Слухи об ухудшающемся здоровье каудильо по мере его приближения к семидесятилетию заставили франкистов задуматься о своем будущем. Весной 1960 года в Мадриде упорно говорили о том, что Франко перенес сердечный приступ. Управлению делами каудильо пришлось даже опубликовать официальное опровержение. Потом просочилась информация о том, что, когда он возвращался на своем «роллс-ройсе» с охоты в Хаэне 25 января 1960 года, в системе отопления салона произошла поломка, в салон попала окись углерода из выхлопных газов. Заметив вялость мужа, донья Кармен велела остановить машину, так что серьезных неприятностей не случилось, у Франко только сильно заболела голова. Распространились слухи, что автомобиль нарочно испортили[3013].
В атмосфере неопределенных слухов о состоянии здоровья каудильо особое значение приобрела третья встреча Франко с доном Хуаном. Вторая состоялась в Лас-Кабесас 29 марта 1960 года[3014]. После смерти графа де Руисеньяды имение Лас-Кабесас унаследовал его сын, маркиз де Комильяс. Первоначально встреча была запланирована на неделю раньше в Сьюдад-Родриго, близ португальской границы. Но потом, когда известие о предстоящей встрече просочилось в прессу и появились слухи, что каудильо готовится передать власть дону Хуану, Франко отложил ее. Нельзя сказать, что после встречи «Испанского союза» в отеле «Менфис» Франко питал расположение к претенденту. Пакону он сказал: «Дон Хуан безнадежен, он все больше и больше теряет доверие к себе». Особенно раздражало каудильо то, что претендент хочет быть королем всех испанцев. Он прокомментировал это с подкупающей откровенностью: «Дону Хуану следовало бы понять, что ради этого не стоило вести такую кровавую гражданскую войну». Франко презирал либерализм дона Хуана, однако надеялся, что Хуан Карлос подойдет больше, поскольку получил образование во франкистской Испании. Каудильо предполагал, что дон Хуан уступит трон сыну, хотя Пакону он сказал: «Пока я здоров умственно и физически, я не уйду с поста главы государства»[3015].
Когда встреча все-таки состоялась, Франко, одетый в серый костюм, явился в сопровождении гражданского управляющего делами маркиза де Каса Лоха и первого заместителя генералиссимуса генерала Фернандо Фуэртеса де Вильявисенсио. Эта встреча была намного короче, чем состоявшаяся шесть лет назад. В целом каудильо почти не пытался навязать дону Хуану свою точку зрения, ибо уже не считал его возможным наследником[3016]. Однако он проявил проницательность, не сказав об этом публично: в таком случае, по его мнению, Хуан Карлос принял бы сторону отца. Случись так, Франко лишился бы поддержки большой части монархистов[3017].
Лживые фразы каудильо в беседе с доном Хуаном в Лас-Кабесас нередко обнаруживали его прежнее маниакальное отношение к франкмасонству и недовольство независимой позицией претендента. Дона Хуана возмутила книга «Анти-Испания, 1959», опубликованная в Мадриде воинствующим пропагандистом режима и сотрудником тайной полиции Маурисио Карлавильей. Книга изображала монархистов марионетками франкмасонства и дымовой завесой для коммунистического проникновения. В ней также утверждалось, что и сам дон Хуан – франкмасон[3018]. Франко, умевший весьма убедительно разыгрывать неведение, проявил раздражение и попытался оправдать книгу, заявив, что это ответ на мемуары авиатора-монархиста Хуана Антонио Ансалдо. Не составляло труда понять, что если он и не инспирировал книгу Карлавильи, то тем не менее обрадовался ей. Книга Ансалдо «Почему?» (Para que?) критиковала Франко за то, что он не желает восстановить монархию, ибо считает это предательством в свете той войны, которая велась против республики. Дон Хуан заметил, что, поскольку книга Ансалдо запрещена в Испании, то нет и необходимости отвечать на это. Далее он высказал претензии по поводу нападок на монархию в прессе. Франко тут же объяснил, что журналисты возмущены Лозаннским манифестом 1945 года – он до сих пор держал этот камень за пазухой. Далее Франко заявил, что согласен с аргументацией Карлавильи, критикующего дона Хуана, который держит в советниках Педро Сайнса Родригеса. Последнего каудильо снова назвал франкмасоном. Выслушав филиппики Франко по этому вопросу, продолжавшиеся двадцать минут, дон Хуан ответил: ничто не способно изменить его высокого мнения о Сайнсе Родригесе. Каудильо тут же презрительно заявил, что знает и о других масонах в кругу дона Хуана, в частности о его дяде, генерале Альфонсе де Орлеансе, и о герцоге де Альбе[3019].
Дон Хуан вручил Франко предварительный текст коммюнике. В нем отмечалось, что переговоры прошли в атмосфере сердечности. Далее следовало утверждение: то, что Хуан Карлос получил образование в Испании, никак не предопределяет ни решения вопроса о наследовании, ни «нормальной передачи династических обязательств и ответственности». В завершение констатировалось: «Беседа привела к осознанию того, что сердечность и взаимопонимание между ее участниками – бесценное достояние с точки зрения будущего Испании, укрепления и сохранения мира, а также всего, что достигнуто на настоящее время». Франко, ознакомившись с текстом, долго обсуждал его с доном Хуаном пункт за пунктом. Он выразил недовольство тем, что Хуана Карлоса называют принцем Астурийским, ибо обычно этот титул давался наследнику престола. С этим дон Хуан согласился. Однако каудильо охотно принял текст, как только дон Хуан сказал, что разрешает ему подержать при себе Хуана Карлоса еще один академический семестр. На другой день штаб дона Хуана, не покривив душой, одобрил коммюнике. Между тем, к удивлению дона Хуана и его штаба, текст, опубликованный в Мадриде, значительно отличался от согласованного. Прибыв 29 марта в Пардо, Франко по своей воле внес изменения в коммюнике[3020].
