращался к Франко в третьем лице или звал его «каудильо» либо «генералиссимус». Тот неизменно называл его Карреро[3303]. Карреро Бланко стал его альтер-эго; по характеру он был таким же холодным и сдержанным, как Франко. Потеря оказалась для каудильо тяжелой. Его надежда снять с себя груз политической ответственности рухнула. Неуверенный в себе, он стал еще больше, чем шесть месяцев назад, податлив для давления домашней клики.

Фернандес Миранда автоматически занял должность исполняющего обязанности премьер-министра. Генеральный директор гражданской гвардии Карлос Иниеста издал приказ: решительно расправляться с подрывными элементами и демонстрантами, «никак не ограничивая себя в использовании огнестрельного оружия». Он распорядился, чтобы гражданская гвардия не ограничивала свою юрисдикцию сельскими районами, а поддерживала порядок в городских центрах. Это было дерзким превышением власти. Однако более спокойные головы взяли верх. По совету начальника генштаба Мануэля Диеса Алегриа был создан триумвират, в который вошли министр внутренних дел Фернандес Миранда, Ариас Наварро и адмирал Габриэль Пита да Вейга, старший из военных министров. Они постарались предотвратить кровавую баню, и менее чем через час Иниесте пришлось отозвать свою телеграмму[3304].

На следующий день после убийства страсти накалились: во время заупокойной службы по Карреро Бланко ультраправые толкнули и оскорбили архиепископа Мадрида кардинала Висенте Энрике-и-Таранкона. Джеральд Форд и Марсело Каэтано нанесли Франко краткие визиты[3305]. Затем каудильо собрал кабинет. Поздоровавшись за руку с каждым министром, он заговорил об «отвратительном преступлении, которое отняло жизнь у нашего председателя», и залился слезами, глядя на пустое кресло Карреро. Однако, быстро овладев собой, Франко открыл заседание должным образом. На повестку дня был вынесен лишь один вопрос – посмертное присвоение убитому титула герцога де Карреро Бланко.

На следующий день, 22 декабря, у Франко были воспаленные глаза. Он сказал одному из своих помощников, морскому офицеру Антонио Урселаю (Urcelay), что не спал ночью, и огорченно добавил: «Урселай, они лишили меня последней связи с миром». Каудильо присутствовал еще на одной мессе – в церкви Сан Франсиско эль Гранде. Он плакал и тихо стонал во время церемонии. В конце он подошел к Кармен Пичот, жене Карреро Бланко, и, не скрывая слез, взял ее руку. Предполагали, что это покажут по телевидению, но потом решили, что показывать каудильо в состоянии такой депрессии – значит умалить его авторитет. Во время службы крайне расстроенный министр образования Хулио Родригес демонстративно повернулся спиной к кардиналу Таранкону, а после службы отправился в генеральное управление безопасности и предложил возглавить ударную группу, которая поедет во Францию, выследит убийц и разделается с ними[3306].

Когда прошел первый шок, многим в рядах режима стало ясно, что произошедшее открывает несколько путей, как реакционных, так и прогрессивных. ЭТА избрала своей жертвой Карреро Бланко именно потому, что он играл главную роль в планах каудильо по сохранению режима. Ближайшее окружение снова стало оказывать на Франко давление и одержало верх, что свидетельствовало о его физическом и умственном упадке. Когда начали искать замену Кар-реро Бланко, донья Кармен и маркиз де Вильяверде блокировали выдвижение Фернандеса Миранды, приверженного Хуану Карлосу. Им удалось убедить каудильо, что он допустил ошибку, возложив руководство правительством на Карреро Бланко, ибо это открыло путь Хуану Карлосу, который тайно вынашивал либеральные планы[3307]. Весьма вероятно, что во время этого кризиса болезнь Паркинсона особенно прогрессировала, и это в известной мере помешало Франко быть в гуще событий[3308].

Поскольку Фернандес Миранда не занял места Карреро, каудильо предполагал выдвинуть в премьер-министры своего старого друга адмирала Педро Ньето Антунеса. По протоколу он не мог назначить кого угодно, а должен был выбрать премьер-министра из трех (terna) кандидатов, предложенных ему Советом по делам монархии. Однако Совет вряд ли осмелился бы не включить в список имя протеже Франко. Педроло представлялся надежной кандидатурой. Это был личный друг каудильо, его партнер по рыбалке и картам, старший по армейскому рейтингу франкист, хотя и не такой самоотверженный, как Карреро Бланко. И все же этот человек был под рукой. Двадцать второго декабря Франко сказал Педро Ньето Антунесу, что его назначат премьер-министром, и тот нехотя согласился, как бы подчинившись приказу. Педро Ньето Антунес сразу же установил контакты с возможными членами будущего кабинета, в числе прочих с Фрагой, которого он пригласил в заместители, и с Лопесом Браво – ему предназначался пост министра иностранных дел. Фернандес Миранда не знал об этих маневрах и о том, что Франко считает его либералом, способным изменить ему, поэтому сначала считал: пост премьер-министра оставят за ним. Однако 24 декабря, когда был поднял вопрос об этом, каудильо, находившийся в состоянии просветления, жестко спросил: «Ты требуешь, чтобы я включил тебя в тройку Совета?»

