Поняв, что умирает, Франко написал политическое завещание испанскому народу. Его со слезами на глазах зачитал в 10 часов утра 20 ноября по телевидению Карлос Ариас Наварро. Назвав себя «верным сыном Церкви», который «хотел жить и умереть как католик», каудильо продолжал: «Я прошу прощения у всех, кто объявлял себя моими врагами, как и сам всем сердцем прощаю их, даже если никогда их таковыми не считал. Я верю, что у меня не было иных врагов, кроме врагов Испании». Франко предупреждал: «Не забывайте, что враги Испании и христианской цивилизации не дремлют»[3371].

Когда сообщение о смерти каудильо дошло до всех уголков Испании, одни опечалились, а другие обрадовались. У галантерейщиков и разносчиков черные галстуки и нарукавные черные повязки шли нарасхват, однако рассказывали, что на улицах некоторых баскских городов люди танцевали. Писатель Мануэль Васкес Монтальбан передал атмосферу того времени в Барселоне: «В течение дня 20 ноября 1975 года город наводнили молчаливые прохожие. В их глазах отражались стены. Горло этих людей пересыхало от благоразумного молчания. По всей улице Рамбла – вверх и вниз. Как всегда. Служба безопасности, полиция и члены полувоенных организаций присматривали за молчаливой демонстрацией, а шестым чувством они слышали «Оду к радости», напеваемую затаившейся душой «Розы пламени», осторожной душой города вдов, мудрой душой оккупированного города [Барселоны]. На фоне неба над горами Кольсерола взлетали в осенний сумрак пробки шампанского. Но никто не слышал их звуков. В конце концов, Барселона – город, обученный хорошим манерам. Молчаливый и в радости, и в печали»[3372].

Тело Франко лежало на постаменте в Колонном зале (Sala de Columnas) Паласио-де-Ориенте. В течение пятидесяти часов зал был открыт для публики. Очередь выстроилась длиной в несколько километров. От 300 до 500 тысяч людей шли к гробу каудильо, и вовсе не затем, чтобы убедиться в его смерти[3373]. Еще за несколько дней до этого события служащие мемориала в Валье-де-лос-Каидос начали искать монументальный камень, похожий на тот, что лежал на могиле Хосе Антонио Примо де Риверы. Когда такой наконец нашли, понадобилось несколько дней подготовки, чтобы овладеть искусством перемещать эту невероятную тяжесть со сноровкой, приличествующей похоронной церемонии. Двадцать третьего ноября, когда похоронный кортеж находился на пути между Мадридом и Куэльгамурос, один из приехавших на похороны упал в могилу и потерял сознание. Стоило большого труда извлечь его оттуда, чтобы отправить в больницу. В час дня кортеж прибыл к базилике. Гроб несли маркиз де Вильяверде, его сын Франсиско Франко Мартинес-Бордиу, Альфонсо де Бурбон и представители армии, флота и авиации[3374]. Ни один значительный глава государства, кроме почитателя Франко чилийского диктатора генерала Аугусто Пиночета, на похороны не явился.

Хуан Карлос не побуждал донью Кармен покинуть дворец Пардо, и она прожила там еще два с половиной месяца. Каждое утро личный штандарт (guion) Франко поднимался на флагштоке; спускали его по вечерам. Рота солдат продолжала выполнять обязанности почетного караула. Драгоценности, предметы старины, картины и гобелены были упакованы, погружены вместе с бумагами каудильо на грузовики и развезены по фамильным владениям в Испании. Кое-что ради безопасности было отправлено морем за границу[3375][3376]. В 6 часов 10 минут холодного вечера 31 января 1976 года заплаканная донья Кармен в последний раз вышла из дворца Пардо. Обойдя под звуки военного оркестра строй почетного караула, она в сопровождении маркиза де Вильяверде и нескольких экс-министров из числа ультра, среди которых были Хирон и Утрера Молина, покинула Пардо. Группы ультра стояли вдоль дороги возле дворца, скандировали «Франко! Франко! Франко!» и пели фалангистский гимн «Cara al sol».