Франко добавил себе в тексте титул каудильо, которого дон Хуан никогда не признавал за ним. Во фразу о передаче династической ответственности он вставил слова «в соответствии с Законом о наследовании». А этот закон дон Хуан по-прежнему отвергал. В последнем предложении каудильо снял упоминание об «обоих участниках», дабы не создавать впечатления, что дон Хуан – ровня ему. И наконец, он добавил в эту фразу упоминание о Национальном движении, давая понять, что будущие отношения между ним и доном Хуаном могут иметь место только в таком контексте[3021]. Своему кузену Франко сказал, что не видел необходимости консультироваться по поводу этих поправок с доном Хуаном, поскольку они попросту отражают юридическую ситуацию в Испании, и добавил: «Я знаю, он согласится»[3022]. Испанский цензурный аппарат не только блокировал попытки Эшторила опубликовать поправки, но даже позволил испанской прессе обвинить дона Хуана в том, что он опустил в своем варианте поправки Франко. Дон Хуан был, понятно, возмущен проделками Франко, предпринятыми у него за спиной[3023]. После отъезда из Лас-Кабесас у советников каудильо создалось твердое убеждение, что он больше никогда не встретится с претендентом для обсуждения политических вопросов.
Процессы двоякого рода неумолимо отодвигали Франко к периферии политической жизни. С одной стороны, экономическая модернизация породила в обществе проблемы и заботы, чуждые для каудильо, чей менталитет был прочно связан с эпохой Гражданской войны и 40-х годов. С другой стороны, Франко, занятый своими увлечениями и неспособный понять усложнившиеся правительственные дела, все больше превращался в молчаливого созерцателя на заседаниях кабинета и постепенно предоставил управление Карреро Бланко и технократам.
Это со всей очевидностью проявилось во время его продолжительного турне по Каталонии в мае 1960 года. Как бывало и прежде, он прибыл в Каталонию на линейном крейсере «Галисия»[3024]. В Барселоне был устроен ежегодный парад в честь победы в Гражданской войне[3025]. Двадцатого мая каудильо провел заседание кабинета министров, на котором Наварро Рубио представил весьма важные законы. В ответ на протесты Церкви и синдикатов по поводу социальных последствий плана стабилизации Наварро Рубио разработал Закон о социальных фондах. Предполагалось финансировать четыре специальных социальных проекта, связанных с министерствами труда, образования, внутренних дел и с Движением. Хотя министерство по делам правительства было полностью осведомлено о проектах, самого Франко и некоторых министров заранее не поставили в известность. Вследствие проекта Наварро Рубио политически важнейший вопрос о социальном патронаже изымался из компетенции Фаланги. Когда перед открытием заседания Франко увидел министров, которых это касалось непосредственно, то и министр-секретарь Движения Солис, и министр образования Хесус Рубио сказали ему, что новый закон бьет по Фаланге. Министр труда Фермин Санс Оррио и министр внутренних дел Камило Алонсо Вега выразили удовлетворение тем, что получат новые фонды. Охваченный нерешительностью каудильо отложил вопрос на месяц. Закон был принят на заседании правительства 10 июня 1960 года. Когда же в июле его направили в кортесы, фалангистские «депутаты» умело нейтрализовали закон своими поправками[3026].
То, как разрабатывался и принимался Закон о социальных фондах, показывает, что Франко остался лишь формальным председателем кабинета. Внутреннее же функционирование механизма было уже недоступно ему. Симптоматично, что выступления каудильо на открытии различных государственных предприятий и объектов в ходе длительного турне по Каталонии и совершенной в начале мая поездке на Балеарские острова отличались монотонно успокоительным характером[3027]. Испанцы, озабоченные своим жизненным уровнем, хотели забыть о Гражданской войне и «холодной войне», поэтому Франко убеждал их в приверженности режима делу экономического развития, однако постоянные упоминания о прошлых победах наводили на мысль, что он уже почти не участвует в происходящих в стране процессах. Политической элите каудильо был по-прежнему нужен как арбитр, но все меньше и меньше – как повседневный руководитель.
О том, что 68-летний Франко значительно отдалился от большой части испанского общества, свидетельствует любопытный инцидент, случившийся в конце мая 1960 года. Сам каудильо настоял на том, чтобы отменили оба футбольных матча между Испанией и Советским Союзом в первом в истории Кубке Европы. Франко требовал, чтобы матчи проводились на нейтральном поле. Отчасти это было связано с тем, что Камило Алонсо Вега и Карреро Бланко негодовали по поводу содержания в русских концлагерях бойцов Голубой дивизии. На столе каудильо лежали также полицейские донесения, предсказывавшие возможность народных демонстраций в поддержку советской команды. Когда русские отказались от предложенных им условий, оба матча были отменены. В то время мадридский «Реал» и испанская сборная находились в зените славы, и решение властей вызвало насмешки за рубежом и неодобрение внутри страны. Что еще хуже, пресса не известила о выходе сборной Испании из розыгрыша, а просто сообщила, что СССР попал в финал. Было официально объявлено, что причина всего – нежелание СССР играть на нейтральном поле[3028]. Франко сказал Пакону, что он реагировал так еще и потому, что коммунистические радиостанции предсказывали: народ примет советскую команду с неслыханным воодушевлением, тем самым выразив враждебность к своему каудильо. В довершение ко всему русские потребовали, чтобы был исполнен советский гимн и поднят советский флаг[3029]. На это Франко пойти не мог. Когда же Пакон спросил, почему не сообщили о причинах выхода Испании из розыгрыша, смущенный Франко ответил: «Руководство футбольной федерации уже знает причины»[3030].