Двадцать шестого декабря Франко приступил к формальным процедурам по выдвижению нового премьер-министра и спросил мнения Хуана Карлоса по этому поводу. Принц предложил Фрагу, либо Фернандеса Миранду. Но Франко и не думал прислушиваться к мнению принца. В тот же день у каудильо состоялась встреча с председателем Совета по делам королевства и кортесов, фалангистом Алехандро Родригесом Валькарселом (Valcarcel). С ним он и обсудил список из двадцати двух имен. Они сократили список до двенадцати, начинавшийся с правых фалангистов Арресе и Хирона и кончавшийся Лопесом Родо. Утром 27 декабря Франко сообщил Родригесу Валькарселу, что за ночь он сократил список до пяти. В нем остались: Фернандес Миранда, Фрага, Ньето Антунес, Ариас Наварро и относительно либеральный министр финансов Антонио Баррера де Иримо. Вечером Франко сообщил Родригесу Валькарселу, что остановил свой выбор на Ньето Антунесе. Для ультра из рядов режима и клики дворца Пардо это было не самой приятной новостью. Педроло родился в 1898 году, то есть был лишь шестью годами младше самого каудильо и пятью старше Карреро Бланко. Его назначение означало, что вопрос о замене может возникнуть снова в ближайшем будущем. К тому же Педроло, хотя и франкист, был не прочь опереться на Фрагу, как Карреро Бланко на Лопеса Родо. Между тем Фрага стал к тому времени на открыто реформаторские позиции. Клика дворца Пардо намеревалась не допустить этого назначения.

Вечером 27 декабря на Франко начали оказывать мощное давление, дабы расположить его в пользу твердокаменного Ариаса Наварро. Близкий к семье каудильо человек, особенно к донье Кармен, Ариас был одним из постоянных партнеров Франко по картам и другом Висенте Хиля. Известный своей незыблемой позицией в вопросах поддержания общественного порядка, он виделся естественным наследником Алонсо Веги, который покровительствовал ему[3309]. Нажимали донья Кармен и доктор Хиль. Их поддерживали генерал Хосе Рамон Гавилан, второй по чину в штаб-квартире Франко, и его адъютант Урселай. О влиянии Хирона можно судить по аргументам, которыми воздействовали на Франко. Рассказывают, что донья Кармен обратилась к мужу с такими словами: «Они собираются убить нас, как они убили Карреро Бланко. Нам нужен решительный председатель правительства. Им должен стать Ариас. Больше некому». Франко, подвергшийся упорному давлению, утром 28 декабря объявил Родригесу Валькарселу, что премьер-министром будет Ариас Наварро, и пояснил: «Педроло почти так же стар, как и я, и у него те же проблемы с памятью». В тот же день Совет по делам королевства «избрал» тройку, в которую вошли, конечно, Ариас, а также Хосе Солис и Хосе Гарсиа Эрнандес, суровый аппаратчик из Движения[3310].

В своем предновогоднем выступлении 30 декабря 1973 года Франко несколько неуклюже отдал долг памяти Карреро Бланко. Осудив убийство и назвав его делом рук ничтожного меньшинства, подстроенным из-за границы, он с гордостью отметил, что франкистские институты надежно функционировали в период кризиса. Призвав к единству, он твердо заявил: «Тридцать семь лет я возглавлял государство и все еще с вами. Как всегда, я исполняю миссию служения отечеству и сознаю, что власть – не привилегия, а скорее обязанность, требующая верности и самопожертвования». Слова «нет худа без добра» (no hay mal que por bien no venga) были добавлены его рукой к напечатанному тексту обращения. Внутренние круги режима восприняли эти слова как признание каудильо, что период Карреро Бланко он считает ошибкой[3311].

Выбор того, кто сменит Карреро Бланко, хоть и произведенный под давлением, был последним крупным политическим решением Франко. После этого начался переход к демократии, и каудильо лишь наблюдал происходящую политическую борьбу. По мнению Лопеса Браво, «Франко без Карреро был другим Франко»[3312].

Правительство Ариаса странным образом объединило твердых фалангистов и прогрессистов. Либеральное крыло составили Антонио Баррера де Иримо, представлявший наиболее динамичную часть испанского бизнеса, а также такие последователи Фраги, как министр по делам правительства Антонио Карро и министр информации Пио Кабанильяс. Самыми реакционными в правительстве были два фанатичных фалангиста из кабинета Карреро Бланко, сторонники Хирона: Хосе Утрера Молина, министр-секретарь Движения, и Франсиско Руис Харабо, министр юстиции. Хосе Гарсиа Эрнандес, министр внутренних дел и вице-председатель правительства по вопросам внутренней безопасности, как и сам Ариас, был одно время помощником Алонсо Веги[3313]. Когда Ариас предложил на пост министра иностранных дел Фрагу, Франко, желавший, чтобы остался Лопес Родо, отверг эту кандидатуру. Ариас настаивал, заявлял, что не хочет Лопеса Родо, и тогда пошли на компромисс и выбрали дипломата Педро Кортину Маури, еще одного фаворита Пардо[3314].

Ариас стремился к тому, чтобы Движение возглавил Фернандо Эрреро Техедор, но под влиянием Хирона Франко обязал его назначить Утреру Молину. Утрера, фалангист-догматик, сказал Ариасу, что не намерен превращать Движение в стадо политических овец. На церемонии вступления в должность его окружало целое созвездие людей «бункера» – Арресе, Фернандес Куэста, Солис и Хирон из Фаланги, а также «голубые генералы» Иниеста Кано и Гарсиа Ребулль[3315]. Ариасу не хватило такта, чтобы посоветоваться с Хуаном Карлосом по поводу состава нового кабинета. Клика Пардо желала оттеснить принца на задворки политики, но Ариас Наварро был вовсе не таким, каким казался в Пардо. Структурные проблемы режима вынудили не разбирающегося в этом Ариаса пойти гораздо дальше тех перемен, которых достиг Карреро Бланко. Каудильо не понимал Ариаса, а символическую связь с Карреро утратил.

Ариас по сути был приверженцем авторитарной и репрессивной власти, однако им руководило тщеславное желание хорошо выглядеть в глазах общественности. Более либеральные члены правительства, «апертуристас», особенно министр информации Пио Кабанильяс, даже убеждали Ариаса, что защищать основы франкизма необходимо хотя бы для того, чтобы изменить его имидж. Двенадцатого февраля 1974 года он выступил с декларацией о прогрессивных намерениях. В ней, в частности, утверждалось, что ответственность за политические нововведения не может больше лежать на одном каудильо[3316]. Ариас, видимо, не оценил в полной мере ни последствий этой речи, ни будущих проблем: вскоре после этого заговорят о «духе 12 февраля», а Ариас окажется с «бункером»[3317]. Лишь постепенно определилось, что «бункер» будет противостоять каудильо, пытаясь блокировать прогрессивные инициативы. Процесс облегчало то, что стареющий и слабеющий Франко все охотнее верил, будто некоторые из министров Ариаса франкмасоны.

