Двадцать третьего января 1964 года Фрага представил каудильо два документа: широкую панораму политической ситуации в стране и проистекающие из этого выводы о необходимости реформ, а также проект закона о прессе. Когда через пять дней они встретились, чтобы обсудить документы, Франко выразил сомнения в целесообразности либерализации информационной политики. Он был обеспокоен поведением свободной прессы, сделавшей недавно сенсацию из того, что епископа Калаорры застали в отеле с женщиной. На некоторое время воцарилось молчание. Потом, поняв, что Фрага достиг определенных успехов, Франко преодолел сомнения и разрешил ему представить проект закона на заседании правительства[3118].
Каудильо особенно радовался кампании, начатой Фрагой в ознаменование 25-й годовщины окончания Гражданской войны. Все города и деревни Испании были увешаны плакатами. Однако Франко глубоко раздосадовала редакционная статья официального журнала церковной иерархии «Экклесиа», посвященная той же годовщине. В ней говорилось, что мир и порядок – хорошо, но этого недостаточно. Тридцатого марта каудильо сказал по этому поводу Фраге: «Тебе надо пойти и обклеить дворец примаса своими плакатами». Тот ответил, что негоже министру туризма быть застигнутым в Толедо за актом вандализма[3119]. Празднование «двадцати пяти лет мира» официально началось с торжественного «Те Деум» в базилике Валье-де-лос-Каидоса. Церемония, а также интервью Франко в газете «А-бэ-сэ», показали, что для него все происходящее означает празднование не «двадцати пяти лет мира», а двадцатипятилетия победы[3120].
Восторженное празднование годовщины укрепило убеждение Франко в том, что его популярность безгранична. Среди мероприятий, придуманных министром информации, были передвижные выставки, представлявшие достижения каудильо, литературные награды за произведения, наилучшим образом отражающие дух эпохи Франко, а также бесчисленные статьи в прессе и телевизионные передачи. Провели и ограниченную амнистию для немногих из нескольких тысяч испанских политических узников. Празднование закончится в конце года демонстрацией апологетического фильма «Этот человек – Франко» (Franco, ese hombre). Сценарий написал Хосе Мариа Санчес Силва, а снял фильм Хосе Луис Сайнс де Эредиа. Это был искусно и почтительно сделанный фильм о «человеке, стальной дух которого обеспечил двадцать пять лет мира». Франко был представлен героем, преодолевшим всеобщий хаос, спасшим страну сначала от коммунистических орд, потом от нацистских. Со временем он превратился в благожелательного отца своего народа. Фильм имел значительный кассовый успех, но самому каудильо не понравился. «Слишком много парадов», – прокомментировал он[3121].
До премьеры фильма – кульминации официальных празднований – состоялось множество других мероприятий, в которых Франко принимал непосредственное участие. Девятого апреля на Национальном совете он дал свою интерпретацию мирной жизни, в обычном духе самовосхвалений, приписывая достигнутый экономический прогресс своей прозорливости. О социальных достижениях своего режима каудильо сказал, что они намного опережают цели папских энциклик. Он предупредил слушателей, адресуясь в сущности к Европе, об опасности заговоров и сектантства, о «тайных махинациях, подрывных действиях и власти оккультных сил». В этих словах проявилось его раздражение по поводу того, что Европа противится приему Испании в ЕЭС (во главе оппозиции стояли Голландия и Бельгия). Вопрос о Гибралтаре по-прежнему вызывал недовольство Франко Великобританией. О будущих реформах в своем кабинете он почти ничего не сказал. Распространяясь о преемственности режима после своего ухода, каудильо не сделал никаких конкретных заявлений о будущем. Он сказал: «Олицетворяемые мною силы, которые вместе пришли к власти, по самой своей природе незаменимы». Далее уже не в первый раз Франко остановился на необходимости урегулировать функции главы государства, правительства и Движения[3122].
Реформистские элементы в правительстве надеялись, что эйфория по поводу «двадцати пяти лет мира» побудит Франко обнародовать Органический закон государства и назвать своего наследника, но их ждало разочарование. Наблюдая за каудильо, читающим свою речь, Фрага поразился, как он постарел. Через неделю, когда он беседовал с Франко один на один, его ошеломило ощущение, что тот увядает[3123]. (Возможно, начали проявляться первые симптомы болезни Паркинсона, поразившей каудильо в последние годы.) Тридцатого апреля 1964 года, когда Франко вручали памятную медаль в честь «двадцати пяти лет мира», он в своем благодарственном слове сказал, что надеется присутствовать на такой же церемонии еще через двадцать пять лет[3124].
Весной 1964 года праздничное настроение померкло в связи с ростом напряженности на шахтах Астурии. Забастовки, вспыхнувшие в апреле, спровоцировало новое трудовое законодательство. Рабочие отвергли его, поскольку оно не касалось острой проблемы заболеваний силикозом. Стачка охватывала все новые шахты, и правительство применило к стачечникам жестокие репрессии. Людей увольняли, арестовывали, многие из них томились в тюрьмах до 1970 года[3125]. Восьмого мая 1964 года на заседании правительственного подкомитета по экономическим вопросам (La Comisioґn Delegada de Asuntos Econoґmicos) началась ожесточенная перепалка по проблемам политики в промышленности между министром промышленности Грегорио Лопесом Браво и министром труда Хесусом Ромео Горриа. Ромео обвинил Лопеса Браво в излишней готовности задобрить стачечников. Франко вмешался, принял сторону Лопеса Браво и недовольно сказал, что министерство труда и синдикалистская организация переполнены коммунистами[3126]. В патерналистско-параноидальном духе он поведал Пакону: «Многие горнорабочие подчиняются скрытой власти, грозящей, что примет меры против них, если они не выполнят приказа из-за рубежа – бастовать»[3127].
Алонсо Вега хотел ужесточить репрессии, но Фрага, Кастиэлья и реформисты из правительства сумели убедить Франко, что большее насилие даст результаты, противоположные желаемым[3128]. Масштабы оппозиции и необоснованность разделения испанцев на победителей и побежденных выявилась 26 апреля 1964 года, когда был арестован коммунистический активист, оказавшийся сыном министра ВВС генерала Хосе Лакалье Ларраги. Любопытно: на этот раз Франко проявил понимание, сказал Пакону, что такое случается в хороших семействах, и привел в пример случай со своим братом Рамоном. Распространились слухи, что из-за этого инцидента грядет переформирование кабинета. Франко вообще не любил менять министров, а сейчас к тому же наслаждался празднованием «двадцати пяти лет мира». Поэтому он опроверг предположения, что Лакалье выйдет в отставку[3129].
В частных беседах каудильо выражал надежду, что принц Хуан Карлос официально согласится с Законом о наследовании и поклянется как король следовать принципам Движения[3130]. Показательно, что 24 мая 1964 года, в день годовщины парада победы в Гражданской войне, принц Хуан Карлос принимал приветствия, стоя рядом с Франко. Однако, кроме намеков подобного рода, каудильо не высказывал своих планов насчет наследования. Удовольствие, испытанное им от празднования 1964 года, совсем отбило у него охоту строить планы на будущее и усилило в нем уверенность в своей незаменимости. Летом 1964 года, когда министры предлагали ему перемены, он упоминал об овациях, которыми встречали его в Севилье и Бильбао, считая их главным аргументом в свою пользу. Каудильо принял за чистую монету и срежиссированные Солисом впечатляющие встречи на футбольном стадионе Сантьяго Бернабеу в Чамартине, куда он приехал 21 июня на финал Кубка Европы.
После крупного международного фиаско в 1960 году, когда Франко запретил проведение футбольных матчей с СССР, спортивный отдел (Delegacioґn Nacional de Deportes) добился права на проведение финала Кубка 1964 года в Испании, оплатив ФИФА все расходы. В финале 21 июня играли Испания и Советский Союз. За несколько дней до матча еще не разрешились сомнения, будет ли присутствовать Франко. Опасались, как бы ему не пришлось вручать приз капитану русской команды. Высший фалангист в испанской федерации футбола даже предложил (но это было отвергнуто) подмешать советской команде допинг, чтобы оградить каудильо от такой неприятности. Появившийся на стадионе вместе с доньей Кармен, генералом Муньосом Грандесом и другими министрами каудильо был встречен хорошо отрепетированным скандированием фалангистов: «Франко! Франко! Франко!» Постепенно к ним присоединились почти все 120 тысяч болельщиков. Франко остался весьма доволен собравшимися, победой Испании – со счетом 2:1 – и словами тренера испанской команды майора Вильялонги после матча: «Мы прежде всего посвящаем эту победу каудильо, который в этот вечер почтил нас своим присутствием и вдохновил игроков». Поскольку матч и всенародные изъявления любви к каудильо видели в шестнадцати странах Европы, удовлетворение Франко имело основания. Пресса представила победу в матче как логическую кульминацию победы Франко в Гражданской войне. Такое почитание заставило каудильо еще холоднее относиться к идее реформ[3131].
Согретый народным восхищением, Франко стал значительно чувствительнее к критике из-за рубежа. Растущая волна забастовок, студенческих демонстраций и усиление брожения в регионах немедленно находили отражение на страницах европейской прессы, в частности, что особенно болезненно воспринимал каудильо, в католических изданиях. Контраст между популярностью в своем доме и критикой за рубежом конечно же укрепляли убеждение Франко в том, что подрывная деятельность в Испании – плод активности злобных зарубежных сил. Однако куда сложнее было отмахнуться от косвенной критики правления каудильо, исходящей от II Ватиканского Собора. Прежде всего, Франко, как и многие старые испанские епископы, не мог понять участников Собора. Вера каудильо в свое божественное предназначение оставалась по-прежнему незыблемой, и в этом его часто укрепляли неумеренные похвалы некоторых испанских церковных иерархов[3132]. В нем прочно укоренилось глубоко религиозное и реакционное понятие католицизма (национал-католицизма на жаргоне режима), согласно которому Гражданская война была религиозным крестовым походом. Насколько тревожило Франко меняющееся лицо Церкви, видно из его речи в кортесах 8 июля 1964 года. Наряду с выступлением каудильо в Национальном совете, прозвучавшим тремя месяцами раньше, эта речь была вызывающей попыткой показать, будто его вариант католицизма – вершина религиозной и социальной справедливости. Франко наставлял нового Папу, взявшегося обновить мировую Католическую церковь, на путь истинный, великодушно предлагая ему франкистский вариант католицизма.