Относительный успех плана стабилизации значительно укрепил позиции технократов. Политические и экономические перемены – результат их политики – повергли фалангистов в отчаяние. Периодически оно вырывалось наружу. Двадцатого ноября 1960 года отмечалась 24-я годовщина смерти Хосе Антонио Примо де Риверы, и Франко присутствовал на церемонии в Валье-де-лос-Каидосе. Каудильо вошел в базилику. Когда был приглушен свет и священник взял в руки гостию, раздался громкий голос: «Франко, ты предатель». Каудильо не подал вида, что слышал это. Охрана тотчас же начала искать в толпе злоумышленника. Фалангисты уже не в первый раз выражали недовольство в такой форме. Годом раньше, когда Карреро Бланко замещал на церемонии больного гриппом каудильо, раздался голос: «Карреро Бланко, убирайся домой!» В другом случае, когда Франко покидал базилику, окруженный министрами, слышались приглушенные голоса: «Освободись от тех, кто окружает тебя, они приносят больше вреда, чем пользы». Тогда не было предпринято никаких действий. Теперь же, когда Франко оскорбили в его базилике, он не собирался прощать виновника. Им оказался молодой, радикально настроенный фалангист Роман Алонсо Урдиалес, возмущенный коррупцией в рядах режима. Его судил военный трибунал 20 декабря 1960 года. Ходили слухи, что Франко выступал за расстрел, но в конце концов удержался от этого шага, чтобы не делать из Урдиалеса мученика. Молодого человека приговорили к 12 годам заключения и направили в штрафной батальон в пустыню Сахара[3031].
Девятнадцатого декабря 1960 года Наварро Рубио объявил первый «План развития» (Plan de Desarrollo), разработанный в координации с Международным банком реконструкции и развития. Постепенная либерализация испанской экономики под воздействием технократов не оказывала заметного влияния на взгляды Франко. На заседании правительства 19 января 1961 года, когда Ульястрес выразил недовольство нападками фалангистов на его политику, Каудильо произнес длинную речь в защиту политики автаркии. Позже на этом же заседании Франко выразил озабоченность приездом миссии Мирового Банка, которой предстояло исполнить функции советника по плану развития. Каудильо был убежден, что сэр Хью Эллис Рис (Rees), глава миссии, ирландский католик, – франкмасон. Франко заявил также, что, по его мнению, главная цель плана – создание рабочих мест. Наварро Рубио потратил немало времени, заверяя каудильо, что уровень занятости не может быть обеспечен в изоляции от прочих факторов, поскольку напрямую зависит от них. Франко весьма неохотно дал согласие на прибытие миссии МБРР и на «План развития»[3032].
Цепляясь за идеи Гражданской войны, каудильо все больше отдалялся от некоторых своих министров, поскольку многие из них были на двадцать – тридцать лет моложе его. Навязчивой идеей по-прежнему оставалось франкмасонство[3033]. Он все еще любил Гитлера и Муссолини за их «энергию, власть и патриотизм», позволившие им сокрушить коммунизм и вдохнуть жизнь в свои нации. В отношении к Соединенным Штатам забавно сочеталось преклонение с презрением. Франко считал, что американское правительство полностью в руках франкмасонов, которые распахнут двери перед коммунизмом. Он не верил новому президенту Джону Кеннеди, потому что того «окружали левые и враги испанского режима»[3034].
В начале 1961 года каудильо поручил Карреро Бланко составить справку о возможных последствиях для его режима прихода Кеннеди в Белый дом. Представленный 23 февраля 1961 года документ утверждал, что в мире господствуют три интернационала – коммунистический, социалистический и масонский, – объединенные целью сокрушить режим Франко. Документ предупреждал об опасности, исходящей от тех, кто призывает к легализации политических партий, поскольку ими руководит одно лишь желание – уничтожить Испанию. «Мы должны быть готовы защищать наше единство от тесно сплоченных врагов». В документе подчеркивалось, что необходимо противостоять давлению американцев, желающих добиться либерализации режима. Кроме того, предлагалось занять более твердую позицию, когда дело дойдет до продления соглашения по базам. Сообщения о том, что новый президент контактирует с испанскими республиканцами в изгнании и выступает против сохранения баз в Испании, побудили Франко принять весь документ в его первоначальном виде[3035].
С 20 апреля по 6 мая каудильо совершал триумфальное турне по Андалусии. Горячий прием, отчасти искренний, отчасти искусственно подогретый активистами Движения, откровенная лесть местных официальных лиц, посещения новых домов и других построенных государством объектов, что обычно приурочивалось к таким турне, – во всем этом Франко почерпнул кое-какой новый опыт. Гражданский губернатор и провинциальный «хефе» Севильи, либеральный монархист Эрменхильдо Алтосано (Altozano) Мораледа немало удивил каудильо, отведя его в район жалких лачуг в пригороде Севильи. Франко поразили нечеловеческие условия жизни обитателей. В конце турне он произнес речь в Кордове, выразив в ней впечатления от увиденного. «Во время этой поездки так же, как и в других, я увидел, как трудно истребить социальную несправедливость и преодолеть тревожное расслоение общества». Однако в результате Франко лишь обратился к патернализму андалусских богачей. Пребывая в блаженном неведении о социальной напряженности в Южной Испании, он взывал к «благородному сословию Андалусии, к щедрости людей этой земли, к тем, чьи владения и имущество мы спасли, к предпринимателям, чтобы они все сотрудничали в христианском духе на благо создания социальной справедливости и добросовестно помогали нашему социальному законодательству. И я верю, – заключил каудильо, – что рабочие, в свою очередь, отблагодарят их своим упорным трудом и энтузиазмом»[3036].
На обратном пути Франко явно огорчился, когда Алонсо Вега сказал, что ликующим фалангистам, которые приветствовали каудильо в этих местах, видимо, заплатили за это. Дон Камило отметил, что на них были совсем новые голубые рубашки, сохранившие складки: их, несомненно, только что вынули из коробок[3037]. Вернувшись в Пардо, Франко ничего не сделал, чтобы поправить положение нищего населения, которое он видел, а только риторически спрашивал себя, почему власти Севильи не обращались к государству за средствами для решения проблемы. Это говорит о том, как плохо он ориентировался в ситуации с выделением финансов на государственные нужды по плану стабилизации. Еще показательнее то, что Франко не препятствовал Солису, министру-секретарю Движения, когда тот попытался сместить Альтосано с его поста в наказание за два преступления – за монархические симпатии и за дерзкое решение показать каудильо грубые реалии андалусского общества. Франко с изумлением услышал от Пакона, что такие городки, состоящие из лачуг, есть вокруг Мадрида и Барселоны, после чего заявил: «Я готов отдать всего себя этой проблеме и постараться решить ее»[3038]. Об этом добром намерении он скоро позабыл.