Помимо самого Ариаса, каудильо поддерживал самый тесный контакт с министром Утрерой и вскоре стал покровительствовать ему[3318]. В январе 1974 года, когда Утрера сообщил обрадованному каудильо, что намерен идеологически перевооружить Движение, тот ответил: «Мы совершили ошибку, принизив значимость нашей гвардии», – но тут же заверил министра, что есть время исправить ошибку. Ариасу Франко не выражал своих желаний, но негодовал по поводу того, чего тот не делает. После речи Ариаса каудильо попросил Утреру объяснить ему смысл «духа 12 февраля». Выслушав объяснение, Франко серьезно встревожился и сказал: «Если режим допускает нападки на свои идеологические принципы, а его защитники отказываются защищать их, остается лишь подумать, что кое-кто замышляет трусливое самоубийство»[3319].

Энергетический кризис[3320] привел к резкому повышению цен, и в начале 1974 года усилилось недовольство рабочих. Ариас, проявляя терпимость к умеренной оппозиции, жестко подавлял рабочие и студенческие выступления. Его шансы обновить структуры режима и довести это дело до перемен в испанском обществе сводились до минимума, ибо вмешательство каудильо препятствовало ему. Как ни парадоксально, но впервые Франко вмешался, чтобы пресечь реакционные устремления Ариаса. Премьер-министр собирался выслать из страны епископа Бильбао монсеньора Антонио Аньовероса (Aсoveros), преступление коего состояло в том, что он разрешил публикацию 24 февраля проповедей в защиту национальных меньшинств. Опасаясь, что премьер-министра отлучат от Церкви, Франко обязал Ариаса пойти на попятную[3321]. Вместе с тем каудильо отказался отменить смертные приговоры, вынесенные каталонскому анархисту Сальвадору Пуигу Античу и уголовному преступнику Эйнсу Чесу (Heinz Chez). Несмотря на международные протесты, напоминавшие времена процесса в Бургосе и суда над Гримау, оба были казнены через гарроту (garrote vil) 2 марта 1974 года.

Падение диктатуры в Португалии оживило реакционные инстинкты клики дворца Пардо. Двадцать восьмого апреля 1974 года, через три дня после события в Португалии, Хирон обрушился в «Аррибе» на Ариаса. Франко дал ясно понять Утрере, что выходка Хирона не вызывает его недовольства[3322]. Поддержав эту акцию, военные из «бункера» взялись установить контроль над критическими секторами армии. Пока Хирон и ряд гражданских ультра выступали с нападками на Ариаса и его кабинет, отставной генерал Гарсиа Ребулль назвал политические партии «опиумом для народа», а политиков – «вампирами». План военных состоял в том, чтобы Иниеста временно отложил свой предполагаемый выход в отставку и не покидал поста генерального директора гражданской гвардии, а затем заменил бы либерала Мануэля Диеса Алегриа на посту начальника генштаба. Генерал Анхель Кампано взял бы на себя руководство гражданской гвардией, а офицеры, подозреваемые в либерализме, были бы изгнаны из нее. Этот план поддержала клика дворца Пардо, хотя угасающему каудильо ничего не сообщили. Получив информацию от министра армии генерала Франсиско Коломы (Coloma) Гальегоса о том, что готовится заговор, Ариас поспешил увидеться с каудильо и пригрозил, что уйдет в отставку, чем встревожил его. Франко, считавший воинские установления и служебные процедуры делом священным, поддержал Ариаса, и Иниесте пришлось выйти в отставку в положенный срок 12 мая 1974 года[3323].

Двадцать шестого июня Фрага, нанеся визит Франко, застал его усталым и рассеянным. «Он слушал, но ничего не слышал»[3324]. Девятого июля каудильо по совету Висенте Хиля решил отправиться в больницу имени Франсиско Франко и полечить флебит на правой ноге. Хиль объяснял проблемы с ногой частой нагрузкой на нее во время рыбалки, когда каудильо держал удилище на правой ноге, а также тем, что Франко просмотрел, сидя у телевизора, все матчи чемпионата мира по футболу 1974 года. В халате и тапочках, слабеющий и не узнающий тех, кто приветствовал его, каудильо ничуть не походил на безжалостного диктатора. Из-за болезни Франко отсутствовал на заседании кабинета 11 июля 1974 года. Это случилось всего второй раз за время его правления[3325]. Решение Хиля направить Франко в больницу вызвало недовольство маркиза де Вильяверде, который по приглашению Фердинанда и Имельды Маркос отправился на Филиппины, на конкурс «Мисс Вселенная». Вернувшись, Вильяверде подверг критике поведение доктора Хиля во время политического кризиса, при этом, несомненно, старался, чтобы его собственное отсутствие, по причине не слишком уважительной, прошло незамеченным.

Лечение флебита осложнялось тем, что лекарства, принимаемые Франко от болезни Паркинсона, вызывали изъязвления стенок желудка. Антикоагулянты, противодействующие образованию сгустков крови – спутников флебита, несовместимы с лечением желудочных заболеваний. Восемнадцатого июля Франко огорчил фильм о его жизни, показанный по телевидению, а также и то, что он пропустил традиционный прием для дипкорпуса и политической элиты в Ла-Гранхе. Его общее самочувствие ухудшилось. Девятнадцатого июля Ариас и председатель кортесов появились в больнице с бумагами и попросили Франко подписать документ о введении статьи 11 Органического закона государства, в соответствии с которой Хуану Карлосу предстояло занять после ухода каудильо пост временного главы государства. Франко подписал документ. Донья Кармен и Вильяверде пришли в ярость. Маркиз якобы сказал Хилю: «Какую же подлую шутку вы сыграли с моим тестем! И какую услугу оказали этому мальчишке Хуанито». Кристобаль признал, что притязания Альфонсо де Бурбона-Дампьерре отныне бессмысленны.