Донья Кармен переехала в Мадрид и остановилась у своей дочери и зятя в принадлежавшем той доме на Эрманос, 8, пока в 1978 году вдове каудильо не подготовили квартиру в этом же доме. И после смерти Франко семейство оставалось весьма богатым[3377]. В дополнение к накопленному донья Кармен получила от государства щедрую пенсию[3378]. Поначалу она посещала собрания ультраправых, посвященные памяти ее мужа, но потом перестала ходить на них, замкнулась в себе и не подавала голоса[3379]. Напротив, Ненука и ее муж продолжали вместе с Хироном и Бласом Пиньяром посещать ностальгические манифестации на Пласа-де-Ориенте[3380].

Лишившись особых привилегий, семейство попало под огонь прессы. С членами семьи произошло также несколько необъяснимых несчастных случаев. В прессе начались дискуссии о том, кому принадлежат бумаги Франко – семье или государству. Пока решался вопрос, огромное собрание документов государственной важности, накопившихся за тридцать девять лет, личные записи и секретные донесения, а также картины кисти каудильо погибли, как было объявлено, в результате загадочного сильного пожара в Пасо-де-Мейрас 18 февраля 1978 года. Сказочные сокровища античности и произведений искусства, спасенные от огня пожарными, породили разговор о том, сколько из всего этого принадлежало Национальному наследию (Patrimonio Nacional). Через два месяца, 25 апреля 1978 года, некоторые из принадлежащих семье Франко вещей были похищены при ограблении в Вальдефуэнтесе[3381]. Затем, 12 июля 1979 года, донья Кармен и маркиз де Вильяверде едва избежали гибели, когда возник пожар в сарагосском отеле «Корона де Арагон». Вместе со многими другими известными франкистами они остановились в отеле, чтобы посетить церемонию окончания курсантами военной академии и присвоения им офицерских званий. Среди кадетов был и сын Вильяверде – Кристобаль Мартинес-Бордиу Франко. Семейство надеялось, что Кристобаль-младший пойдет по стопам деда, но их надежды не оправдались: вскоре после окончания академии он заявил, что военная жизнь не по нем, и оставил армию.

Семейство Мартинес-Бордиу было вовлечено и в ряд скандалов. В 1979 году Мария дель Кармен Мартинес-Бордиу, герцогиня Кадисская, бросила своего мужа Альфонсо де Бурбона-Дампьерре и двух детей и ушла к парижскому торговцу предметами старины Жану Мари Росси. Ее старший сын Франсиско погиб в автомобильной катастрофе в 1984 году, после чего состоялся суд над Альфонсо де Бурбоном, которого приговорили к небольшому сроку тюремного заключения за превышение скорости. Он пытался предъявить претензии на французский трон, но в 1989 году погиб при странных обстоятельствах, катаясь на лыжах[3382].

Через пять лет после смерти Франко процветающее имение Вальдефуэнтес пришло в упадок. Им управлял старший внук каудильо, Франсиско Франко Мартинес-Бордиу. Там начали демонстрировать фильмы ужасов и порнографию. Попытка Франко сделать состояние в Латинской Америке не удалась. В Чили его обвинили в мошенничестве[3383]. Мать Франсиско, Ненука, также стала объектом пристального внимания прессы. Седьмого апреля 1978 года ее, теперь герцогиню де Франко, которая путешествовала под именем сеньоры Мартинес, остановили на границе. Она пыталась вывести из страны несколько золотых монет – якобы для того, чтобы заказать в Швейцарии особые часы[3384].