Каудильо играл на том, что Церковь в долгу перед ним, и противопоставлял при этом Испанию, вернувшуюся «на путь религиозной веры», безбожным странам Востока, где Церковь страдает под гнетом коммунизма, и Западу, где процветают преступность и самоубийства. Тогда как Ватиканский Собор пытался отделить Церковь от политики, Франко восхвалял гармонию и социальный мир, якобы достигнутый при его католическом руководстве. Растущее недовольство католиков тем, что он обеспечивает мир тюрьмами, пытками, ссылками и даже казнями противников режима, а вместе с тем увеличение численности организации «Рабочее братство Католического действия» каудильо считал доказательством «прогрессирующего проникновения коммунизма в некоторые католические организации». Реформаторов режима вновь разочаровало то, что Франко заклеймил либеральную демократию и назвал ее исчерпавшей себя системой, отвергаемой массами[3133].
Осенью стало очевидно, что Франко все больше и больше теряет контакт с современным ему католицизмом. Десятого сентября на заседании правительства, проходившем в Пасо-де-Мейрас, Кастиэлья, заручившись одобрением церковных иерархов и поддержкой Фраги, представил проект положения о религиозных свободах для некатоликов. Возмущенный Карреро Бланко представил меморандум, обвиняющий Кастиэлью и Фрагу в том, что они «идут навстречу левым». Дух религиозного триумфаторства и осадный менталитет Карреро Бланко и Франко противостоял курсу на гуманистическое и плюралистическое обновление католицизма, избранному собравшимися в Риме епископами. Схватка между Карреро Бланко и Кастиэльей обнажила подспудную напряженность между так называемыми твердыми консерваторами (inmovilistas) и теми, кто хотел сделать режим более открытым (aperturistas). Фрагу удивила реакция каудильо, не принявшего никаких мер. Можно предполагать, что Франко симпатизировал Карреро, но он все же предпочел выждать и посмотреть, чем все закончится в Риме, и дать противоборствующим сторонам нейтрализовать друг друга. Между его министрами шла ожесточенная схватка, а он казался внешне невозмутимым. Трудно сказать, что думал каудильо на самом деле[3134].
Вопрос о свободе религии был лишь одним из нескольких, которые привели к осложнениям между Франко и Ватиканом. В целом новая ориентация Ватиканского Собора поражала самую сердцевину франкистского реакционного варианта католицизма (integrismo) и предвещала пересмотр церковной легитимизации режима, дающей опору каудильо с 1936 года. Эта новая ориентация стала также еще одним стимулом для оппозиции режиму в Каталонии и Стране Басков, где католики-националисты вскоре начнут утверждать, что диктаторское правление Франко противоречит учениям Церкви. Вопрос о свободе религии II Ватиканский Собор связал с требованием предоставить церкви независимость от политических структур[3135]. Восемнадцатого сентября 1964 года Собор одобрил резолюцию, призывающую государства отказаться от привилегии вмешиваться в назначение епископов. Франко категорически воспротивился обсуждению этого вопроса, использовав вызывающе лживый аргумент: он сказал, что в Испании это было традиционной привилегией королей, поэтому только король имеет право вынести подобное решение. Каудильо не желал отказываться от такого права, утверждая, что видит в нем единственную выгодную испанскому государству статью конкордата 1953 года. Он опасался и того, что папский нунций сможет назначать епископов в интересах тех общин, где им предстоит работать, и государство утратит один из инструментов укрепления национального единства.
Несмотря на такую напряженность, Франко уделял охоте все больше времени, предпочитая стрелять в куропаток и выслеживать оленей[3136]. Пресса неизменно превозносила охотничьи подвиги каудильо и его необычайную работоспособность. Однако люди, приближенные к нему, видели другое. В конце октября 1964 года Фрага встревожился: встретившись с Франко для обсуждения деловых вопросов, он обнаружил, что у того непроизвольно закрываются глаза. Несколько дней спустя каудильо вернулся с охоты сильно простуженным и заметно постаревшим. Вполне возможно, что так развивалась болезнь Паркинсона. Состояние Франко то ухудшалось, то улучшалось, однако к концу года каудильо, казалось, ожил. Болезнь изолировала его от окружающего мира. Этой изоляции способствовала также маниакальная страсть Франко и его жены к телевидению[3137]. На публичных мероприятиях он говорил все реже и короче. Исключения составляли определенные даты – такие, как открытие кортесов или предновогоднее выступление. В целом же длинные речи уходили в прошлое. Теперь каудильо не часто появлялся на публике, ибо ему становилось все труднее скрывать симптомы болезни – напряженную осанку, неуверенную походку, приоткрытый рот, отсутствующее выражение лица.
Тридцатого декабря 1964 года Франко выступил с ежегодным обращением к стране, в котором проявилась его озабоченность работой II Ватиканского Собора. До каудильо все еще не доходил смысл решений Собора. Впрочем, это не удивительно: все высшие испанские епископы, с которыми он периодически разговаривал, были такого же возраста, как и Франко, а то и еще старше[3138]. Уж если каудильо не понимал причин созыва Собора, то его интерпретация происходящего на соборе сводилась к тому, что епископы отошли от своего евангелического предназначения. С характерной для него самоуверенностью Франко назвал рекомендации Собора в социальной области самыми положительными, поскольку в них говорилось о том, чем он давно занимался[3139].
В течение 1963–1964 годов на Франко наседали со всех сторон, предлагая услуги в связи с Органическим законом. И Фрага, и Солис разработали проекты конституций. Солис пытался провести идею «политического развития», связь ее с организованным в рамках Движения общественным мнением, принявшим форму «ассоциаций»[3140]. Насущность проблемы выявилась 14 января 1965 года, когда Камило Алонсо Вега, пользуясь стародавней дружбой с Франко, затронул вопрос о наследовании. «Страна следует за вами и любит вас, – произнес он, – она скажет «да», что бы вы ни сделали. Вы должны назвать председателя правительства и определить политическую систему, которая гарантирует будущее. И другие министры думают так же, как и я, но я говорю не от их имени. И если они не говорят вам этого, то лишь потому, что не знают вас так хорошо, как я. Я помню вас еще в коротких штанишках, мы вместе играли. И если не я вам это скажу, то кто же? Возможно, непозволительно говорить вам такие вещи? Но люди обеспокоены вопросом о будущем». Франко выслушал его с улыбкой, пошутил по поводу их возраста и сообщил, что работает над Органическим законом государства. Он будет представлен «раньше, чем вы думаете»[3141].
Несмотря на ответ дону Камило, было ясно, что время Франко распланировано, как всегда, на месяцы и годы, а не на минуты и часы. Весной 1965 года в университетах Мадрида и Барселоны вспыхнули серьезные волнения. Студентов, как и их коллег в Европе, вдохновили новые течения левой мысли. Впервые за все время диктатуры на заседании кабинета 5 марта 1965 года состоялась открытая дискуссия о политических трудностях, переживаемых режимом. Мало того что Церковь стала отходить от режима, многие интеллектуалы, когда-то придерживавшиеся профранкистской ориентации, последовали той же дорогой, которой пошли Дионисио Ридруэхо и Хоакин Руис Хименес, – в оппозицию. Когда несколько университетских профессоров – среди них Энрике Тьерно Гальван, Агустин Гарсиа Кальво и Хосе Лопес Арангурен – лишились своих мест за участие в студенческих волнениях, бывший фалангист Педро Лаин (Lain) Энтральго написал Франко письмо, в котором осудил режим. Карреро Бланко на заседании кабинета 5 марта весьма неубедительно заметил, что волнения – следствие неуверенности людей в постфранкистском будущем, и предложил как можно скорее выдвинуть на обсуждение Органический закон государства. Весь кабинет поспешил поддержать Карреро. Франко пожаловался, что ему трудно найти такое решение, которое удовлетворило бы всех. На самом же деле он не желал делать определенный выбор. Тем не менее каудильо закончил дебаты словами: «Я взялся за это, и я это сделаю»[3142].
Через неделю, войдя в кабинет каудильо, Карреро Бланко застал его за работой над Органическим законом. Франко сказал ему, что не считает необходимым сохранять генеральный секретариат Движения (Secretarнa General del Movimiento) – он был распущен лишь спустя год после его смерти. В тот же день Наварро Рубио говорил с каудильо о новой конституции. В ходе беседы семидесятидвухлетний Франко сообщил ему: он предчувствует, что еще некоторое время будет править. Он также признался, что предпочел бы отложить работу над Органическим законом, ибо чем дольше он полежит, тем адекватнее окажется в будущем. И все же каудильо неохотно согласился, что у него нет другого выхода, как запустить процесс теперь же[3143]. Ведущие фигуры франкистского режима прошли через кабинет каудильо, стараясь побудить его к приготовлениям. Двадцать пятого марта 1965 года министр образования Лора Тамайо также отнес беспорядки в университетах на счет нерешенного вопроса о будущем. «Думаете, вопрос о будущем не беспокоит меня?» – спросил Франко, на что Лора Тамайо ответил: «Если каудильо умрет, не решив проблему, возникнет хаос». Франко возразил: «Нет, тогда хорошие люди выйдут на улицы». Министр растерялся: «Это будет означать еще одну гражданскую войну». Франко беззаботно заметил, что испанская Гражданская война обошлась малой ценой, чем изрядно поразил министра[3144].