Хуан Карлос, опасаясь, что его скомпрометируют дела правительства, которое он не выбирал, крайне не хотел принимать этот вариант. Он планировал реформировать режим, но не мог осуществить этого, пока имел статус временного главы государства. Принц напрасно надеялся, что Франко передаст ему власть на постоянной основе. Вильяверде страстно желал, чтобы каудильо остался при власти, и даже посоветовал его личному священнику, отцу Хосе Мариа Буларту, уехать: «Присутствие священника нервирует народ». Вильяверде впоследствии возмутится, узнав, что Буларт тайно причастил Франко. Находясь в больнице, каудильо вел себя послушно и никогда не жаловался[3326].

Отношения задиристого Хиля и хитрого Вильяверде становились час от часу напряженнее. Двадцать первого июля они непристойно повздорили в коридоре больницы перед палатой каудильо, дав волю рукам. Такая стычка между двумя ультраправыми, якобы встревоженными здоровьем Франко, свидетельствовала о разложении режима. К 24 июля каудильо стало лучше. Доктор Мануэль Идальго Уэрта (Hidalgo Huerta), директор Мадридской провинциальной больницы, провел пресс-конференцию и заявил, что Франко оправился и может идти в выходные, куда захочет. В конце июля вражда между Хилем и Вильяверде привела к тому, что личным врачом Франко был назначен доктор Висенте Посуэло Эскудеро. Донья Кармен поразила Хиля своей бестактной репликой: «Врачей много, а зять только один». Его еще более ошарашило то, что в знак признательности за сорокалетнюю верную службу Франко она прислала ему телевизор. Правда, презенты уже бывали: первая леди подарила доктору, спасшему жизнь Франко в 1916 году в Эль-Биутце, пачку сигарет, доктору Идальго Уэрте, прооперировавшему каудильо в последний раз, отправила две коробки вина[3327].

Приступив к своим обязанностям 31 июля, доктор Посуэло был принят Франко. Каудильо был в халате, пижаме и шлепанцах. Услышав его необычайно слабый голос, Посуэло, которому не разрешили проконсультироваться с Хилем, сразу заподозрил болезнь Паркинсона. В этот же день в 5 часов девять врачей из большой медицинской команды, ответственной за здоровье каудильо, держали совет. В первый раз было официально объявлено, что у Франко болезнь Паркинсона, развившаяся вследствие атеросклероза. Врачи наметили программу лечебной гимнастики и реабилитации, которую предстояло осуществлять под общим руководством доктора Посуэло. Тот сразу заметил, что его пациент при первой возможности садится за телевизор, а спортивных передач не пропускает вообще. Каудильо, по-прежнему ярый болельщик мадридского «Реала», не пропускал ни одного его матча.

Врач счел своей главной задачей поднять моральный дух 82-летнего каудильо и начал прокручивать ему ленту с записью военных маршей, популярных в Легионе. Когда Франко в первый раз услышал «Я храбрый и верный легионер» (Soy valiente y leal legionario), его глаза засветились, губы сжались, он распрямил плечи и начал улыбаться, снова почувствовав себя «женихом смерти» (novio de la muerte). Затем Посуэло предложил ему маршировать под музыку его юности. После этого – диктовать на пленку воспоминания. Франко выполнял все это с военной дисциплинированностью, и Посуэло поразило, каких трудов стоит Франко скрыть от посторонних свои страдания. Чтобы улучшить внешний вид Франко, Посуэло начал репетировать с ним его появления на публике – движения, подъем по трапу самолета и прочее, – а также выступления и беседы[3328]. Программы упражнений и различные диеты несколько восстановили здоровье каудильо, и 16 августа он полетел в Галисию на свой ежегодный отдых в Пасо-де-Мейрас. Франко много ходил по имению. Его засняли на кинопленку за игрой в гольф.

Из-за наветов клики дворца Пардо Франко начал питать недоверие к Хуану Карлосу и опасаться, как бы тот не позвал своего отца в короли Испании. Поэтому каудильо не слишком спешил передавать власть Хуану Карлосу, да и сам принц не рвался к этому. Последнее объяснялось тем, что при жизни Франко Хуану Карлосу не удалось бы сделать ничего, что сразу не поведали бы каудильо, причем в самых мрачных красках. И действительно, вступив в права временного главы государства, Хуан Карлос позвонил отцу. Тот в это время плыл на яхте к южным берегам, но сразу вернулся в Эшторил. Секретные донесения об этой беседе усилили опасения Франко (чему, несомненно, способствовало и его семейство) по поводу того, что Хуан Карлос действует заодно с отцом. Девятого августа Хуан Карлос как временный глава государства председательствовал на заседании кабинета в Пардо. Когда оно закончилось, один из помощников Франко обратился к Утрере: «Я знаю, вы лояльны, поэтому хочу предупредить вас: что-то затевается. Будьте осмотрительны». Утрера заподозрил, что существует план объявить Франко недееспособным, чтобы тем самым мотивировать невозможность для него вернуться к обязанностям главы государства. Когда министры вышли в сад приветствовать выздоравливающего каудильо, маркиз де Вильяверде вел себя так, словно взял на себя роль главы семейства во всей полноте. Он грубо обошелся с Хуаном Карлосом, а со своим зятем Альфонсо держался так, будто он был главной монаршей особой. Про Вильяверде говорили, будто он ездил в местечко Марабелья консультироваться с Хироном, как лучше воспрепятствовать сползанию Ариаса к реформизму[3329].