В 1961 году отмечалась 25-я годовщина военного мятежа 1936 года. В этот же год жертвы, принесенные плану стабилизации, начали давать плоды. Контраст между насилием в прошлом и процветанием в настоящем все явственнее ощущался в двойственном тоне речей Франко. Части выступлений, подготовленные для него министрами, были переполнены статистикой и отличались политической бесцветностью. В том же, что написал сам каудильо, звучала ностальгия, воинственность, чуждость внутриполитическим и международным реалиям 60-х годов. Он говорил о своих врагах из 1936-го мстительно, как о живых, хотя многих из них уже не было на свете. Реальными противниками Франко были молодые рабочие, готовые бастовать из-за скверных условий работы на фабриках и заводах, где рабочий день длился долго, а нормы безопасности не соблюдались; студенты, недовольные затхлой атмосферой франкистских университетов; молодые баскские и каталонские священники, раздраженные подавлением национальных чувств. Рядом с президентом Эйзенхауэром с его оборонительным антикоммунизмом каудильо еще сохранял лицо. При Кеннеди, активно ополчившемся на коммунизм и показывающем при этом преимущества капитализма, Франко казался ископаемым.
Третьего июня, представляя кортесам новое законодательство, каудильо произнес примерно двухчасовую речь. Как триумфатор, он хвастливо и подробно рассказал о достижениях последних двадцати пяти лет, дав лишь беглый обзор несчастий, постигших страну за предыдущие столетия. Франко упомянул о возможности принятия Органического закона государства (Ley Orgaґnica del Estado), который завершит формирование франкистской конституции и создаст гарантированные права наследования. Он вскользь коснулся и того, как появление и развитие европейского Общего рынка начинает определять направление и цели испанской торговли. Однако эти намеки на возможные приготовления к будущему прозвучали только после того, как было оправдано настоящее и все услышали, как превозносилось правление каудильо. Франко отрицал необходимость создания политических партий и предоставления свободы, считая, что это ведет к расколу или к компромиссу.
Он и словом не обмолвился о том, чтобы предать забвению прошлое: Гражданская война оставалась крестовым походом, временем, когда хорошие испанцы воевали с плохими. Отрицая, что его режим – диктатура, каудильо вместе с тем ополчался на демократию. Подыскивая, что бы еще приписать себе в заслугу, он не ограничился событиями в Испании, но вышел и на международную арену, заявив: «Без нашей победы вся Испания была бы коммунистической, и Иберийский полуостров за последние двадцать пять лет стал бы эффективным и стимулирующим фактором распространения коммунизма на Латинскую Америку и плацдармом для распространения марксизма по Африке». Союзники, считал Франко, находятся перед ним в неоплатном долгу за его поведение во время Второй мировой войны[3039].
1961 год был представлен франкистской пропагандой как еще один взлет в карьере каудильо. За неделю до годовщины военного путча дон Хуан написал Франко поздравление по случаю двадцать пятой годовщины его пребывания у власти и подчеркнул взаимосвязь между монархией и восстанием 1936 года. Каудильо ответил приветливым письмом, ловко упомянув о своей триумфальной поездке по Андалусии и популярности в народе. Подтекст был прост: ему незачем уступать свое место[3040]. Семнадцатого июля 1961 года ежегодный парад победы начался маршем пятидесяти тысяч бывших бойцов Гражданской войны. Главные празднования года были приурочены, однако, не к годовщине восстания, а к годовщине прихода Франко к верховной власти.
Первого октября 1961 года тщательно скоординированные церемонии начались с Бургоса. Выступая с балкона городской ратуши, как и двадцать пять лет назад, когда он получил власть из рук генерала Кабанельяса, Франко, понятно, испытывал гордость. Со своей обычной узостью и высокомерием, каудильо подменил реальную историю о том, как он карабкался к власти, сказкой про героизм, самопожертвование и дальновидность. Франко заявил, что еще тогда, в 1936 году, представлял себе будущее таким, как оно впоследствии и складывалось: «С самого первого момента я знал о тяжести, которая легла на мои плечи». Забыв о попытках, которые он предпринял с братом Николасом, чтобы выиграть борьбу за власть, каудильо сказал: «В такой ситуации власть не могла быть желанной. Только высокая идея долга, вера в Бога и в правоту нашего дела дали мне возможность вынести тяжесть взятых на себя обязательств». Он ни словом не обмолвился о политической помощи Серрано Суньера в становлении государственного аппарата и лишь с мстительным удовлетворением упомянул о сотнях тысяч разрушенных жизней, принесенных в жертву его режиму[3041].
Между ностальгической речью – самовозвеличением в Бургосе – и сходным выступлением перед Национальным советом на следующий день, произошла куда более практическая интерлюдия. Первого октября во второй половине дня Франко появился перед представителями трех родов войск и заявил, что развитие ядерного оружия свело на нет ценность обычного оружия, полученного по соглашению с Соединенными Штатами о базах. «По этой причине, – подытожил он, – теперь, когда четыре пятых согласованного срока прошло, наши соглашения необходимо пересмотреть и возобновить в соответствии с новой ситуацией»[3042]. Это было первым шагом к новым переговорам по соглашению о базах, которые начнутся годом позже. Поскольку времена существенной экономической и военной помощи в обмен на базы остались позади, слова Франко взбудоражили Вашингтон. Поэтому еще до конца года Пардо посетил госсекретарь Дин Раск[3043].
В ходе празднования годовщины в Паласио-де-ла-Исла, в штаб-квартире Франко в Бургосе военных времен, состоялось заседание правительства. Лопес Родо и Карреро Бланко надеялись увидеть хоть символический прогресс в решении вопроса о передаче власти. Лопес Родо уговаривал Карреро Бланко и Алонсо Вегу оказать давление на каудильо и побудить его публично объявить, что консервативный Органический закон государства, проект которого Лопес Родо подготовил в 1957 году, будет представлен кортесам. Но Франко не пожелал связывать себя обязательствами в вопросе о наследовании и оставил без ответа предложения Карреро Бланко и дона Камило, сделанные во время короткого заседания[3044].