Первого апреля 1965 года Франко зачитал Карреро Бланко вариант проекта Органического закона, близкий к окончательному. В тот же день у Муньоса Грандеса диагностировали рак почки. Почку удалили, и благодаря его железному организму он прожил до 1970 года, но исполнять роль гаранта преемственности франкизма уже не мог. На заседании кабинета 2 апреля, омраченном известием о болезни вице-председателя правительства, Наварро Рубио снова поднял вопрос о наследовании и его поддержали Кастиэлья и Фрага. Когда разгорелись дебаты, Фрага оказал давление на каудильо. Тот отошел от своей обычной тактики держать дистанцию, объяснил возникшие трудности и попросил предоставить ему побольше времени. Фрага продолжал наседать: «У нас нет лишнего времени, и прошу вас использовать то, чем мы располагаем». Франко взорвался: «Вы думаете, я не понимаю? Думаете, я цирковой клоун?» Каудильо раздражало, что его вынуждают торопиться. Буря миновала. Всю остальную часть заседания Франко лукаво поглядывал на министров, и это навело его друга Камило Алонсо Вегу на мысль, что проект закона уже готов[3145]. Однако, хотя на заседании правительства прозвучало обещание, через три недели Франко впал в апатию. Двадцать третьего апреля на заседании правительственного подкомитета по экономическим вопросам (La Comisioґn Delegada de Asuntos Econoґmicos) каудильо не пожелал вернуться к тому же вопросу. В этот день он казался нерешительным, не хотел заниматься конституционным вопросом и его раздражали все попытки возобновить эту тему[3146].
В июле 1965 года, после бесконечных сомнений и колебаний, Франко реформировал правительство. Когда Карреро Бланко заметил, что возникла острая необходимость в реформировании кабинета, генералиссимус ответил ему, что подождет с этим до октября. Только когда Карреро напомнил ему, что он откладывает изменения с лета 1964 года, каудильо начал изучать список новых министров, подготовленный его министром-секретарем по делам правительства. Этот кабинет был назван «последним из классических франкистских кабинетов равновесия»[3147]. На самом деле искусно сбалансировал правительство не сам Франко, это заранее сделал Карреро Бланко. С одной стороны, преобладание технократов в списке членов нового правительства можно было приписать тому, что каудильо удовлетворен их работой. С другой же стороны, значительная часть работы перепоручалась Карреро Бланко. Номинально Муньос Грандес оставался вице-председателем правительства, но его болезнь позволила Карреро ближе подойти к рычагам управления.
В конце концов была принята отставка Наварро Рубио, и его место занял самый старший по положению функционер Хуан Хосе Эспиноса Сан-Мартин[3148]. Назначение Альберто Ульястреса послом при ЕЭС свидетельствовало об особом приоритете отношений с Сообществом. На посту министра торговли Ульястреса заменил Фаустино Гарсиа Монко. Как и Эспиноса, Монко состоял в «Опус Деи». Лопес Родо остался комиссаром плана развития и приобрел к тому же пост министра без портфеля. Теперь сражения, которые Карреро Бланко вел с Солисом, предстояло проводить Лопесу Родо. По предложению Лопеса Родо, 72-летнего Хорхе Вигона сменил на посту министра общественных работ Федерико Сильва Муньос. Незаметный технократ Сильва проявит себя как активный реформатор испанской транспортной системы. Вместо Сирило Кановаса министром сельского хозяйства стал Адольфо Диас Амброна, тоже по предложению Лопеса Родо. В узких границах франкистской системы это правительство можно было считать почти аполитичным. Ньето Антунес прокомментировал его состав так: «У нового правительства есть хороший генштаб, но в нем нет людей»[3149]. Состав правительства указывал на укрепление позиций технократов, но фалангисты были далеки от того, чтобы признать свое поражение. Удивленный тем, что Франко не обсудил с ним предстоящие перемены, Ньето Антунес сказал Фраге: «Я до этого думал, что мы гораздо ближе с каудильо»[3150].
Летом, в течение которого Франко много времени уделял охоте и рыбной ловле, а именно 13 августа, на заседании правительства открылась дискуссия по предложенному Фрагой Закону о печати. До этого Фрага не раз представлял каудильо проекты закона, которые тот придирчиво критиковал. Франко оставался непреклонен в том, что свобода не должна превращаться во вседозволенность (libertinaje), наблюдаемую, по его мнению, в демократических странах. Он требовал, чтобы издатели несли ответственность за публикуемые материалы под угрозой закрытия или конфискации газет. Каудильо также перечислил сферы, которые нельзя затрагивать, в частности, Церковь и Движение. Карреро Бланко и Алонсо Вега выразили серьезные возражения по проекту, но Фрага энергично защищал его. Франко прекратил дебаты, сказав: «Я не верю в свободу прессы, но многие серьезные обстоятельства заставляют нас пойти на этот шаг». В последующие месяцы текст еще не раз обсуждался. Упорно противостояли ему Алонсо Вега и другие реакционные элементы в правительстве. Они пытались убедить Франко в том, что закон угрожает самим основам режима. Тем не менее к февралю 1966 года закон был подготовлен для представления в кортесы и формального утверждения. Франко цинично сказал Фраге по поводу закона: «Не будем слишком добродушны. Как и все прочие, давай использовать косвенные средства контроля»[3151].
С середины 1960-х годов делались попытки изобразить каудильо абсолютно здоровым. Он испытал большую радость, проведя две недели у берегов Испании, где приваживал тунца. Сочтя, что приготовлений достаточно, Франко вместе с Ньето Антунесом и Солисом вышел в море на своем «Асоре» и поймал тунца весом в 375 килограммов – европейский рекорд. Когда-то он мог преследовать кашалота днями. Макс Боррелль говорил: «Видя, как Франко преследует кита, понимаешь, как он добился успеха в политической и военной карьере. Его упорство таково, что он может преследовать кита до самой России»[3152]. Двадцатого августа 1966 года было объявлено, что каудильо поймал в Атлантике 25-тонного кита, а 7 сентября – что он загарпунил тридцать шесть китов. Летом 1968 года 76-летний Франко, как сообщалось, загарпунил 22-тон-ного кита[3153]. Легко предположить, что и команда «Асора» играла какую-то роль в этих удачах.
Несмотря на время, проведенное в охоте на китов, а также в охотничьих вылазках на козлов и оленей, Франко по-прежнему серьезно относился к своей обязанности и председательствовал на заседаниях правительства, однако не делал почти ничего, чтобы дать конкретное направление правительственной политике. Он начал принимать министров по одному, и те говорили ему, что собираются делать. Затем, когда министры собирались вместе и церемонно входили в зал заседаний, Франко делал обзор основных событий внутри страны и за рубежом с момента предыдущего заседания. По мере того как десятилетие близилось к завершению и здоровье каудильо ухудшалось, эти обзоры становились все короче и в конце концов прекратились совсем. Он все меньше вмешивался и в дела кабинета, менее внимательно контролировал ход дискуссий на заседаниях правительства. Кабинет представлял собой мини-парламент. Министры, отдавая дань уважения Франко и соблюдая приличия по отношению друг к другу, могли тем не менее относительно свободно говорить, что им вздумается. Франко редко прерывал их, особенно Алонсо Вегу и Кастиэлью. Иногда он отпускал слегка саркастические замечания в адрес Алонсо Веги. Каудильо любил подтрунивать над ним[3154]. Однажды он пригрозил поставить перед ним таймер для варки яиц, а в другой раз, когда тот закончил необычно быстро, заметил по этому случаю: «Тут несколько делегаций пришли поздравить тебя»[3155].
На заседаниях правительства каудильо лишь пассивно председательствовал, не выдвигая инициатив. Его, казалось, не трогало, что в 1965–1966 годах все более острый характер приобретали конфликты между Солисом и Ромео Горриа, с одной стороны, и Лопесом Браво и Лопесом Родо – с другой. Лопес Родо выступал за Хуана Карлоса, Солис, находясь в открытой оппозиции к нему, поддерживал притязания на постфранкистский трон Альфонсо Бурбон-Дампьерре, сына брата дона Хуана – Хаиме[3156]. Франко избегал принимать решения. Его охватила апатия, ему не хотелось будоражить министров, определивших свои позиции, и он питал сентиментальную привязанность к Фаланге. Каудильо говорил Лопесу Родо, что ему нужна Фаланга, как Папе Римскому – священнослужители[3157]. Двадцать четвертого февраля 1966 года он сделал Карреро Бланко признание, свидетельствующее о том, что его обычная нерешительность и желание уйти от проблем превратились в политическую немощь. Вот его слова: «Я готов был принять отставку министра труда и провоцировал его предложить отставку, но он так и не сделал этого. Не нравится мне его политика». В мае 1966 года Лопес Родо сообщил Франко, что пресса руководимого Солисом Движения подвергает нападкам экономическую политику правительства. Каудильо попытался вяло защитить Солиса, а затем согласился с Лопесом Родо, что ситуация неприемлемая, но так ничего и не предпринял[3158]. Доклад о политической ситуации в стране, составленный в конце сентября Хироном и переданный Пакону для Франко, подчеркивал, что хватка каудильо слабеет: «Диктатура одного человека превращается в диктатуру восемнадцати министров». В начале 60-х годов заседания кабинета продолжались по-прежнему до бесконечности, начинаясь в 10 часов утра и часто заканчиваясь поздней ночью. Однако к середине десятилетия заседания затягивались все реже, а к концу его и вовсе не выходили за пределы послеобеденного времени[3159].