Информацию Франко получал от Утреры Молины и домашней клики. Двадцать восьмого августа каудильо принял министра-секретаря и отправился с ним на прогулку по саду. Утрера живо поведал Франко об активных политических махинациях людей, ожидающих его смерти. Он сообщил каудильо, что Антонио Карро, Пио Кабанильяс и генеральные директора министерств, входящие в либеральную католическую группировку «Тасито», обещают столь же неприятные сюрпризы, как троянский конь, ибо надеются использовать положение о «политических ассоциациях» для создания партий и развала Движения. Утрера убеждал Франко набрать новый кабинет и передал ему полученное ранее предупреждение о том, что его хотят объявить недееспособным. Каудильо возмутился и произнес гневную тираду о неблагодарности. Затем он сказал Утре-ре, что подумывает взять на себя власть. При этом Франко добавил: «Я не диктатор, который любыми способами цепляется за власть. Но уже не первый раз Испании нужна моя жертва. Недавно я произвел безотлагательные изменения, теперь выжду разумное время и еще раз подумаю о своем решении». Потом они обсудили либеральную угрозу, и Франко, использовав фразеологию «бункера», заявил, что «армия отстоит свою победу»[3330].

Хуан Карлос председательствовал еще на одном заседании правительства – 30 августа. Чтобы подчеркнуть временный характер его главенства, заседание провели в Пасо-де-Мейрас, и снова Франко принял министров в саду. Министр внутренних дел Хосе Гарсиа Эрнандес сказал ему: «Мой генерал, пора вам облегчить свое бремя и передать штурвал в другие руки». Каудильо, пристально посмотрев на него, ответил: «Ты же знаешь, что это невозможно»[3331]. Тридцать первого августа медицинская команда решила, что Франко полностью восстановился. Проявив инициативу, он попросил врачей выпустить коммюнике (parte medico) о том, что период его восстановления завершается. Когда Хуан Карлос спросил Ненуку, собирается ли ее отец вновь возглавить государство, она ответила, что при его здоровье это совершенно исключено. Каудильо ничего не сказал принцу насчет коммюнике, но, как только его подготовили, он принял решение вернуть себе полномочия. Обрадованный Вильяверде поспешно позвонил Ариасу Наварро в Салинас, где тот проводил выходные дни, и принцу, находившемуся на Мальорке. О решении было официально объявлено 2 сентября. Столь неразумный шаг Франко, явно неспособного взять на себя груз ответственности по руководству страной, вызвал похожие на правду слухи о махинациях Вильяверде и доньи Кармен. Они оба были серьезно озабочены своим будущим[3332].

По возвращении Франко в Мадрид с ним произошел любопытный случай. Во время обычного осмотра доктор Посуэло обнаружил на маленьком пальце правой ноги каудильо большую мозоль. Удалив ее, он нашел следы абсцесса и отнес его на счет тромбофлебита, перенесенного Франко летом. Мозоль образовалась из-за дешевых тяжелых ботинок, которые обычно носил каудильо. Когда Посуэло объяснил пациенту, что с годами чувствительность кожи повышается и ему надо носить обувь полегче, Франко воспротивился. При этом он сообщил, что имеет много пар ботинок, к которым привык. Каудильо пояснил, что этими ботинками его бесплатно снабжает производитель, и, пока он к ним не привыкнет, они жмут и трут[3333]. Посуэло заметил, что, по мнению врачей, надо обувь подбирать по ноге, а не ногу по обуви. «Все бы вам с комфортом» (Ustedes son unos comodones), – проворчал Франко[3334].

Победа клики Пардо над Хуаном Карлосом, выразившаяся в том, что Франко вернулся к власти, была победой «бункера». Вскоре последовали нападки на Пио Кабанильяса, наиболее либерального министра в правительстве Ариаса. Каудильо представили подборку вырезок из испанских журналов с рекламой товаров для пляжа и для вылазок на природу, в частности, с купальниками-бикини. Все это перемежалось хорошо подобранной умеренной порнографией. Франко желали показать, что ныне публикуется в Испании. Если и шесть лет назад он поверил Карреро Бланко, будто Фрага открывает дверь марксизму и подрывает моральные устои с помощью эротики, теперь его было еще легче убедить в необходимости избавиться от Пио Кабанильяса. В представленном ему досье каудильо более всего возмутили доказательства того, что, как и Фрага с делом «Матеса», Пио Кабанильяс позволяет прессе печатать материалы об исчезнувшем оливковом масле, ибо это в конце концов дошло до суда. Говорили, будто Франко взорвался и сказал: «Что толку в том, что все считают Кабанильяса умным, если он не смог предотвратить того, чтобы имя моего брата попало в прессу? Я больше не желаю видеть Кабанильяса на заседаниях кабинета».

Двадцать четвертого октября Ариас встретился с Франко, что бывало каждую неделю, и получил распоряжение снять Кабанильяса. Из солидарности с Кабанильясом подал в отставку и Антонио Баррера де Иримо. Чтобы победа «бункера» не казалась столь очевидной, Ариас и его вице-председатель Антонио Карро предложили Франко ради сохранения баланса (к чему он всегда стремился) удалить из правительства Утреру и Франсиско Руиса Харабо. Но каудильо категорически отказался, заявив, что оба «очень лояльны»[3335].

К концу 1974 года Франко стал проявлять еще более очевидные признаки старческой деградации. Он то и дело зевал, прикрывая темными очками слезящиеся глаза. Жесты были нервные, нерешительные, он, казалось, не понимал, что происходит вокруг. Те, кто разговаривал с ним, замечали, что каудильо утратил способность логически мыслить. Время от времени он возвращался в нормальное состояние, но обычно производил впечатление человека, неспособного сосредоточиться[3336]. Однако в этот последний год жизни Франко следовал, возможно в силу политической необходимости, заведенному распорядку – к неудовольствию врачей. Он все еще питал склонность к охоте и рыбной ловле, а отчаянное желание клики Пардо и высших франкистов видеть его активным приводило к тому, что каудильо присоединялся к утомительным вылазкам, даже в ненастную погоду. Зимой 1974–1975 годов состоялось несколько таких вылазок. Охотились в местности, открытой всем ветрам, в сырую погоду, часто при нулевой или близкой к нулю температуре. Первая такая вылазка в Сьерра-Морену в январе 1975 года встревожила доктора Посуэло, ибо пришлось долго стоять, чтобы не спугнуть добычу. Посуэло опасался, что это кончится нефритом или простатитом. Франко к тому же сказал, что не может как следует стрелять, так как замерзли руки. На следующую ночь каудильо охватил сильный озноб, и Посуэло дал ему антибиотики. При анализе мочи обнаружили повышенное содержание белка и кровь – симптомы заболевания почек[3337].