Каудильо не хотел портить миг славы упоминанием об отдаленном будущем, и это стало очевидным 2 октября 1961 года, когда он выступил перед Национальным советом ФЭТ и де лас ХОНС в монастыре Де-лас-Уэльгас, где состоялось первое заседание этого совета в 1937 году. Мероприятие было организовано генералом Фернандо Эрреро Техедором, вице-секретарем Движения и его восходящей звездой, чтобы ярче продемонстрировать прошлые победы Франко[3045]. Намереваясь выказать подобострастное отношение Фаланги к каудильо, Хосе Солис, министр-секретарь Движения, в начале церемонии обратился к Франко, назвав его «сеньор» – так обращались лишь к королям.
Как обычно, выступление Франко было надменным самовосхвалением и отстаиванием ценностей националистской стороны во время Гражданской войны. Сначала он заговорил о своей дальновидности и, цитируя отрывки из выступлений до 1939 года, попытался доказать, что еще тогда гениально запланировал нынешний экономический подъем. Используя отдельные хорошо известные фразы Хосе Антонио Примо де Риверы, Франко тем не менее явно не желал упоминать Фалангу и говорил только о Движении. Это идеологическое жонглирование имело целью примирить приверженцев автаркии и «нависшей революции» Фаланги с обычной капиталистической экономикой Испании, которая начала развиваться при технократах[3046]. По окончании заседания члены совета исполнили фалангистский гимн «Cara al sol», при этом большинство членов совета вскинули руку в фашистском приветствии. Однако Франко не присоединился к ним, а встал по стойке «смирно». Его примеру последовали Карреро Бланко и Лопес Родо. Сильно смутившись, Солис был вынужден поступить так же. Следует отметить, что принца Хуана Карлоса не было[3047].
В последние годы жизни Франко отношения между Фалангой и технократами будут самым значительным источником сложностей внутри режима. Борьба шла за то, чтобы, по выражению, приписываемому Лопесу Родо, «внедрить в голову Франко идеи»[3048]. Но не следует преувеличивать заинтересованность в этой проблеме самого каудильо. Воинственных фалангистов, рвущихся воплотить в жизнь «нависшую революцию», с каждым днем становилось все меньше. Арреса, Фернандо Куэста и Солис приручили Движение. Когда Франко упоминал Движение, а не Фалангу, это, возможно, досаждало твердым, воинственным фалангистам, но, по мнению многих, отражало определенную правду. Появлялись умные, работящие функционеры, больше желающие занять высокое место в госаппарате, чем воплощать в жизнь идеологию фалангизма. То же можно сказать о таких, как Лопес Родо и Наварро Рубио, к которым приклеили ярлыки членов «Опус Деи», но скорее они были частью того, что назовут «бюрократией первых номеров» (la burocracia de los nъmero uno). Эти люди еще совсем молодыми выиграли конкурсы на замещение высоких постов в госаппарате или в университетах. Других известнейших франкистских администраторов 60-х годов – Мануэла Фрагу и Торквато Фернандеса Миранду обычно считали фалангистами. Равным образом самые светлые головы следующего поколения определились по принадлежности к какой-либо группировке. Родольфо Мартин Вилья считался прежде всего фалангистом, а Хосе Мариа Лопес де Летона и Фернандо Эрреро Техедор были связаны с «Опус Деи». Тем не менее их всех правильнее относить к функционерам-«меритократам»[3049]. Это вовсе не значит, что во франкистской коалиции прекратилась фракционная борьба, но на десятилетие она ощутимо притихла. Как ни странно, но в начале 60-х годов возникало больше трений между Лопесом Родо и Наварро Рубио, чем между Лопесом Родо и Фрагой[3050].
После того как в 1956 году провалились планы Арресе по оживлению Фаланги, природа политической конкуренции изменилась. Между 1957 и 1973 годами тон задавали новые компетентные функционеры. Эти люди считали себя «аполитичными», подразумевая, что их главная забота – техническое управление делами государства, а к Движению они принадлежат скорее в широком плане, чем к какой-либо конкретной его фракции. Их компетентность в новом усложнившемся мире отодвигала Франко на периферию ежедневного управления государством, но, как ни парадоксально, его позиции при этом укрепились. Во-первых, ему ставили в заслугу улучшение экономической ситуации. Хотя этого добились технократы, они были довольны, что вся честь достается Франко, потому что в пронизанной сплетнями и слухами атмосфере дворца Пардо не льстить – означало рисковать своим местом. Во-вторых, в отличие от фракций прошлого, технократы не обслуживали политическую клиентуру, своим высоким и весьма доходным местом были обязаны Франко, поэтому никогда не думали бросать ему вызов. Если бы они так сделали, то подверглись бы опасности: противники просто оттерли бы их от Франко.
В 60-е годы каудильо вступил менее активным, но более непробиваемым. Его сила состояла в том, что он был фундаментом системы. Между 1938-м и 1953 годами международная неприязнь к Франко вдохновляла враждующие фракции, он же сам с большим искусством и хитростью сталкивал их друг с другом. После 1953 года Франко почувствовал себя куда более уверенным, даже самоуверенным. Потом ему пришлось перенести кризис 1956 года, возмущение, вызванное конституционным планом Арресе, и развал в экономике, порожденный его собственной политикой автаркии. В 1957 году каудильо повезло: он нашел технократов, и те вытащили его из трясины. Их курс заработал, и ни одна франкистская фракция не рискнула дестабилизировать ситуацию в надежде извлечь из этого пользу. Каждый рассчитывал получить поддержку за счет другого.
Пока Лопес Родо и Карреро Бланко предлагали Франко эффективное администрирование, освобождающее его от забот по управлению, Солис пытался найти для него подарки хотя и менее существенные, но внешне более впечатляющие. Тринадцатого октября 1961 года он и Эрреро Техедор организовал в Валье-де-лос-Каидосе массовый фашистский митинг под видом Европейской ассамблеи ветеранов. Крайне правые, проигравшие войну в 1945 году, собрались со всей Европы, чтобы почтить единственного победоносного генерала из довоенных правых. Вместе с испанскими ветеранами Гражданской войны здесь были итальянские фашисты, нацисты, восточноевропейские фашистские генералы. Осторожный Франко не появился на митинге, но направил привет и поздравление через своего друга генерала Пабло Мартина Алонсо[3051].