Одним из многих деятелей франкистской верхушки, предлагавших идеи Органического закона, был либеральный католик Антонио Гарригес, которого в феврале 1964 года Франко направил послом при Святом Престоле в надежде, что тот сумеет повторить в Ватикане свой вашингтонский успех. В начале сентября Гарригес излагал Франко в Паласио-де-Айете в Сан-Себастьяне свои мысли о будущем. Каудильо слушал его с улыбкой, не перебивая, а когда тот закончил, спросил, знает ли он, что значит для него «Мовимьенто». Гарригес ответил отрицательно. Тогда Франко широко улыбнулся и объяснил: «Ну, это движение – как бы клака. Вы замечали, что когда собирается много народу, то нужно, чтобы несколько человек захлопали, а другие потом присоединятся к ним? Вот так приблизительно мне представляется назначение Движения»[3160]. С тех пор как Арресе привел Франко в восторг своими мертворожденными планами закрепить вечное главенство Фаланги в испанской политике, прошло десять лет, и каудильо за эти годы проделал большой путь.
На заседании кабинета 19 ноября 1965 года новый министр юстиции Антонио Ориоль говорил о том, что недавно диктаторские режимы подверглись осуждению II Ватиканского Собора, работа которого близилась к концу. Франко благодушно заметил: «Я не принимаю на свой счет упоминание о диктаторах, хотя такое заявление может создать проблемы для некоторых стран Латинской Америки»[3161]. Двадцать пятого ноября 1965 года Мануэль Фрага дал интервью газете «Таймс». В частности, он сказал, что испанцы уверены, что наследником Франко будет Хуан Карлос. Вряд ли Фрага осмелился бы сделать такое заявление без разрешения каудильо. Ведущие фалангисты ответили на это активизацией мер в поддержку второго претендента на трон – Альфонсо де Бурбон-Дампьерре[3162].
Вопрос о будущем раскалывал Совет министров. Двадцатого января 1966 года Карреро Бланко предложил Франко в качестве замены Муньоса Грандеса в должности начальника генштаба себя. Тому пора было уйти по возрасту. Приверженный стратегии технократов на установление авторитарного режима, основанного на экономическом процветании Карреро Бланко в качестве наследника Франко видел Хуана Карлоса и опасался, что Муньос Грандес предпочтет более радикальный, фалангистский вариант. Каудильо был в нерешительности, полагая, что Муньоса Грандеса смешать нельзя, иначе он станет центром притяжения недовольных фалангистов. Однако Франко заверил Карреро в том, что «тот болен и долго не протянет»[3163]. Девятого февраля инициативу Карреро Бланко подхватил Лопес Родо и сказал каудильо, что необходимо решить вопрос о наследнике. Он использовал ту же аргументацию, что и Лора Тамайо незадолго до него, утверждая: если Франко не определит планов на будущее, то после его смерти воцарится хаос. Глаза каудильо наполнились слезами, и он сказал: «Да, будет хаос, будет хаос». Но затем он посетовал на то, что претендентов слишком много и что это порождает трудности. Кроме дона Хуана и Хуана Карлоса, на трон претендовали Альфонсо де Бурбон-Дампьерре и карлист Карлос Уго де Бурбон-Парма, в пользу которого отказался от своих прав его отец дон Хавьер де Бурбон-Парма[3164]. Франко поощрял появление новых кандидатов, ибо это позволяло ему не торопиться с выбором. Однако сам он не рассматривал кандидатуру дона Хуана, считая его слишком либеральным, Хавьера и Карлоса Уго каудильо тоже отверг, убежденный в том, что иностранцы не имеют права быть королями Испании[3165].
Франко тянул с решением о наследнике отчасти и потому, что не желал смириться с мыслью о неизбежности своего ухода от власти. Он знал: как только будет названо имя наследника, активизируются оппортунисты, стремясь втереться в доверие к наследнику, а это ослабит власть каудильо. Тревожил Франко и полученный им доклад спецслужб о контактах Хуана Карлоса с прогрессивными элементами. В перспективе это означало, что, став королем, тот не воспротивится установлению многопартийной системы[3166]. Каудильо не хотел решать вопрос, пока не получит заверений Хуана Карлоса в том, что он сохранит верность принципам Движения. Это выглядит забавным, поскольку левые и Фаланга были убеждены, что высокий красивый 28-летний принц – серая посредственность и марионетка Франко. Застенчивому и сдержанному Хуану Карлосу было бы нелегко рассеять это предубеждение.
В одном каудильо не сомневался и сказал об этом Фраге в начале июня: дон Хуан исключается, поскольку он расколет фалангистские силы[3167]. Франко разгневало, что дон Хуан, уже не надеясь, что его назовут наследником, создал самый настоящий теневой кабинет, возглавленный Хосе Мариа де Ареилсой, графом де Мотрико. В октября 1964 года Ареилса, франкистский посол в Париже, ушел в отставку. Возмущение мирового сообщества, вызванное Мюнхеном и казнью Гримау, а также прохладная беседа с каудильо убедили его, что режим находится в глухом тупике. В начале 1964 года Ареилса сказал Франко о необходимости реформ, но ответом ему было ледяное молчание. Поскольку уже давно считалось, что Ареилса станет преемником Кастиэльи, его переход к монархистам сильно задел каудильо. Не вызывало сомнений, что поведение амбициозного Ареилсы точно отражает изменение политического климата[3168].
Алонсо Вега возглавил растущую в кабинете оппозицию новому Закону о печати, но Франко продолжал поддерживать Фрагу. Предполагалось отменить предварительную цензуру, возложив на журналистов и издателей ответственность за опубликованные материалы. Запрещалось критиковать Франко, Фалангу, армию и принципы режима, однако при всех ограничениях закон сулил реальные перемены, поэтому самые реакционные элементы режима опасались возможных последствий. На Фрагу оказывали давление Раймундо Фернандес Куэста и зять Франко, маркиз де Вильяверде. Последний с горечью заметил: «Ни у вас [реформистов], ни у этого человека [Франко] не хватает энергии править страной»[3169].
Весной 1966 года Муньос Грандес говорил гражданскому губернатору Авилы: «Генералиссимус забывает теперь звонить мне. Он сейчас в плохой форме, поэтому распустил людей (deja hacer damasiado), и многие грязные типы этим пользуются»[3170]. Но иногда каудильо проявлял ясность ума и редкую решимость. Девятого марта 1966 года в монастыре капуцинов в Сарриа в Барселоне был основан демократический студенческий союз. На следующий день на заседании правительства Алонсо Вега упомянул об этом, как о малозначительном событии. Франко, казалось рассеянный, внезапно прервал его и представил подробную и весьма мрачную картину событий. Он приказал Алонсо Веге немедленно отдать распоряжение, чтобы студенты покинули монастырь. Тот встал по стойке «смирно» и попросил разрешения идти. Вернулся он через двадцать минут и доложил: «Генерал, приказы исполнены, жертв с обеих сторон нет»[3171].
К этому времени Франко играл столь несущественную роль в ежедневных делах правительства, что распространились слухи о его болезни. Когда Пакон сообщил каудильо о слухах, тот сказал: «Моя единственная болезнь – это мои семьдесят три года, и этого вполне достаточно, чтобы не иметь иллюзий насчет того, что я проживу еще много лет». Не исполняя повседневных обязанностей, он держался более раскрепощенно. Здоровье его, несомненно, ухудшалось, но иногда, несмотря на старческие недуги, Франко чувствовал себя бодрым[3172]. Проведя, как обычно, отдых на рыбалке в Астурии, Франко вернулся загорелый и рассказывал о том, как подолгу сидел на берегах холодных рек Астурии[3173]. Несколько дней спустя он принимал ежегодный парад победы и простоял полтора часа под проливным дождем, бодро приветствуя проходящие колонны[3174].
Но каудильо никогда не забывал ни о своем возрасте, ни о вопросе о наследовании. Тринадцатого июня 1966 года он передал Карреро Бланко окончательный вариант Органического закона государства. После этого Франко отправился в турне по Каталонии, чтобы ослабить накал студенческих и региональных волнений. В середине июля он вернулся в Мадрид изможденным. Его уже не волновали проблемы управления страной, он думал только о летнем отпуске и продолжительном отдыхе. Условились, что текст Органического закона будет представлен кортесам в начале октября. Однако и после отдыха каудильо не проявлял никакого интереса к обсуждению закона. Он сомневался и в том, стоит ли допускать обсуждение текста в кортесах. В конечном счете закон был представлен только 22 ноября[3175]. Договорились не устраивать никаких дебатов по закону в целом. Вначале решили представить его в кортесы, а после этого – испанскому народу, без публичного анализа его достоинств и недостатков, а больше для проведения разъяснительной работы. Франко, настроенного против всяких уступок вообще, серьезно тревожили возможные последствия закона Фраги о прессе. Четвертого ноября он сказал: «Я уже сыт одним тем, что газетчики каждое утро просыпаются, спрашивая себя: а что мы будем критиковать сегодня?»[3176]
Двадцать второго ноября 1966 года каудильо, надев очки, зачитал в кортесах свою речь по случаю представления Органического закона государства. По тону она казалась прощальной, хотя Франко заявил, что не собирается уходить в отставку. В речи звучали знакомые мотивы: он говорил о своем взгляде на испанскую историю, выражал убеждение в своей провиденциальной миссии, охотно принимал поклонение, объектом которого его сделал пропагандистский аппарат. «Бог дал нам нужную силу и необходимое ясновидение» – так объяснил он истоки испанского нейтралитета во Второй мировой войне. Обозревая тридцать лет своего правления, Франко с гордостью и оттенком сострадания к себе заявил: «Все последние тридцать лет жизни я посвятил Испании. И дистанция между исходным пунктом и целью, намеченной нами, была столь огромной, что только вера и помощь Господа дали мне силы принять на себя высокую и тяжелую ответственность – управлять испанским народом. Берущий на себя такую ответственность не может рассчитывать на отдых или передышку, но должен принести себя в жертву ради выполнения этой задачи».