С конца 1974 года состояние здоровья Франко стало быстро ухудшаться. Особенно его беспокоили зубы[3338]. В своем предновогоднем выступлении 30 декабря 1974 года каудильо выразил благодарность врачам, «полностью излечившим» его от летней болезни, и с гордостью отозвался о прочности государственных институтов, заметив, что они надежно функционировали, пока он болел[3339]. Видимо, Франко не знал о развале франкистской коалиции. Первая стычка в новом году произошла в феврале. Ариас возмутился тем, что фалангистская печать не отметила годовщину его речи 12 февраля, и велел Утрере снять редактора «Аррибы». Когда тот попытался возразить, Ариас закричал в трубку, что Утрера скоро узнает, кто в Испании хозяин. Утрера пошел к Франко и сообщил ему об этом, но слабый и напуганный каудильо посоветовал ему делать то, что велит председатель правительства, и тем самым избежать неприятностей[3340]. Утрера принес каудильо материалы, разоблачающие планы Ариаса распустить Движение, и магнитофонные записи, где тот говорил: «Франко стар. Единственный здесь крепкий человек – это я» («Aquн no hay maґs cojones que los mнos»). Когда Утрера сказал: «Ариас – предатель», Франко заплакал и пробормотал: «Да, да, Ариас предатель, но никому не говори об этом. Надо действовать осторожно»[3341]. Медикаменты, применяемые от болезни Паркинсона сделали Франко боязливым.

Министр труда Лисинио (Licinio) де ла Фуэнте, возмущенный планом Ариаса признать права на забастовку, 24 февраля подал в отставку. Наконец-то обстоятельства заставили Ариаса вступить в схватку с «бункером». Двадцать шестого февраля он посетил Франко и сказал, что заменит не только министра труда, но и других министров. Во время следующей встречи, 3 марта, каудильо воспротивился всяким изменениям. Однако Ариас, заявив, что Утрера фабрикует свидетельства против Франко, и пригрозив отставкой, запугал слабого и нервного старика. Так, каудильо разрешил перетряску кабинета, при которой и Руис Харабо, и Утрера были выведены из правительства. Фернандо Эрреро Техедор, прокурор верховного суда, занял пост министра-секретаря Движения, став новой надеждой либералов. Ариас рассчитывал, что Эрреро сумеет сделать что-нибудь из проекта о политических ассоциациях. Франко одобрил эту кандидатуру, потому что Эрреро подготовил для него серьезный доклад в связи со смертью Карреро Бланко[3342].

Ариас в значительной мере выдавал желаемое за действительное, и в его словах звучала ностальгия, когда он заявил 27 февраля 1975 года по телевидению, что те, кто испытывают сомнения, чувствуют разочарование и чей энтузиазм остыл, «пусть пойдут к дворцу Пардо и хоть издали посмотрят на свет, постоянно горящий в кабинете каудильо. Человек, посвятивший всю жизнь служению Испании, продолжает, не жалея себя, твердо стоять у штурвала и держит курс так, чтобы испанцы могли войти в спокойную гавань, чего он им и желает»[3343]. Когда 11 марта Утрера пошел в Пардо попрощаться с каудильо, там произошла сцена, символизирующая конец эры. Франко похвалил Утреру за верность, а в конце аудиенции попросил его никогда не меняться: «Такая верность, как у тебя, это не рядовое явление». Переполненный эмоциями, Утрера пообещал отстаивать свои позиции до последнего дыхания. И здесь каудильо сломался: он обнял Утреру и залился слезами. Когда Франко отпустил его, Утрера отступил на шаг, встал по стойке «смирно» и попросил разрешения попрощаться, как подобает центуриону из организации фалангистской молодежи. Подняв руку в фашистском приветствии, он выкрикнул: «Каудильо, готов к твоим приказам! Испания, вперед!» (Caudillo, a tus ordenes! Arriba Espaсa!) Взволнованный Франко поднял в ответ дрожащую руку[3344].

Франко глубоко потрясли события в Португалии. Происшедшее он считал бесцельным разрушением всего созданного Салазаром. В это время Фрага представил Ньето Антунесу проект программы политической ассоциации, которую он намеревался зарегистрировать. Ариас и другие министры полагали, что эту инициативу надо пресечь. Сам Франко, прочтя документ, саркастически спросил Ньето: «Для какой страны Фрага пишет такие проекты?»[3345]

Продолжающийся сдвиг влево в соседней стране сказался на здоровье Франко меньше, чем решимость Хасана II избавиться от последних следов испанского присутствия в Марокко. Каудильо очень расстроили события в Испанской Сахаре[3346].

Тридцать первого мая с двухдневным визитом в Испанию прибыл президент США Джеральд Форд. Его ждал куда менее восторженный прием, чем ранее Никсона или Эйзенхауэра. Это объяснялось недееспособностью Франко и тем, что политика госдепартамента переключалась с каудильо на будущее – на Хуана Карлоса. Президент Форд провел, пожалуй, больше времени с принцем, чем с Франко[3347].