Упадок семейства Франко был предсказуем. Гораздо поразительнее был заговор молчания, окруживший судьбу диктатуры после смерти каудильо. С невысказанного национального согласия режим был предан забвению. Каудильо потратил много лишнего времени в течение последних пятнадцати лет, чтобы увековечить франкизм после своей смерти, но это ему не удалось. Коллективно отвергнув его планы, широкие круги испанцев начали сотрудничать в рамках так называемого «пакта забвения» (pacto del olvido). Ради бескровного перехода к демократии жертвы репрессий отказывались от намерения мстить и сводить счеты. К исполнителям приговоров, мучителям, тюремщикам, доносчикам, а также людям из ближайшего окружения Франко, обогатившимся за годы диктатуры, не применяли никаких административных мер. Соответственно с этим многие наиболее умеренные и дальновидные сторонники Франко забыли о своем прошлом, некоторые приняли искреннее участие в установлении демократического согласия. Другие сфабриковали себе автобиографии – «людей с демократическим прошлым» (demoґcratas de toda la vida).

Хотя стремление к реваншу держалось под контролем, это вовсе не означало, что самого Франко оставили в покое. В первые же годы после его смерти начался издательский бум, подпитывавшийся неутоленным интересом нации к слухам и сплетням о жизни человека, прежде окутанной ложью низкопоклонников. К разочарованию нераскаявшихся франкистов, мемуары тех, кто знал Франко, имели отнюдь не наставительный характер. Сестра каудильо Пилар, двоюродный брат Пакон, племянница Пилар Хараис, внук Кристобаль, вдова брата Рамона, свояк Рамон Серрано Суньер, врачи Рамон Сориано, Висенте Хиль, Висенте Посуэло, экс-министры Педро Сайнс Родригес, Мануэль Фрага, Лауреано Лопес Родо, Хосе Мариа де Ареилса, Хосе Утрера Молина и многие другие написали весьма удачные книги. Желая того или нет, они изобразили удивительную личностную посредственность этого «сфинкса без загадки»[3385].

Однако куда неожиданнее этих откровений была та решительность, с какой испанцы выбрали демократию и отвергли планы каудильо о будущем Испании. Это и стало наиболее выразительным ответом на вопрос о месте Франко в истории. Хотя такое отношение не означает, что каудильо ничего не добился, но оно указывает на сектантский, сугубо личный характер его триумфов. Он и его сторонники не видели различия между благом Испании и благом Франко. Каудильо всегда без колебаний отождествлял себя с Испанией и говорил об Испании, оценивая ее со своих односторонних позиций. Десятилетиями он высмеивал дона Хуана за его патриотическое желание быть королем всех испанцев и до своего смертного часа мстительно пытался сохранить разделение испанцев на победителей и побежденных. Испания, как определял ее Франко, то есть страна, выигравшая Гражданскую войну, и послевоенная Испания, державшаяся на репрессивном аппарате, – такая Испания фактически перестала существовать к 1975 году. Широкая социальная и экономическая революция началась с конца 50-х годов, и весь этот период Франко был скорее символическим, чем действующим лидером, и все более отрывался от реальности. Для большинства людей, родившихся после Гражданской войны, не представляло особых трудностей предать забвению франкистскую Испанию.

Каудильо будут помнить прежде всего по тому, как жестоко он вел националистскую войну с 1936-го по 1939 год, и по той решимости, с какой он проводил систематическое уничтожение своих врагов слева, и, кроме того, по тому, как долго он прожил после всех этих событий. Его отличительными чертами были инстинктивная хитрость и неколебимое хладнокровие, с которыми он инициировал соперничество между различными силами внутри режима и легко справлялся с брошенными ему вызовами со стороны этих сил – начиная с Серрано Суньера и кончая доном Хуаном, натурами более цельными и интеллектуально превосходящими его. Франко достиг вершин не потому, что облагодетельствовал нацию, а благодаря умению манипулировать властью и преследовать собственную выгоду. Сальвадор Мадариага писал: «Высший интерес Франко – сам Франко. Высший интерес де Голля – Франция»[3386].