Желая подчеркнуть взаимосвязь своих достижений с перспективами на будущее, он обратился к слушателям со следующими словами: «Подумайте, в каком виде я получил отчизну? И вот из этой анархической и обнищавшей страны выросла Испания политического и социального порядка, на почве чего мы добились трансформации наших структур, достигли темпов развития и прогресса, доселе неведомых… Моя работа состояла в том, чтобы ночь за ночью сидеть у постели смертельно больной страны. Она умирала, ее довели до войны, разрухи и голода, и вокруг нее, словно хищные птицы, собрались великие державы». Он объяснил, почему франкизм выжил в таких тяжелых условиях. Заявив, что политические партии угрожают национальному единству, Франко предложил вместо них, как он это назвал, «легитимный контраст мнений». Новый Органический закон государства каудильо считал венцом конституционного процесса, начатого принятием Хартии труда (Fuero del Trabajo), «этой поистине Великой хартии[3177] социальной справедливости в Испании». Длинный и сложный текст зачитал затем председатель кортесов Антонио Итурменди. Без всякого обсуждения документа, состоявшего из десяти разделов, шестидесяти шести статей и множества дополнительных пунктов, каудильо затем призвал депутатов дать согласие на новый закон, что они и сделали, издав одобрительные выкрики[3178].
Кинохроника и очевидцы события свидетельствуют о резком контрасте между звонкой победной риторикой самого текста выступления и слабым голосом поникшего и постаревшего Франко. Его появление было встречено долгими аплодисментами, но он обвел зал невидящим взглядом. Сначала каудильо жестикулировал обеими руками, чтобы подчеркнуть определенные моменты, потом только правой. Он читал монотонно, опустив голову и не отрывая глаз от текста. В последние полчаса хотя Франко произносил слова внятно, но от прежнего ритма и интонации не осталось и следа[3179]. Давали знать о себе симптомы болезни Паркинсона. Ее проявления становились все более заметны, но верхушка режима даже не упоминала об этом, а испанским средствам массовой информации было велено молчать[3180].
Тремя неделями позже Франко выступил перед нацией по телевидению и радио, чтобы добиться ее поддержки на предстоящем референдуме. В соответствии с официальным лозунгом «Франко – да!» (Franco si!) каудильо считал референдум выражением доверия ему лично. Он выразил сожаление по поводу того, что кое-кто мечтает вырядиться в иностранные одежды, забывая при этом, что демократия – фикция. А враждебное отношение к его режиму за рубежом каудильо истолковал как признак восхищения. Сказав «да», считал Франко, испанцы отблагодарят его за то, что он принес свою жизнь в жертву их благополучию. Каудильо обратился ко всем поколениям: «Все вы знаете меня. Самые пожилые – еще со времен Африки, когда мы сражались за умиротворение в Марокко. Люди зрелого возраста – с тех пор, когда в обстановке хаоса Второй республики вы связали с моим капитанским постом свои надежды на защиту мира, подвергшегося угрозе. Воины крестового похода, вы никогда не сможете забыть волнующие времена, когда совместные усилия были направлены на достижение победы над коммунизмом. Те, кто страдал под игом красных, навсегда запомнят бесконечную радость освобождения. Те, кто с тех пор был верен моему курсу, стал участником победы над всеми заговорами и осадами, направленными против Испании. Те, кто прожил эти двадцать пять лет мира, вдохновляя наш народ своими песнями веры и надежды, слишком хорошо знают, как я держал свое слово».
Франко ничего не обещал в будущем, а всего лишь трогательно просил оплатить прошлые заслуги. «Я никогда не руководствовался стремлением к власти. Даже в юности на мои плечи возлагали обязанности, несоразмерные с моим возрастом и званием. Я хотел бы тогда радоваться жизни, как многие простые испанцы, но служба отечеству забирала каждый час моего времени и занимала всю мою жизнь. Я вел корабль государства тридцать лет, спасая нацию от штормов современного мира, но, несмотря ни на что, продолжаю работать в том же духе, служа отчизне, как и в ранние годы, отдавая вам все, что у меня осталось. Стоит ли говорить, что я прошу и вас, в свою очередь, оказать поддержку законам, которые созданы только для вашей пользы и для пользы нации и скоро будут представлены на референдум?»[3181]
Речь Франко была составной частью массированной кампании, организованной Фрагой (он задействовал все средства массовой информации) и направленной на обеспечение успеха референдума. С гигантских плакатов, развешанных на улицах, смотрел с сияющей улыбкой патриарх режима. Про голос «нет» писали, что это голос за Москву. В референдуме по Органическому закону 14 декабря 1966 года приняло участие 88 процентов электората. Менее двух процентов проголосовали «нет». Неизвестно, не были ли сфальсифицированы результаты референдума. Не проводилось никакого обсуждения нового закона, по существу непонятного: оппозицию запугали и заткнули ей рот. На избирательных участках стояли полицейские, люди опускали развернутые бюллетени в стеклянные урны – конвертов и кабин для голосования не предусматривалось. Порой многократно голосовали одни и те же лица. В некоторых местах власти проявили такую расторопность, что там проголосовало 120 процентов электората – это явление потом объяснили голосами «транзитных избирателей» (transeuntes). Огромная часть населения как бы превратилась в кочевников, хотя ни в одном муниципалитете не зафиксировали значительного уменьшения численности электората, чтобы объяснить этим увеличение числа избирателей в других местах[3182].
Тем не менее референдум оказался в целом победой для Франко. Одни проголосовали «да», благодарные за прошлое и удовлетворенные нынешним ростом благосостояния, другие – в надежде приблизить переход от диктатуры Франко к монархии. Франко обрадовался результатам и был особенно доволен изобретательным Фрагой, не знающим усталости.
Подготовка к передаче власти сдвинулась с места, и до начала 1967 года у каудильо не было особых дел. Достигнув семидесяти четырех лет, он временами казался тенью прежнего Франко. В кинохронике того времени особенно заметна затрудненность движений и отсутствие живости в выступлениях. Телепередачи с его участием представляли большие трудности, и целая группа телевизионных техников была в курсе дела. Министры видели, что он угасает, но предпочитали не замечать этого. В вопросе о том, что случится после смерти Франко, оставалось множество неясностей и после принятия Органического закона. Боясь потерять все, многие из верхушки режима заключали молчаливое соглашение вести себя по отношению к Франко так, словно он по-прежнему контролирует ситуацию. Каудильо значительную часть времени работал как обычно, но потом надолго становился недоступен для контактов.
Механизм управления находился в руках Карреро Бланко и Лопеса Родо. Государственный террор, особенно свирепствовавший с 1936-го по 1944 год, поверг общество в политическую апатию. Главным вопросом повседневной политики стало будущее, поэтому возникли попытки любыми средствами пробиться на те позиции, где Франко пришлось отойти на второй план. Каудильо уже не был главным игроком в той игре, которая называлась испанской политикой. Это сказалось даже в том, что все чаще появлялись фотографии, изображавшие, как он играет с внуками, охотится или ловит рыбу. Франко с неизменно скромной улыбкой теперь казался далеким и высоким. У него появился досуг. На это указывает тот факт, что в мае 1967 года он выиграл в футбольном тотализаторе миллион песет[3183] – по купону, подписанному «Франсиско Франко». В графе «адрес» было написано просто: «Пардо, Мадрид»[3184]. Такая удача, несомненно, лишний раз убедила каудильо в демократической природе его режима.
В его внешней политике появились признаки большей взвешенности – или, по крайней мере, осторожности. На заседаниях кабинета и в многочисленных беседах со своим двоюродным братом Паконом Франко начал проявлять холодный рационализм во всем, что касалось вопроса о Гибралтаре и отношений с Соединенными Штатами. Это резко контрастировало с разнузданной агрессивностью Кастиэльи и других министров. В феврале 1966 года каудильо сказал: «Британцы легко не уступят, фрукт еще не созрел, и, возможно, мы не увидим, как он упадет. Но я уверен, что однажды «скала» вернется к Испании». Восемь месяцев спустя, когда вопрос был поставлен в ООН и получил немедленный отпор в Лондоне, Франко заявил на заседании правительства, что агрессивная пропаганда являлась ошибкой и бесполезно пытаться унизить британцев. Он твердо осадил Кастиэлью, предложившего поднять воздушные шары вокруг Гибралтара на небольшой высоте, с тем чтобы помешать воздушному сообщению британцев со «скалой». Хотя резолюция Организации Объединенных Наций высказывалась за отмену колониального статуса Гибралтара, Франко утверждал: достигнуть позитивных процессов можно, лишь убедив британское общественное мнение в том, что «скала» принадлежит Испании.
Даже после плебисцита, организованного британцами в сентябре 1967 года, когда гибралтарцы почти единодушно проголосовали за то, чтобы остаться в составе Великобритании, Франко выразил твердое убеждение: агрессивная позиция только повредит Испании. Два месяца спустя он спокойно сказал: «Не следует думать, что мы где-то добьемся чего-то быстрее с помощью насилия»[3185]. На заседании кабинета в 1967 году каудильо заявил: «Не вижу смысла подставлять ножку сильному»[3186]. В конце ноября 1968 года он сказал Лопесу Родо: если Советский Союз поддержит позицию Испании по Гибралтару, то Соединенные Штаты окажут еще более активную поддержку Британии. В связи с этим Франко приказал Кастиэлье прекратить пропаганду[3187]. Однако 7 июня 1969 года с одобрения Франко границы с Гибралтаром были все же закрыты и, как он заявил, это продлится до тех пор, пока успешно не завершатся переговоры о возвращении «скалы» Испании[3188].