Двадцать третьего июня 1975 года новый министр-секретарь Движения Фернандо Эрреро Техедор погиб в автомобильной катастрофе близ Вильякастина в провинции Вальядолид. Каудильо сообщили об этом, когда он был на корриде. На Франко этот случай произвел сильное впечатление. Он счел это знаком свыше, поэтому решил, что небо не одобряет экспериментов с политическими ассоциациями[3348]. Логически наследником Эрреро должен был стать его заместитель, амбициозный Адольфо Суарес. Однако Суарес, как и Эрреро Техедор, был слишком склонен к компромиссам с «апертуризмом». Вместо него Франко предложил опешившему Ариасу нового министра-секретаря Движения – Хосе Солиса. Этот поступок каудильо отражал существовавшее в рядах режима убеждение, что когда враг группирует силы для наступления, Франко следует окружить себя надежной старой гвардией. Клика дворца Пардо, тесно контактирующая с Хироном и Алехандро Родригесом Валькарселом, председателем кортесов, уговаривала Франко продлить полномочия данных кортесов на полгода. Клика надеялась выиграть время, необходимое, чтобы сместить Ариаса и назначить на пост премьер-министра Солиса, Родригеса Валькарсела или даже Хирона. Клика Мартинеса-Бордиу была передаточным звеном, через которое каудильо узнавал точку зрения осаждаемого со всех сторон франкизма[3349].

Франко все так же верил в свое божественное предназначение, не ведая о том, что его сторонники-ультра мечутся в панике, страшась за свое будущее[3350]. Для осуществления планов им нужен был живой Франко. Каудильо, измотанный и жаждущий отдыха, поговаривал о том, не уйти ли в отставку, а может, удалиться в монастырь, где и умереть, – именно таковы были последние дни Карла V. Франко до самого конца сопоставлял себя с великими испанскими монархами прошлого. Рассказывали, будто донья Кармен, охваченная паникой, умоляла каудильо не уходить из политики, а позднее его встревоженный зять поддерживал в нем жизнь с помощью электроники[3351]. Живой Франко был единственной надеждой «бункера». В последние месяцы «бункер» разжигал страхи и предрассудки каудильо. Попытки клики облегчались неистребимым убеждением Франко в том, что от франкмасонства исходит угроза[3352]. Пятнадцатого июля каудильо принял в Пардо делегацию «Национального братства временных лейтенантов» (Hermandad Nacional de Alfeґreces Provisionales), оплота «бункера», во главе с реакционером маркизом де ла Флоридой. Днем раньше террористы из ФРАП[3353] убили полицейского. Франко отверг весьма серьезные претензии делегации к левым: «Я считаю, что вы уделяете слишком большое внимание лаю собак. В сущности, это меньшинство, подтверждающее нашу жизнеспособность и проверяющее, достаточно ли сильно наше Отечество и может ли оно оказывать сопротивление». Однако, пользуясь воинственной фразеологией 40-х годов, каудильо призвал Флориду и его «братство» стоять насмерть, защищая завоевания Гражданской войны[3354].

Летом 1975 года развал режима ощущался во всем. Пока Франко отдыхал в Галисии, поползли слухи о том, что по возвращении он сменит Ариаса Со-лисом. На заседании кабинета в Пасо-де-Мейрас 22 августа был предложен жесткий антитеррористический закон. Его расплывчатые формулировки проецировались на все аспекты оппозиции режиму[3355]. Первыми результатами закона стали несколько процессов, запятнавших последние дни Франко. Двадцать восьмого августа военный трибунал в Бургосе приговорил к смерти двух членов ЭТА, а 19 сентября еще на одном процессе, в Барселоне, был вынесен третий смертный приговор. Между ними, 11 и 17 сентября, трибунал, заседавший на военной базе под Мадридом, приговорил к смертной казни восемь членов ФРАП. Международная волна протестов, еще более сильная, чем во время суда над Гримау, вызвала негодование Франко. Пятнадцать европейских правительств отозвали своих послов из Мадрида. В большинстве европейских стран состоялись демонстрации и произошли нападения на испанские посольства. Президент Мексики Луис Эчеверриа призвал Организацию Объединенных Наций исключить Испанию из ООН. Папа Павел VI взывал к милосердию, как и все епископы Испании. Такое же обращение направил через сына и дон Хуан. Подобные обращения пришли от правительств всего мира[3356]. Но Франко проигнорировал их.

На заседании кабинета 26 сентября, длившемся три с половиной часа, председательствовал крайне неуверенный каудильо. Тем не менее были утверждены пять смертных приговоров. Наутро следующего дня приговоренных расстреляли. Кампания международных протестов усилилась. Тон задавал Папа Павел VI. Испанское посольство в Лиссабоне было разгромлено[3357]. Если помилования после судов в Бургосе 1970 года свидетельствовали, по утверждению каудильо, о силе режима, то казни 27 сентября 1975 года ознаменовали его окончательный упадок. ЭТА представляла собой большую угрозу, чем пять лет назад, но разница между 1970 и 1975 годами состояла в том, что теперь на Франко оказывали огромное влияние крайне правые[3358].

К этому времени каудильо заметно похудел и страдал бессонницей. Первого октября 1975 года, в день тридцать девятой годовщины прихода к власти, Франко появился перед огромной толпой у Паласио-де-Ориенте. Автобусы привезли представителей Движения со всей Испании. За несколько дней до этого телевидение убеждало людей прийти. Учреждения, заводы, фабрики и магазины были закрыты в этот день официальным распоряжением, чтобы обеспечить массовость мероприятия. В это последнее свое появление на публике каудильо, усохший и сгорбленный, с явным трудом переводил дыхание, выдавая те же параноидальные клише, что и обычно. Проблемы Испании, как он заявил, – следствие «масонского левого заговора внутри политического решения, постыдно сочетающегося с коммунистическо-террористической подрывной деятельностью в обществе». Франко ушел, воздев руки кверху, глаза его были мокры[3359].

После того как 1 октября его продул холодный пронизывающий осенний ветер, у каудильо возобновилась болезнь, закончившаяся смертью. Четырнадцатого октября появился сильный насморк и другие симптомы гриппа, а первое резкое обострение случилось утром 15 октября. Франко проснулся от болей в груди и плечах: у него был сердечный приступ. Несмотря на это, он отказался изменить свой распорядок дня, провел 16 октября одиннадцать официальных встреч, а вечером смотрел фильмы[3360]. Устав делать вид, что все идет нормально, маркиз де Вильяверде уехал в первые дни болезни Франко на охоту в Сьюдад-Реал. Во время охоты он не сумел сдержать внутреннюю панику – такую же, какая охватила франкистские круги. В какой-то момент Кристобаль Мартинес-Бордиу выхватил у одного из охранников автомат и закричал: «Мы должны быть готовы! Они нападут на нас, но что касается меня…» – и он стал беспорядочно палить из автомата в скалу[3361].