Испанские правящие классы в 1936 году отказались от власти в пользу Франко и других генералов так же, как их итальянские собратья поступили по отношению к Муссолини и фашистам в 1922 году, а германские правящие классы – по отношению к Гитлеру и нацистам в 1933 году. Все они испытывали убеждение, что вернут себе власть, как только будет подавлено недовольство рабочего класса, бросившего вызов существующей системе. Франко, с его пиететом к буржуазии, аристократии и короне, казался надежным выбором. Верили в то, что он восстановит монархию при первой же возможности. Однако в течение тридцати девяти лет после прихода к временной власти на период войны он препятствовал осуществлению прав законного наследника и сумел удержаться у власти. Это свидетельствует о его выдающемся политическом мастерстве.

То же мастерство он проявил по отношению к членам своей политической коалиции. Против врагов он безжалостно применял государственный террор, и эхо его отзывалось в течение последующих десятилетий, когда масштабы террора значительно сократились. Это было своего рода политической инвестицией, банком террора (bankable terror), который ускорил процесс деполитизации Испании, поверг массы испанцев в политическую апатию. Франко руководил этим процессом как бы на расстоянии. Рассказывают, что однажды генерал Алонсо Вега, друг каудильо, спросил его о судьбе старого товарища по войне в Марокко, Франко ответил: «Его расстреляли националисты» (Le fusilaron los nacionales) – как если бы сам не имел к этому никакого отношения[3387]. Тем не менее в своих речах он не делал тайны из того, что убежден в необходимости кровавых жертвоприношений. Поскольку же Франко был высшей властью в системе военной юстиции, он, несомненно, знал о казнях и даже утверждал смертные приговоры.

Франко считал, что вершит суд Соломона, – так же как во многих случаях отрицал, что является диктатором. В марте 1947 года он сказал Эдварду Ноблафу (Knoblaugh) из «Интернэшнл ньюс сервис», что в Испании нет никакой диктатуры: «Я не волен, как полагают за границей, делать, что мне хочется». А в июне 1958 года каудильо уверял французского журналиста: «Писать обо мне как о диктаторе просто наивно»[3388]. Считая себя спасителем Испании, любимым всеми, кроме злобных агентов оккультных сил, Франко, вероятно, вполне искренне был о себе самого высокого мнения. Он верил в то, что однопартийное государство, цензура, лагеря и аппарат террора отчасти возмещаются его снисходительностью к министрам. Он и в самом деле позволял им свободно разглагольствовать на заседаниях кабинета, хотя на самом деле это означало лишь то, что Франко был никудышным председателем. Он предоставлял своим подчиненным значительную свободу действий, что позволяло ему выглядеть менее деспотичным, а вместе с тем было и эффективным средством абсолютного контроля. Те, кто оказывались замешанными в коррупции или репрессиях, попадали в еще большую зависимость от него.

Франко не считал себя диктатором, и это характерно для его некритического отношения к себе. Маски, за которыми он скрывал свое истинное лицо – храбрый герой африканских пустынь, Сид XX века в период Гражданской войны, будущий глава империи в начале 40-х годов, командир осажденного гарнизона под названием Испания в конце 40-х, – создавали ему лестный имидж и наделяли такой верой в себя, что он уже не испытывал разочарований. После триумфа на международной арене в 1953 году и до последних дней жизни каудильо носил маску добродетельного и любимого испанцами патриарха. В эту личину он верил так же непреложно, как и во все другие. Отчасти эта вера основывалась на том, что была необходима его почитателям и приверженцам. Однако Франко управлял не только с помощью репрессий – он пользовался значительной поддержкой в народе. Многие из корыстных, религиозных или идеологических соображений активно проявляли свои симпатии к делу националистов в период Гражданской войны между 1936 и 1939 годами. Пассивно поддерживали Франко и те, кого политические репрессии, контролируемые средства массовой информации, отвратительная система просвещения и образования привели в состояние политической апатии. Наконец с конца 50-х годов каудильо начали поддерживать и те, кто был доволен повышением уровня жизни.