Этот митинг отразил страх фалангистов остаться не у дел. Они боялись оказаться вне системы государственной бюрократии, а кроме того, их тревожила перспектива будущего без Франко. Военные чувствовали себя увереннее, хотя тоже видели в каудильо ключевой элемент политически приемлемого режима. Даже дон Хуан и монархисты считали, что, находясь в прямой оппозиции к Франко, едва ли смогут что-либо сделать для ускорения реставрации монархии. Помимо того, большая часть фракций в центре франкистской коалиции проявила тенденцию к объединению, поскольку социальное брожение, вызванное экономическими переменами, привело к усилению оппозиции на фабриках и заводах, в университетах и регионах. Но те, кто стоял на разных флангах коалиции, откололись – это христианско-демократические либералы слева, создавшие свою собственную оппозиционную группировку, и фалангисты справа, собравшиеся вокруг группы, известной под названием «Гвардии Франко». Ее возглавлял генерал-фалангист Томас Гарсиа Ребулль. На деле никто из них не станет серьезно угрожать Франко. Несомненно, его прочному положению в условиях процветания 60-х годов не могло угрожать ничего, кроме смерти.
Тревожнные слухи о возможной смерти Франко, ходившие весной 1960 года, оказались сущим пустяком по сравнению с настоящей паникой в конце 1961 года. В предрождественские холода и слякоть каудильо принял предложение Хосе Санчиса, администратора его поместья в Вальдефуэнтесе, и поехал охотиться на голубей в горы. В 5.15 вечера произошел несчастный случай: патрон взорвался в его ружье марки «Purdey», и Франко сильно поранил левую руку[3052]. Пресса постаралась приуменьшить масштаб ранения – раздробление указательного пальца и второй пястной кости. Значительная часть мышечной и нервной ткани была повреждена[3053]. Каудильо доставили в госпиталь ВВС на улице Принсеса. Рентгенолог, не зная, кто перед ним, сказал сестре, что пациент похож на каудильо, на что Франко заметил: «Многие это отмечают» (Eso dicen algunos)[3054]. Оказаться под общей анестезией было для каудильо не рядовым моментом, однако он не воспользовался сложным механизмом, предусмотренным на разные случаи в Законе о наследовании. Вместо этого он позвонил Карреро Бланко и приказал ему известить о происшествии только военных министров и генштаб армии. Затем Франко послал за своим давним другом Алонсо Вегой, жестким министром внутренних дел. Каудильо не отдал никаких распоряжений по случаю ограниченной возможности руководить, а только несколько загадочно попросил дона Камило «присмотреть, если что» (ten cuidad de lo que ocurra). У Франко были основания полагать, что Алонсо Вега, генеральный директор службы безопасности Карлос Ариас Наварро и генеральный директор гражданской гвардии сумеют договориться между собой о поддержании общественного порядка.
Дееспособность каудильо значительно упала в первые месяцы 1962 года. Его донимали боли и бессонница, хотя он и принимал болеутоляющие средства[3055]. Даже в апреле, когда сняли повязки, Франко держал левую руку осторожно прижатой к груди. Только благодаря усиленной физиотерапии в последующие три месяца ему удалось вернуть почти нормальную способность двигать ею[3056].
Тщательные проверки, проведенные армейскими оружейниками и английскими производителями, показали, что несчастный случай нельзя приписать дефекту ружья. Это привело к появлению слухов о том, что Франко стал жертвой покушения. Алонсо Вега считал, что патроны были нарочно подпорчены[3057]. Это не похоже на правду, поскольку каудильо брал патроны наугад из запечатанного ящика, специально приготовленного для Пардо, и других дефектных патронов не обнаружили. Из этого ящика брались патроны для многих ружей, поэтому шанс, что один-единственный патрон злоумышленника попадет к Франко, был невелик. Наконец пришли к выводу, что патрон меньшего калибра, какими пользовалась дочь каудильо, каким-то образом очутился у него в кармане, он зарядил его, ружье дало осечку, патрон остался на месте и взорвался при следующем выстреле[3058]. Так или иначе, этот несчастный случай заставил многих франкистов задуматься над вопросом о наследовании[3059]. Их тревога усилилась еще больше, когда весной 1962 года по индустриальному северу прокатилась волна забастовок.
В период неприятного инцидента Франко не давал публике никаких поводов для беспокойства. В своем предновогоднем выступлении по радио он назвал себя капитаном судна «Испания», а народ – «командой, облагодетельствованной» его достоинствами и искусством морехода[3060]. Но куда этот мореход ведет Испанию, оставалось неясно. Понятно было одно: в будущем, но отдаленном, он обязуется передать власть наследнику. То, что он после инцидента на охоте возложил полномочия на Алонсо Вегу, открывало возможность франкистского регентства. При таком сценарии какой-то твердокаменный франкист гарантировал бы, что монарх не сойдет с авторитарной тропы. Роль гаранта франкистских идеалов получил бы сначала Муньос Грандес, а затем Луис Карреро Бланко, однако каудильо переживет обоих. Между тем, несмотря на тесные отношения с Карреро Бланко, приверженцем монархического варианта с Хуаном Карлосом, у Франко еще оставались значительные возможности для спекуляций и маневра в вопросе выбора кандидата на трон.
Все еще сильно страдая от последствий несчастного случая, каудильо 25 января 1962 года по рекомендации Карреро Бланко назначил Лопеса Родо главой комиссариата по плану развития – центрального планирующего органа, предложенного советниками МБРР. Следуя модели французского плана развития, комиссары будут представителями министерства по делам правительства при каждом экономическом министерстве с правом составлять межминистерские комитеты[3061]. Таким образом полномочия Лопеса Родо заметно увеличились. Наварро Рубио, понятно, встревожило, что комиссариат создан не в министерстве финансов. Он считал, что план развития будет искажен бюджетными лимитами, которые способно определять только его министерство. Кроме того, Наварро Рубио был недоволен своим министерским жалованьем, неадекватным его посту. После некоторых колебаний он выразил желание подать в отставку. Франко ее принял, но попросил его временно не объявлять об этом, предложив ему позднее занять высокооплачиваемый пост управляющего банком Испании[3062]. Каудильо оставался верен своему убеждению, что все люди имеют свою цену. Вышло так, что Наварро Рубио не удавалось занять новый пост целых три года.