Вопреки совету врачей, Франко рвался председательствовать на заседании кабинета 17 октября. Он отверг предложение министров прийти к его постели и не пожелал появиться на заседании в кресле-каталке. Встревоженные врачи уступили каудильо с тем условием, что к нему прикрепят электроды для наблюдения за работой сердца. Во время заседания один из министров рассказал о визите принца Хуана Карлоса в Ла-Манчу. Когда каудильо услышал от министра, что толпа стала скандировать «Франко! Франко! Франко!», сердце у него забилось так учащенно, что врачи в соседнем помещении подумали: это конец. Во время заседания пришло сообщение, что марокканцы совершили «зеленый марш» в Испанскую Сахару. У Франко с сердцем повторилось то же самое[3362].

В субботу 18 октября каудильо проснулся и сел за работу в своем кабинете в последний раз. Вероятно, он выражал последнюю волю и писал политическое завещание. В воскресенье 19 октября Франко присутствовал на мессе и принял причастие. В 11 часов ночи 20 октября с ним снова случился сердечный приступ. Хотя в среду 22 октября он еще смотрел фильм, с этого вечера его состояние начало резко ухудшаться. Каудильо не мог заснуть, жаловался на острую боль в плечах и в области поясницы. Произошел третий сердечный приступ. Однако Франко удалось прошептать Ариасу, что он послал Солиса специальным эмиссаром в Марокко – «заморочить голову» (gitanear) Хасану II и выиграть время. В Вашингтоне по Эй-би-си было случайно объявлено о смерти Франко[3363].

Двадцать четвертого октября каудильо перенес еще один приступ сердечной недостаточности. Обострилась зубная боль; он страдал от вздутия живота – открылось желудочное кровотечение. В субботу 25 октября его экстренно причастили. В воскресенье 26 октября, после нового внутреннего кровотечения, стали считать, что конец близок, и некоторые радиостанции начали транслировать соответствующую случаю печальную музыку. До 29 октября Франко делали постоянные переливания крови. В это время его мучили острые боли. К 30 октября появились признаки перитонита. Когда каудильо сказали о сердечных приступах и серьезных проблемах с кишечником, он произнес: «Статья одиннадцать, ввести в действие статью одиннадцать». Мартинес-Бордиу и Ариас, объединившись по воле случая, надеялись убедить Хуана Карлоса, чтобы он согласился занять пост главы государства временно. В предыдущем году принц неохотно пошел на это, но теперь отказался. Франко перестал быть главой государства. Часть прессы начала создавать имидж Хуану Карлосу и говорить о каудильо в прошедшем времени[3364].

К ночи со 2-го на 3 ноября у Франко усилилось кишечное кровотечение. Кровать, ковер и стены – все было испачкано кровью. Чтобы остановить кровотечение, двадцать четыре специалиста, наблюдавшие за Франко, приняли решение о срочной операции. Поскольку не было времени доставить каудильо в клинику, его положили на каталку и отвезли в импровизированную операционную – на посту первой помощи охраны дворца Пардо. Кровавый след тянулся по пути следования больного. В ходе трехчасовой операции, проводившейся под руководством доктора Мануэля Идальго Уэрты, врачи обнаружили язву и поврежденную артерию. Франко выжил на операционном столе, но теперь у него началась уремия[3365]. Нужен был гемодиализ, поэтому каудильо решили перевезти в хорошо оборудованную клинику. На машине военной «Скорой помощи» его доставили в больницу «Сьюдад Санитариа Ла Пас».

На третий день, поскольку уремия усиливались, в 16 часов врачи начали еще одну операцию, во время которой удалили две трети желудка[3366]. Операция длилась четыре с половиной часа. После этого Франко подключили к специальной аппаратуре. Он на короткое время пришел в сознание и сказал: «Как трудно умирать». Больницу осаждали журналисты. За фотографии умирающего диктатора предлагались огромные деньги. Доктор Посуэло с возмущением отвергал предлагаемые ему астрономические суммы. Потом секрет раскрылся: маркиз де Вильяверде вовсю пользовался фотоаппаратом доктора[3367]. Пятнадцатого ноября началось новое обширное кровотечение. Живот Франко вздулся вследствие перитонита. Рано утром началась третья операция, после которой группа Идальго Уэрты оценивала состояние больного весьма пессимистически[3368]. Обитатели дворца Пардо, несмотря на страдания каудильо, хотели во что бы то ни стало поддерживать в нем жизнь. Это отчасти объяснялось тем, что срок пребывания Алехандро Родригеса Валькарсела на посту председателя Совета по делам монархии и председателя кортесов заканчивался 26 ноября. Если бы Франко, придя в себя, продлил мандат Валькарсела, клика имела бы своего ставленника на ключевом посту и ей удалось бы добиться, чтобы Хуан Карлос назначил председателем Совета министров человека «надежного»[3369].

Франко был еще жив, и только. Он вряд ли приходил в сознание и полностью зависел от комплекса аппаратуры жизнеобеспечения. Наконец его дочь Ненука потребовала, чтобы ему дали уйти с миром. В 23.15 19 ноября трубочки, связывавшие каудильо с аппаратурой, были отсоединены по указанию Мартинеса-Бордиу. Вероятно, Франко умер вскоре после этого. Официально объявили, что это произошло в 5.25 утра 20 ноября 1975 года. Официально причинами смерти назвали эндотоксиновый бактериально-токсический шок, вызванный острым бактериальным перитонитом, почечную недостаточность, бронхопневмонию, язву желудка, тромбофлебит и болезнь Паркинсона[3370].