Что же касается экономического бума, который пропагандисты назойливо представляли как величайшее достижение Франко, то он сам почти не имел к нему отношения, равно как и к нейтралитету во время войны. Осуществление им руководства экономической сферой – даже если судить только по его стандартам и целям – было плачевным. В период Гражданской войны и до конца 50-х годов каудильо, безмерно гордившийся своей экономической компетентностью, цеплялся за фашистскую концепцию автаркической экономики при государственном контроле – и не в последнюю очередь потому, что идея командной экономики полностью отвечала его военному менталитету. В октябре 1939 года его жесткий автаркический план национального восстановления привел к катастрофическим последствиям, ибо в это же время Франко отказался от британских и американских кредитов. А именно в этот период Испания испытывала крайний дефицит в продуктах и сырье. Политика каудильо привела к неисчислимым трудностям. Разгул черного рынка и коррупции оставались специфическими чертами испанской экономики вплоть до конца 50-х годов. Будь Франко великодушен и патриотичен, он позволил бы Хуану де Бурбону занять трон в 1945 году. Тогда в Испании установилась бы конституционная монархия и страна успела бы воспользоваться благами плана Маршалла и, войдя в НАТО и ЕЭС, извлекла бы из этого значительные преимущества. Франко же остался у власти, а ответственность за катастрофические последствия политики автаркии возложил на неблагожелательное отношение к Испании за рубежом. Доход в стране на душу населения только в середине 50-х годов достиг уровня 1936 года[3389].

После 1959 года в испанской экономике начался процесс глубоких преобразований, ибо к тому времени отказались от проводившейся Франко политики. К началу 50-х годов экономическая стагнация стала угрожать стабильности его диктатуры, и каудильо пришлось прибегнуть к помощи технократов и искать спасения в международном капиталистическом порядке, который он во всеуслышание осуждал с 1936 года. Планы стабилизации и развития, составленные в соответствии с рекомендациями международных финансовых организаций и на основании французских планов, показали бессмысленность предыдущих двадцати лет автаркии и явились поворотом в экономике на 180 градусов, что в политическом аспекте сравнимо с отходом от фашизма. Франко отнюдь не замышлял этот процесс, он лишь неохотно соглашался на перемены – смысла которых не понимал, – чтобы остаться у власти.

Экономическое развитие в конечном счете было предопределено внутренним накоплением капитала за счет репрессивного трудового законодательства 40-х годов, переводов от рабочих-эмигрантов, доходов от туризма и иностранных инвестиций, привлеченных антикоммунистическим и антипрофсоюзным режимом. Репрессивный режим Франко создал стабильность и воспитал послушную рабочую силу, что сделало Испанию привлекательной для иностранных инвесторов – только в этом смысле каудильо сделал свой вклад в экономический рост. Но, как наглядно показала его приверженность автаркии, путь, который привел к этому росту, не входил в планы Франко.

Прирост материального благосостояния каудильо использовали как средство политической легализации режима, но этот режим устарел вследствие самих социальных и экономических перемен. К концу 60-х годов многие промышленные, банковские и предпринимательские объединения оказались в тупике: патерналистские правила фалангистских синдикатов, применяемые к рынку труда, и политический остракизм оставляли Испанию вне пределов ЕЭС. В то же самое время, в частности, после первого энергетического кризиса 1974 года, рабочий класс, лишенный политических прав, уже не удовлетворялся только постоянным повышением уровня жизни. С прицелом на будущее складывался консенсус между прогрессивными элементами правых и левых сил. За счет него возникнет неприятие франкистских планов на послефранкистское будущее, и это явится гарантией перехода к демократии.