Наварро Рубио был не единственным, кто противился возвышению Лопеса Родо. На заседании правительства, состоявшемся 26 января 1962 года, Солис попытался ограничить комиссариат рамками синдикалистской организации. Франко живо оборвал дебаты, прямо заявив, что Лопес Родо – наилучший кандидат. Но Солис продолжал нашептывать каудильо, что это назначение – не что иное, как триумф заговора «Опус Деи», намеревающегося прибрать к рукам экономику. Но фактически Солис вел арьергардные бои. С назначением Лопеса Родо на пост комиссара Фаланга проиграла решающую битву в борьбе за постфранкистское будущее. Однако Лопес Родо взялся за работу отчасти из личных амбиций, а также из убеждения, что экономическая и административная реформы – куда лучшие гарантии выживания системы, чем стояние на месте (inmovilismo), проявляющееся у Франко в нежелании решить вопрос о наследовании. Лопес Родо считал, что интеграция Испании в динамичную европейскую экономику неотвратимо приведет к политическим переменам в стране. Его позицию точно выражает фраза, ошибочно приписываемая ему: «Только когда доход на душу населения достигнет в Испании тысячи долларов, возможна будет демократизация»[3063].
Семидесятилетнего Франко не мучил вопрос о назначении Лопеса Родо. Он видел в нем одного из самых умных и лучших своих функционеров. Все менее активный в ежедневных делах правительства каудильо с возвышением Лопеса Родо будет смещаться с центра правительственной деятельности на периферию. Обращался Лопес Родо напрямую к Карреро Бланко или к самому Франко. Поскольку же ни Карреро, ни каудильо не понимали всей сложности того, чем он занимался, комиссар обладал значительной автономией. Более того, работоспособный Лопес Родо через несколько лет начал доминировать в правительственном подкомитете по экономическим вопросам (La Comisioґn Delegada de Asuntos Econoґmicos), формальным председателем которого был Франко. Этот подкомитет вскоре стал мини-советом министров. Вначале на нем присутствовали различные министры, связанные с экономическими проблемами. Однако по мере его превращения в реальное средоточие власти там часто обсуждали не только экономические дела, и другие министры выискивали предлог присутствовать на нем. Как и в те времена, когда он был секретарем министерства по делам правительства и имел первостепенное значение в подготовке и распределении правительственных дел, так и сейчас Лопес Родо играл подобную, и даже более важную роль, выступая с инициативами и координируя экономическую политику. Франко вводили в курс дел, только когда они поступали в подкомитет, предварительно подготовленные[3064]. Поскольку же у каудильо не было оснований сомневаться в лояльности протеже Карреро Бланко, он радовался тому, что ему не приходится вникать в утомительные экономические подробности.
Несмотря на несчастный случай, интерес к охоте поглощал Франко полностью. Едва оправившись, он снова начал каждый раз в конце недели ездить охотиться на юг[3065]. Но приблизительно в это время у каудильо появились признаки утомляемости, впервые в жизни он стал соблюдать ежедневную сиесту. Радуясь появлению телевидения в Испании, Франко все больше часов проводил у экранов многочисленных телевизоров, установленных в Пардо[3066]. Особенно ему нравились кинофильмы и спорт, прежде всего футбол. Возрождение испанского футбола с прибытием венгерских беженцев – таких как Ладислао Кубала, Ференц Пушкаш и Шандор Кочиш – вдохновляло Франко, считавшего победы мадридского «Реала» и испанской сборной своими победами[3067]. Каждую неделю каудильо играл теперь в тотализаторе (quiniela), иногда подписывая свои купоны «Франсиско Кофран». Дважды выигрывал. Между тем трудно представить себе Гитлера или Муссолини, играющих в тотализаторе[3068].
Надеясь поддержать инерцию, набранную экономическими реформами технократов, Кастиэлья и экономические министры предложили, чтобы Испания обратилась с просьбой о приеме в Европейское экономическое сообщество. Каудильо согласился, но крайне неохотно. Девятого февраля 1962 года испанский посол в Париже Хосе Мариа де Ареилса представил в Париже председателю ЕЭС Морису Кув де Мюрвилю официальную просьбу начать переговоры о вступлении в ЕЭС. В столицах стран, членов ЕЭС, началась мощная дипломатическая кампания. Просьба была обречена на провал из-за негативного отношения Франко к демократии. На примере с миссией МВФ он уже показал, что экономисты из демократических стран внушают ему подозрения. Теперь каудильо был еще больше убежден, что сближение с ЕЭС позволит его врагам шантажировать Испанию, принуждая ее к политической либерализации. Он и Карреро Бланко считали ЕЭС «царством франкмасонов, либералов и христианских демократов». Категорически не желая принимать какие бы то ни было политические условия, Франко начал поговаривать о том, что испанскую экономику следует оторвать от севера Европы и переориентировать ее торговлю на коммунистический блок. Это предложение показало, что он не только не знает экономических реалий, но настроен по отношению к масонству еще более воинственно, чем к коммунизму. ЕЭС все же согласилось начать переговоры об определенной форме экономического соглашения, но испанцам дали ясно понять, что до установления политических связей Испании придется провести серьезные конституционные перемены[3069].