В марте 1967 года Солис вручил каудильо текст предложенного им Органического закона Движения (Ley Organica del Movimiento). Этот документ допускал образование «политических ассоциаций» только в рамках одной партии. В течение апреля и мая многие министры дали крайне отрицательные отзывы о предложенном законе. Алонсо Вега, Карреро Бланко, Лопес Родо, Сильва Муньос и другие предпочитали Движение в нынешнем расплывчатом виде, считая его зонтиком для всех испанцев. Это соотносилось с концепцией технократов об аполитичности и о процветающей экономике, направляемой умелыми администраторами. План Солиса представлял собой смягченный вариант схем Арресе 1956 года. Франко, убежденному, что референдум высказался в поддержку его личной власти, импонировала идея воздвигнуть конституционные преграды на пути появления политических партий, и он не отверг категорически проект Солиса[3189].
Солис и Лопес Родо ссорились из-за будущего, а у Франко быстро ухудшались взаимоотношения с Церковью. Последующие папские нунции, Антонио Рибери и Луиджи Дадальо (Dadaglio), выбирали самых прогрессивных кандидатов на вакантные епископские места. Каудильо не хотел отказываться от своей привилегии выбирать епископов из предложенного ему списка. Однако на практике он никогда не возражал против рекомендаций нунциев. За привилегию же Франко упорно держался. Отчасти потому, что был убежден в своем полукоролевском статусе, отчасти из врожденной осторожности – он не желал складывать оружия на случай, если Ватикан окончательно подпадет под масонское и коммунистическое влияние, уже ощутимое в либерализме, который проповедовал Ватикан после собора. 1967 год был в этом смысле решающим, поскольку предстояло заменить по возрастным показаниям двенадцать епископов. Этой возможности и ждал Папа Павел VI: насквозь консервативную испанскую иерархию необходимо было привести в соответствие с более прогрессивно настроенными рядовыми священнослужителями.
Антонио Гарригес обратился к каудильо с предложением в одностороннем порядке отказаться от прав, предоставленных ему по конкордату с Ватиканом. Но Франко на это не согласился. Сообщения секретной службы склонили его к мысли, что прогрессивные веяния в Церкви объясняются сексуальной распущенностью отдельных ее служителей[3190]. В этот период каудильо приписывал своим врагам все самое дурное. Испанский посол в Риме, Альфредо Санчес Белья, сообщил, что американцы финансируют социалистические партии, и это странным образом укрепило давнюю тенденцию Франко обвинять во всем международное франкмасонство. Тринадцатого марта 1967 года он сказал Пакону: «Я считаю, что вся направленная против нас деятельность в западном мире осуществляется людьми, которых субсидирует ЦРУ, чтобы создать в Испании политическую систему американского стиля – в день, когда меня не станет»[3191].
В феврале 1967 года Муньос Грандес признался Фраге, что они с Франко все больше отдаляются друг от друга: «Мы оба уже сыты по горло нашими спорами». Двадцать первого июля Франко сказал Муньосу Грандесу: «Я знаю, что вы недовольны, но не могу удерживать вас силой». Однако, приняв решение, каудильо приказал Карреро Бланко отложить публикацию сообщения об этом в Официальном бюллетене государства (Boletнn Oficial del Estado) до того времени, пока политическая элита не разъедется из Мадрида в отпуска. С Муньосом Грандесом связывали большие надежды те элементы в Фаланге, которые противились переходу к монархии, и Франко, видимо, опасался проявлений их враждебности. Технократы уповали на то, что в рамках Органического закона каудильо назначит Карреро Бланко председателем Совета министров. Однако беспредельно преданный Карреро не хотел занимать этого поста, считая, что никто не сможет исполнять эту работу лучше Франко. Два месяца каудильо ничего не предпринимал, желая, чтобы страсти улеглись. Амбициозный Фрага мечтал занять этот пост, но, поскольку каудильо не доверял ему, а Карреро Бланко – и того меньше, у него не было ни малейшего шанса. Наконец, после заседания кабинета в Сан-Себастьяне, направляясь с Карреро Бланко в машине на какое-то официальное мероприятие, Франко между прочим сказал спутнику, что тот будет заместителем председателя Совета министров. Объявление об этом появилось 21 сентября 1967 года[3192]. Это был логичный ход. Карреро Бланко верно служил каудильо с 1941 года, к тому же они придерживались одних взглядов.
Большая часть франкистов считали Карреро Бланко гарантом истинного франкизма. Однако в высших сферах режима стремление Карреро видеть наследником Франко Хуана Карлоса делало его объектом ревнивого подозрения. Распространился слух, будто в сентябре 1967 года каудильо перенес кровоизлияние в мозг, поэтому передал часть власти Карреро Бланко[3193]. Об этом не упоминают в воспоминаниях те, кто регулярно встречался с Франко. И все же, озабоченные тем, что недееспособный каудильо оказался в руках Лопеса Родо и группы членов «Опус Деи», неперестроившиеся франкисты приняли свои меры. Они опасались, что, поддерживая Хуана Карлоса, Франко откроет дорогу либеральной монархии, и уж по крайней мере такой, которая положит конец монопольным привилегиям – достоянию Фаланги-Движения. В середине 60-х годов пресса Движения развернула настоящую войну против «Опус Деи». Каудильо так комментировал это: «Единственные газеты, которые не прислушиваются к тому, что говорят их владельцы, – это газеты Движения»[3194].
Тайную борьбу вели и ближайшие к Франко лица, обитатели дворца Пар-до, придерживавшиеся правых взглядов. Они стремились к тому, чтобы все более дряхлеющий каудильо законсервировал существующую политическую систему. К ним относились Кристобаль Мартинес-Бордиу, донья Кармен и такие твердые фалангисты, как Хирон. Они имели связи с другими надежными приверженцами режима в армии, считавшими ее преторианской гвардией режима. Они, вероятно, испытывали удовлетворение оттого, что к концу 60-х большинство высших так называемых «голубых»[3195], или фалангистских, генералов (generales azules) – Альфонсо Перес Виньета (Vineta), Томас Гарсиа Ребулль, Карлос Иниеста (Iniesta) Кано и Анхель Кампано Лопес – занимали ключевые оперативные позиции. В последние годы Франко из-за болезни и лекарств завладевала то одна, то другая группа. Изначально он, разделяя взгляды Карреро Бланко – Лопеса Родо, намеревался осуществить переход к авторитарной монархии. Однако чем больше старел каудильо, тем внимательнее прислушивался к тревожным сообщениям интриганов. Его политическая энергия явно шла на убыль, он меньше интересовался прессой и тем, что делают его министры. Изолированному от жизни Франко приходилось просить Фрагу, Солиса и других министров подыскать кандидатуры на высокие посты: «Вы вращаетесь в мире и можете помочь мне. Я так долго сижу взаперти, что уже никого не знаю»[3196]. Если каудильо не уезжал на охоту, то смотрел телевизор или кино. Появление в Испании цветного телевидения еще сильнее привязало Франко к экрану[3197].
В новых кортесах, которые начали свою работу 17 ноября 1967 года, третья часть депутатов была избрана главами семейств. Это не означало особой либерализации: все депутаты были членами Фаланги, а примерно половину из них составляли высокие сотрудники госаппарата. Во всяком случае, как отметил Франко в разговоре с одним из своих министров, кортесы не обладали самостоятельностью. Только каудильо мог санкционировать принятие законов[3198]. За день до открытия работы кортесов Франко сказал Пакону, что не воспользуется этим случаем для объявления о перестановках в правительстве. Стараясь умалить значимость назначения Карреро на пост вице-председателя правительства, каудильо заявил, что «конституция», по которой в случае его смерти будет назначен премьер-министр, делает это необходимым, но, к счастью, в этом нет нужды[3199]. В своей речи на открытии кортесов он с издевкой отозвался о тех, кто желает возврата к либеральной демократии. В речи содержались намеки на возможность послаблений (apertura), но каудильо подчеркнул, что если и так, то в весьма узких границах[3200].
В день семидесятипятилетия Франко сказал кузену, что чувствует себя крепким, но не надеется дожить до девяноста лет[3201]. Его политические инстинкты приобретали склеротический характер. Возмущенный в начале 1968 года беспорядками в университетах, Франко твердо решил, что это дело рук зарубежных агитаторов, а радикальных священников назвал замаскировавшимися коммунистами[3202]. Его обрадовало, что генерал, командующий Барселонским военным округом, силой подавил выступления левых и либеральных священнослужителей и студентов университетов[3203].
О монархической газете «А-бэ-сэ» он говорил как о «враге». Его решимость не допустить прихода на трон дона Хуана базировалась не столько на неприятии нынешних взглядов претендента, сколько на тлеющем недовольстве его Лозаннским манифестом 1945 года. Отношение Франко к дону Хуану и сомнения в вопросе о монархическом наследовании обрушились в связи с празднованием 30 января 1968 года рождения Фелипе, сына Хуана Карлоса. На крестины из Ниццы прилетела королева Виктория-Евгения, вдова Альфонса XIII, мать дона Хуана и бабушка Хуана Карлоса. Франко отказался встретить ее в аэропорту Барахас. «Вы должны понять, ваше высочество, – объяснял он Хуану Карлосу, – что я не могу компрометировать государство, появившись там». На это Хуан Карлос сухо возразил ему, что в Органическом законе государства он связал будущее государства с монархией. Каудильо отказался принять дона Хуана. Франко рассердило, что несколько министров – Кастиэлья, Эспиноса Сан-Мартин и Лора Тамайо – поехали в аэропорт, не спросив у него разрешения. Он удержал от этого Алонсо Вегу. Один лишь Антонио Мариа Ориоль, министр финансов, на которого были возложены официальные обязанности по поддержанию отношений с королевским семейством, отправился в аэропорт с благословения каудильо. На церемонии крещения маленького Фелипе, где присутствовали дон Хуан и принц Хуан Карлос, Виктория-Евгения, улучив момент, сказала каудильо: «Что ж, Франко, перед вами три Бурбона. Решайте». Тот промолчал[3204].