После смерти Франко исправно заработали механизмы перехода власти, и Хуан Карлос стал королем в рамках псевдоконституции, разработанной каудильо. Это нейтрализовало тех в Движении, кто подозревал, что король может разделять либеральные симпатии своего отца. Вместе с тем долгие колебания Франко по поводу назначения наследника и его заигрывания с Альфонсо де Бурбоном заставили Хуана Карлоса дистанцироваться от режима и впервые добиться терпимого отношения к себе со стороны демократической оппозиции. С середины 1976 года новый король играл центральную роль в комплексном процессе демонтажа франкистского аппарата и создании демократической законности. Каудильо надеялся основать абсолютно франкистскую монархию в целях увековечения своего режима. И эта часть его планов провалилась, когда при набравшем обороты процессе демократизации дон Хуан де Бурбон заявил 14 мая 1977 года, за месяц до первых после 1936 года выборов, об отказе от своих прав на трон, тем самым дав своему сыну полную династическую легитимность.

Что касается умения Франко удерживать власть, то его мастерство весьма примечательно. Однако ценой его «триумфов» были казни, тюремные заключения, пытки, разрушенные политическими ссылками или экономической миграцией жизни. И эта цена запредельна. Впечатленные ужасами Гражданской войны и послевоенных репрессий, испанцы отвергли политическое насилие и идею Франко о том, что одна половина страны может господствовать над другой. Во время перехода к демократии испанцы продемонстрировали зрелость общественного сознания, противоречащую утверждению каудильо о том, что они неспособны жить при демократической системе.

К середине 1977 года самые близкие сердцу Франко планы на будущее были разрушены. Движение было демонтировано, профсоюзы легализованы, политические партии разрешены, включая ненавистную Франко Коммунистическую партию Испании. Начав искоренять коммунизм в Испании, каудильо добился того, что КПИ приобрела значительно большее влияние в стране, чем перед Гражданской войной. Через год после его смерти в КПИ состояло больше 200 тысяч членов, ее генеральный секретарь Сантьяго Карильо играл важную роль в переходе страны к демократии и на выборах 1977 года партия собрала 10 процентов голосов[3390]. Равным образом решимость каудильо уничтожить сепаратизм привела к усилению регионалистских движений в Стране Басков и Каталонии (по сравнению с периодом до 1936 года) и появлению националистических движений в Андалусии, Галисии, регионе Валенсии и даже в таких районах, как Риоха, Леон и Кастилия. Демократическая конституция 1978 года закрепила права региональной автономии, что опрокинуло систему жесткого централизма, ради которого, в частности, франкисты сражались в Гражданской войне.

Самые драматические трудности, с которыми столкнулась испанская новорожденная демократия, были прямым наследием франкистского правления. Жесткий централизм и его грубое применение в Стране Басков продлил такие последствия, как терроризм ЭТА, и обусловил поддержку, которой эта организация пользовалась в народе до конца 70-х годов. Проводимая каудильо после войны политика мщения сильнее всего укрепилась в военных академиях, где курсантов учили ассоциировать демократию с беспорядком и сепаратизмом. Поскольку демонтаж диктатуры проводился быстро, не удивительно, что некоторые ее сторонники из высших военных почувствовали себя изолированными от всеобщего политического консенсуса во имя демократии. Это проявилось несколько раз в конце 70-х, и в особенно драматической форме 23 февраля 1981 года, когда полковник Техеро предпринял попытку переворота, желая навязать Испании точку зрения «бункера» о том, какой должна быть политическая судьба страны[3391]. Народным ответом на попытку Техеро организовать переворот и повернуть ход времени вспять, во франкистские времена, были мощные демонстрации с участием миллионов людей.

На всеобщих выборах, региональных и муниципальных, проходивших в Испании после 1977 года, партии, открыто проповедовавшие франкистские ценности, никогда не набирали больше двух процентов голосов. Испанцы полностью приняли демократию и отвергли франкистские планы на будущее. Ежегодно 20 ноября собирается группа самых горячих приверженцев каудильо и слабо скандирует: «Франко, воскресни, ты нужен народу» (Franco, resucita, el pueblo te necesita). С каждым годом стареющих франкистских адептов все меньше и меньше. Скоро не останется ни одного.