С возрастом у Франко не возникло желания примириться с врагами. Он любил, когда его называли каудильо всех испанцев, но хотел быть вождем только «хороших» испанцев. Услышав предложение назначить калекам-ветеранам из республиканцев государственную пенсию, Франко разгневался – настолько дикой показалась ему мысль поставить «отбросы испанского общества» на одну доску с благородными людьми и героями[3205]. Четвертого июня 1968 года, узнав от Лопеса Родо об убийстве Роберта Кеннеди, каудильо проявил свою обычную предвзятость. Лопес Родо воспользовался случаем, чтобы подтолкнуть Франко к восстановлению монархии, отметив, что если подобное случилось в Соединенных Штатах в ходе предвыборной президентской кампании, то при выборах президента испанской республики тоже может найтись какой-нибудь свихнувшийся убийца. Каудильо отверг предложение Лопеса Родо, категорически заметив при этом: «В Соединенных Штатах лунатиков больше»[3206].
Двадцать девятого апреля 1968 года Папа Павел VI направил Франко письмо, призывая его отказаться от привилегии выбирать епископов из трех имен, предлагаемых папским нунцием. Папа брал на себя обязательство заранее сообщать ему имена кандидатов в епископы, чтобы Франко мог изложить свои возражения. Каудильо воспользовался своими прежними аргументами и, ответив по-византийски циничным письмом, отклонил просьбу Ватикана на том насквозь фальшивом основании, что только кортесы могут поправить нынешнюю ситуацию, а испанское общественное мнение не поддержит односторонних уступок. Этот поступок Франко еще более обострил враждебность Ватикана к его режиму[3207]. В 70-х годах Ватикан будет пользоваться двумя приемами, чтобы отстоять свои позиции. Первый заключался в том, чтобы представлять Франко лишь одного, а не трех кандидатов на вакантное епископское место. Другой способ состоял в том, что Ватикан вообще обходил этот вопрос и назначал исполняющего обязанности епископа. Считаясь формально только смотрителем епископата, такой священнослужитель не нуждался в одобрении каудильо.
Франко привели в замешательство нарастающий либерализм Католической церкви и действия отдельных епископов – например, Хосе Мариа Сирарды (Cirarda) из Сантандера, осудившего репрессии полиции. Каудильо считал, что спас Церковь, поскольку если бы в Испании пришли к власти коммунисты, они сожгли бы церкви и перебили епископов[3208]. Число епископов, все активнее поддерживающих оппозицию режиму, увеличилось. Летом 1968 года Франко отдал распоряжение своему министру юстиции Ориолю открыть в Саморе специальную тюрьму для священнослужителей. К удивлению Церкви и каудильо, там оказалось более пятидесяти священнослужителей[3209]. Следствием сдвига Церкви влево было возникновение в стане франкистской коалиции ультраправого антиклерикализма. Наиболее активными его проповедниками следует считать неонацистскую политическую группировку «Новая сила» (Fuerza Nueva) во главе с Бласом Пиньяром (Piсar) и ее вооруженные террористические отряды «Воины короля Христа» (Guerrilleros de Cristo Rey).
Франко, видимо, лишь изредка замечал, что его кабинет уже целый год пребывает в состоянии паралича из-за противостояния между фалангистами и технократами. В течение лета и осени 1968 года Карреро Бланко и Фрага побуждали каудильо обновить правительство, но он попросту не обращал на это внимания. Одиннадцатого июля Карреро Бланко написал ему длинное письмо, в котором указал, что министры не в состоянии договориться между собой. Он также обвинил Фрагу за политику, проводимую им как министром информации. Он считал, что тот подрывает общественную мораль, разрешая наводнять книжные магазины и киоски «марксистскими работами и самой разнузданной эротикой». Франко, скорее всего, не имел представления о том, что лежит на книжных полках магазинов в это время, поэтому верил в такие страшные россказни, но практически никак не реагировал на них. Прошло больше года, прежде чем произошла желаемая для Карреро Бланко перетасовка правительства, после чего он дал такой комментарий: «Как же медленно рожает этот человек»[3210].
Было очевидно, что Франко проявляет все меньше энергии и утратил представление о необходимости безотлагательных действий. В политических кругах любили рассказывать об инциденте, якобы имевшем место летом 1968 года в Сантандере. К каудильо пришел член кабинета, чтобы доложить ему о делах своего министерства, а после беседы попросил его подписать фотокарточку, где он был снят с Франко и другими министрами. Франко согласился, надел очки, взял ручку, а затем, в сомнении уставившись на министра, спросил его, кто он такой[3211]. В течение осени каудильо получил от Ориоля, Лопеса Браво и Сильвы Муньоса доклады с просьбой назначить председателя Совета министров[3212]. Пройдет еще пять лет, прежде чем он удовлетворит их просьбу. С другой стороны, Франко выступил против Солиса, который начал нападать на второй план развития Лопеса Родо, объявив его орудием американской колонизации[3213].
Антиамериканизм был одним из политических стереотипов Фаланги. В сентябре 1968 года истекал второй срок соглашения по базам, продленного в 1963 году. Соглашение можно было продлить автоматически или прекратить его действие. Последнее означало бы старт шестимесячных консультаций для подготовки нового соглашения. В июле 1968 года Кастиэлья сделал неудачный ход, потребовав помощь на сумму в миллиард долларов в обмен на разрешение американцам находиться на испанской земле. Карреро Бланко и военные министры, поддерживаемые генштабом, слишком дорожили связями с американцами, чтобы рисковать ими, поэтому выступали за автоматическое продление. Кастиэлья, Фрага, Солис и большинство других членов кабинета стояли за отмену соглашения, надеясь выторговать условия получше. Франко разделял их точку зрения, ибо стяжательство никогда не покидало его. После острых продолжительных дискуссий на заседании 24 сентября 1968 года кабинет решил прибегнуть к процедуре свертывания объектов на основании соглашения 1953 года и сделал заявление, призывающее к выводу базы ВВС США в Торрехоне под Мадридом.
Каудильо составил документ, на основе которого следовало проводить переговоры о продлении соглашения[3214]. Типичная тактика Франко – завышать цену – на сей раз оказалась крупным просчетом. Через несколько дней он получил новый протест от Муньоса Грандеса, по-прежнему начальника генштаба, заявлявшего, что без дружбы с Америкой испанские вооруженные силы беспомощны, а при этом шансы вернуть Гибралтар резко уменьшаются. Это встревожило Франко. Восемнадцатого ноября, через три дня после избрания Ричарда Никсона президентом США, каудильо принял Дина Раска и провел с ним долгие и напряженные переговоры, но не проявил особой ясности ума, ограничиваясь бесцветными односложными репликами. В этом же месяце Кастиэлья, активно поддержанный прессой Движения, выступил за вывод VI американского флота из Средиземного моря. Это привело Франко в негодование – как потому, что с ним не проконсультировались, так и потому, что шаг Кастиэльи оказался до наивности неуместным: после советского вторжения в Чехословакию антикоммунизм снова приобретал переговорную ценность. И без того подозреваемый в симпатиях к Ватикану Кастиэлья нанес непоправимый ущерб своей министерской карьере. Однако, что характерно для Франко, он отложит на целый год акцию против Кастиэльи[3215].
После недавней войны во Вьетнаме сенат США проявлял все большее недовольство американской заангажированностью в Испании, а уж тем более ее усилением. Поэтому, когда Ричард Никсон принял в начале 1969 года бразды правления, Франко обязал Кастиэлью согласиться в принципе на пятилетнее продление соглашения по базам и снизить испанскую цену до 300 миллионов долларов. Однако в сенате нарастала оппозиция всякой сделке с Франко. Ее возглавляли сенаторы Фулбрайт и Саймингтон (Symington). Испанцам не хотелось предупреждать американцев о том, чтобы они покинули базы, поэтому Кастиэлье пришлось объявить 26 марта о «согласии в принципе» и тем самым создать условия для продолжения переговоров. В мае оппозиция в сенате во главе с сенатором Фулбрайтом развила активную деятельность, и Кастиэлья представил пересмотренное предложение – продлить соглашение на год за 50 миллионов долларов военной помощи и кредит в 25 миллионов на военные закупки. Благодаря этому удалось избежать полного разрыва испано-американских отношений[3216].
В предновогоднем выступлении Франко 30 декабря 1968 года почти не было упоминаний об этой проблеме. Он осудил беспорядки в университетах, но в целом проявил спокойствие и удовлетворение[3217]. Хотя каудильо выказывал намерение оставаться у власти, годы брали свое. Заседания кабинета проходили теперь раз в две недели, чередуясь с заседаниями правительственного подкомитета по экономическим вопросам (La Comisioґn Delegada de Asuntos Econoґmicos). Министры регулярно выходили из зала заседаний – то покурить, то в туалет, но Франко оставался на месте[3218]. Впервые он покинул зал 6 декабря 1968 года, и все восприняли это как серьезный признак ухудшения его здоровья. Франко снова покинул зал заседания 5 января 1969 года[3219]. В последние шесть лет правления Франко его отсутствие стало обычным.
К осени 1968 года каудильо в основном преодолел сомнения, связанные с вопросом о наследовании[3220]. Двадцатого декабря 1968 года он приказал выдворить из Испании карлистского претендента дона Уго-Карлосу де Бурбона-Парма в отместку за его политические махинации. Вскоре после этого Хуан Карлос укрепил свои позиции. Восьмого января 1969 года принц дал интервью официальному агентству ЭФЭ и заявил о своей твердой приверженности идее установления монархии, а не восстановления ее. Проект этого заявления подготовил Фрага. Франко обрадовала подчеркнутая лояльность принца ему и Движению, что отразилось в его беседах с Фрагой и Лопесом Родо в тот же день. Когда Фрага вышел из кабинета Франко, Лопес Родо коротко заметил ему: «Безупречное преступление». Войдя в кабинет, Лопес Родо сказал каудильо: «Принц сжег корабли. Теперь не хватает одного – решения вашего превосходительства». Пятнадцатого января Франко почти пообещал Хуану Карлосу до конца года называть его наследником. Каудильо сказал: «Вам не следует беспокоиться, ваше высочество. Не позволяйте теперь ничему сбить вас с пути. Все сделано». Хуан Карлос ответил ему: «Будьте спокойны, мой генерал, меня многому научили ваши качества галисийца (galleguismo)». Оба рассмеялись, и Франко сделал принцу комплимент: «Это очень похвально со стороны вашего высочества»[3221].
Между тем возбуждение в университетах достигало своего пика, и Алонсо Вега при поддержке Карреро Бланко, Ньето Антунеса и Солиса предложил на заседании кабинета 24 января 1969 года ввести чрезвычайное положение. Такие перегибы были характерны для почти восьмидесятилетнего патриарха кабинета, прозванного студентами Доном Камуло. Он и в самом деле был упрям, как мул. Когда Франко поддержал предложение, все члены кабинета поспешили выразить согласие, что свидетельствовало о политическом банкротстве правительства. В узком кругу Лопес Родо, Сильва Муньос и другие технократы высмеивали эту меру, хотя не выступили против нее на заседании кабинета. Через пять дней после принятия решения Сильва написал Лопесу Родо записку: «Не надо быть провидцем, чтобы предсказать провал репрессий». Другие считали, что это все равно как «стрелять из пушек по воробьям»[3222]. Однако Лопеса Родо тревожила не столько абсурдность действий динозавров режима, пытавшихся введением чрезвычайного положения искоренить последствия социальных перемен, сколько опасение, что Франко снова начнет тянуть с объявлением Хуана Карлоса преемником.
На встрече кабинета 21 марта 1969 года Алонсо Вега, получивший соответствующие наставления от Лопеса Родо, призвал отменить чрезвычайное положение. Солис выступил против, полагая, что, пока существует чрезвычайное положение, наследник не будет назван. Технократы пустили в ход аргумент, что режим не должен приближаться к своему тридцатилетию в таких условиях. Фрага ратовал за отмену, утверждая, что чрезвычайное положение нанесет большой урон туризму. Франко закончил дебаты словами: «Раз министр внутренних дел просит, чрезвычайное положение должно быть отменено». Помня о том, как в августе 1968 года совершенно неожиданно случился припадок с Оливейрой Салазаром, технократы настаивали, чтобы каудильо принял решение о наследнике, пока он дееспособен. Седьмого мая Фрага завел с Франко разговор о его возрасте и нарастающем политическом вакууме. Каудильо вежливо выслушал его, ничего не сказал, а затем на десять дней уехал в Астурию ловить семгу[3223].
Прежде чем отправиться 7 мая на рыбную ловлю, Франко получил от Карреро Бланко длинный доклад о политической ситуации в стране. В нем был затронут целый ряд проблем, в частности, попытки Солиса и других из Движения создать независимый центр силы на основе нового закона о синдикатах, который Карреро сравнил с предложениями Арресе 1956 года. Он рекомендовал положить этот закон на полку. В связи с отношениями с Церковью Карреро Бланко ополчился на Кастиэлью, считая, что тот больше защищает интересы Ватикана, чем Испании, а также поставил ему в вину неумелое ведение переговоров с Вашингтоном. Он остановился и на том, что угроза со стороны баскской сепаратистской революционной организации ЭТА («Euzkadi ta Askatasuna» – «Родина и свобода») нарастает. Карреро Бланко подчеркнул, что искоренение ЭТА требует большой тонкости, чтобы операции против нее не затронули отношения со Страной Басков и Церковью. В конце он деликатно призвал каудильо успокоить испанский народ и назвать наследника[3224]. Последующие месяцы покажут, как сильно Франко стал полагаться на Карреро. Закон о синдикатах будет заблокирован. Как только сделка с Соединенными Штатами будет заключена, Кастиэлью снимут. В значительной степени из-за неосведомленности Франко борьбу против ЭТА возложили на жестких военачальников, и скоро пессимистические прогнозы Карреро начнут сбываться.
28 мая, в канун своего 80-летия, Камило Алонсо Вега долго беседовал с Франко. Он попросил освободить его от обязанностей министра внутренних дел, напомнив при этом каудильо о необходимости решить вопрос с наследованием в пользу Хуана Карлоса. Он заметил также, что каудильо пора уйти на заслуженный отдых и назначить на пост председателя правительства Карреро Бланко. Франко не ответил ничего определенного, но на следующий день сказал Карреро Бланко, что еще до лета назовет Хуана Карлоса наследником[3225]. Затем под давлением фалангистов, которые возражали против этого, каудильо опять испытал сомнения, ибо опасался потерять своих верных приверженцев, в чем и признался Карреро Бланко. Поскольку министры-технократы проявляли все большее беспокойство, Франко 26 июня сказал Карреро Бланко, что сделает объявление о наследнике до 18 июля. Однако когда 30 июня Антонио Итурменди, председатель кортесов, спросил каудильо о дате церемонии, тот ответил неопределенно: «Это произойдет до лета или после». Тем не менее он назначил 17 июля днем объявления своего решения.
Хуану Карлосу, собиравшемуся к отцу в Португалию, Франко сообщил эту новость лишь по его возвращении, 12 июля. Когда Хуан Карлос спросил каудильо, почему он не известил его об этом до поездки, тот лукаво ответил: «Потому что мне пришлось бы взять с вас слово не раскрывать секрета и, если бы ваш отец спросил вас, вам пришлось бы солгать. А я предпочел бы, чтобы вы не лгали отцу». На самом деле продуманная хитрость Франко привела к размолвке между отцом и сыном, а этого, по крайней мере в политическом плане, каудильо добивался еще с момента первого соглашения на «Асоре», в котором речь шла о том, что принц получит образование в Испании. Поскольку Хуан Карлос не сообщил отцу, что будет объявлен принцем Испании (Prнncipe de Espaсa), дон Хуан счел, что сын предал его. После этого отношения между ними стали напряженными[3226]. Франко написал письмо дону Хуану и попросил его рассматривать назначение сына как «коронацию политического развития режима». Дон Хуан с достоинством отверг попытку связать его имя с тем, что происходит. Выразив убеждение в том, что монарх должен быть королем всех испанцев, стоять выше группировок и партий, опираться на народную поддержку и сохранять верность идее личных и коллективных свобод, он тем самым осудил монархию, напрямую связанную с диктатурой[3227].
Сияющий Франко объявил о своем решении на заседании Совета министров 21 июля 1969 года. Он сказал: «Годы идут. Мне семьдесят шесть, скоро будет семьдесят семь. Моя жизнь – в руках Божьих. Надо смотреть правде в глаза». Реакцию дона Хуана он расценил как доказательство его несоответствия роли франкистского монарха. Твердые фалангисты – противники назначения Хуана Карлоса – попытались дать последний бой, чтобы предотвратить его номинацию. Солис предложил с этой целью тайное голосование кортесов. Он надеялся, используя свое влияние в Движении, добиться неблагоприятного для Хуана Карлоса голосования. В таком случае Франко, возможно, счел бы, что как наследник Хуан Карлос неадекватен провиденциальной личности самого каудильо. Однако Франко, поддержанный Карреро Бланко, Алонсо Вегой и технократами, отверг предложение Солиса. Он пожелал своими глазами видеть, как голосует каждый депутат[3228].
Присвоив Хуану Карлосу титул принца Испании, а не принца Астурии, традиционного для наследника трона, Франко намеревался нарушить преемственность и легитимность линии Бурбонов. Новая монархия будет его, и только его. Это понял дон Хуан, который обязал сына вернуть эмблему (placa) принца Астурийского[3229]. На другой день, выступая в кортесах, Франко с издевкой говорил о тех, кто «спекулирует на кризисе сегодняшнего дня», когда у него на все не хватает рук, и с гордостью отозвался о точности регламентации, разработанной для процесса передачи власти[3230]. Депутаты, несомненно, испытывали облегчение оттого, что их сомнения развеялись, поэтому то и дело прерывали речь Франко овациями, а в конце все встали и начали скандировать «Франко! Франко! Франко!» Принц принес присягу на верность принципам Движения. Перед этим его советник Торквато Фернандес Миранда конфиденциально сообщил ему, что клятва не препятствует будущему процессу демократических реформ[3231].
Франко явно питал веру в Хуана Карлоса и за несколько лет полюбил его и проникся к нему уважением. Эту веру не разделяли ни левая оппозиция, ни многие из фалангистского крыла режима. В конце 70-х и сам Хуан Карлос сомневался, что оправдает надежды каудильо. Несмотря на поддержку со стороны Лопеса Браво и Карреро Бланко, он вел себя крайне сдержанно, меланхолично и производил впечатление «гостя, не уверенного в том, предложат ли ему остаться на обед». В частных беседах и публичных выступлениях Франко недвусмысленно давал понять: он ждет, что наследник продолжит его дело, однако сам никогда не делал определенных указаний Хуану Карлосу. Он в свое время обязал принца отдать должное внимание трем родам войск, университету и финансовым ведомствам, но не пичкал его политическими доктринами. Когда Хуан Карлос советовался с Франко, тот отвечал: «Какой смысл спрашивать у меня? Вы все равно не сможете управлять, как я». Понимая, что Хуану Карлосу придется столкнуться с проблемами, которых он, каудильо, не мог предвидеть, Франко полагался на него и считал разумным предоставить ему свободу действий[3232]. Вероятно, принц, научившись у своего наставника не раскрывать карты, все же строил планы провести каудильо и после его смерти начать переход к демократии.