Политические взгляды Франко не эволюционировали, несмотря на социальные и экономические перемены в стране. Все, что ему не нравилось, заставляло каудильо обращаться к риторике времен Гражданской войны. В начале 1962 года у него все еще вызывали раздражение слова дона Хуана о том, что он хочет быть королем всех испанцев. Франко презрительно комментировал, что за этим стоят «все, потерпевшие поражение: баскские и каталонские сепаратисты, коммунисты, анархисты, социалисты, все разновидности республиканцев, а также террористов – почему бы и нет? Ведь все они испанцы»[3070]. Когда 14 мая 1962 года Хуан Карлос женился в Афинах на греческой принцессе Софии и в церемонии приняли участие очень многие испанские монархисты, Франко приказал, чтобы этому событию придавали в Испании как можно меньше гласности и чтобы дон Хуан не фигурировал ни на одной опубликованной фотографии. Официальный представитель Франко, его министр ВМФ адмирал Фелипе Абарсуса (Abarzuza), направился в Афины на крейсере «Канариас», что, несомненно, символизировало победу в Гражданской войне. Когда Хуан Карлос и София в начале медового месяца специально приехали в Мадрид, чтобы засвидетельствовать свое почтение Франко, тот нарочно дал продолжительную аудиенцию президенту Традиционалистского сообщества (Comunioґn Tradicionalista) Хосе Мариа Валиэнте, представителю карлистского претендента на престол Карлоса Уго (Hugo)[3071].
Отказ Сообщества вести политические переговоры убедил Франко лишь в том, что Испания по-прежнему окружена вражескими силами, решившими покорить ее. Эта уверенность окрепла в нем вскоре после того, как промышленность захлестнула волна забастовок. В апреле и мае 1962 года забастовки прошли в шахтах Астурии и на металлургических заводах Страны Басков. Несмотря на повсеместное применение гражданской гвардии и полиции, а также жестокие меры подавления, стачки перекинулись в Каталонию и Мадрид. Остановленные не репрессиями, а повышением заработной платы, эти забастовки ознаменовали конец фалангистских вертикальных синдикатов и появление нового подпольного рабочего движения[3072].
Стачки носили скорее экономический, нежели политический характер. В условиях экономического оживления, которое последовало за строгими ограничениями, введенными по плану стабилизации с 1959-го по 1961 год, рабочие исполнились решимости добиться повышения уровня зарплаты. Победа убедила их, что государственные предприятия и промышленники частного сектора готовы платить, лишь бы избежать перебоев в производстве ценной продукции. Франко видел вещи в другом свете, относя недовольство рабочих на счет иностранных агитаторов. Каудильо до глубины души возмутил поток выражений солидарности с испанскими стачечниками из Франции, Италии, Германии и Британии. Его поразило и то, что многие священники выразили поддержку рабочим, особенно в Стране Басков. По мнению Франко, деятельность организаций «Католическая рабочая молодежь» (Juventud Obrera Catoґlica) и «Рабочее братство Католического действия» носила отнюдь «не апостольский» характер, а скорее «открывала путь коммунизму»[3073]. Публично и в частных беседах он постоянно оперировал фразеологией времен Гражданской войны – «враги», иностранные коммунисты и масонские агитаторы[3074].
Публичный анализ забастовок рабочих был сделан им 27 мая 1962 года в Серро-Гарабитас, известном по осаде Мадрида во время Гражданской войны. Сам выбор места для проведения мероприятия носил характер агрессивной символики. Перед аудиторией – фалангистскими ветеранами Гражданской войны из «Национального братства временных лейтенантов» (Hermandad Nacional de Alfereces Provisionales), Франко сказал, что забастовки не имеют особого значения, а за границей их приняли всерьез только из-за необузданных выступлений «странных баскских сепаратистских священников или из-за оплошностей некоторых экзальтированных священнослужителей». Заявив, что Гражданская война все еще продолжается, он обрушился на безымянных «врагов», пытающихся извлечь политический капитал из «мелких недостатков в наших трудовых отношениях» (pequeсos fallos en nuestras relaciones laborales), и отметил, что испанские рабочие должны знать: «Никто не даст им больше, чем испанское государство, стоящее на службе социальной справедливости». Примечательно, что каудильо, заканчивая выступление, постарался успокоить твердых приверженцев режима, встревоженных несчастным случаем на охоте. «Кое-кто грубо спекулирует на моем возрасте. Могу только сказать, что я молод, как и вы, и что после меня все останется крепко сколоченным, гарантированным волей огромного большинства испанцев, среди которых вы, вместе с Движением, составляете его плоть и сущность – при верной и надежной поддержке нашей армии. Наша работа – выполнять наказ павших»[3075].
Отвергнутые попытки режима пойти навстречу ЕЭС и забастовки 1962 года вызвали в Европе острое резкое оживление интереса к антифранкистской оппозиции. В связи с этим представители оппозиции из Испании – монархисты, католики и разочаровавшиеся в фалангизме – встретились в Мюнхене на IV конгрессе Европейского движения, проходившем с 5-го по 8 июня 1962 года, с эмигрантами-социалистами, а также с баскскими и каталонскими националистами. Об участии делегатов из Испании было заранее открыто объявлено. Заключительное коммюнике встречи представляло собой умеренный пацифистский призыв к эволюции в Испании. Накануне конгресса правоэкстремистская фалангистская группа Старая гвардия предупредила Франко о заговоре франкмасонов, евреев и католиков, намеревающихся подорвать режим. Не удивительно, что это предупреждение попало в точку[3076]. Когда конгресс закрылся, правительство каудильо заседало до трех часов утра 9 июня, обсуждая его важные последствия. Было принято решение отменить слабые конституционные гарантии, предусмотренные в Хартии прав испанского народа. Франко разгневался, увидев в материалах конгресса заговор, призванный торпедировать попытки режима добиться ассоциации с Европейским сообществом[3077]. Многих испанских делегатов, в частности Дионисио Ридруэхо и Хосе Мариа Хиля Роблеса, арестовали и сослали за участие в «грязном мюнхенском сборище» (contubernio). Реакция Франко сильно повредила намерению Испании войти в Европу[3078].
Франко приказал Ариасу Сальгадо, министру информации, развернуть кампанию в прессе. Разгул истерии дошел до того, что даже дона Хуана обвиняли в происшедшем[3079]. Во всем этом отразилось не только возмущение Франко, но и общий страх Движения за будущее. Несчастный случай на охоте породил призрак его смерти, а волна забастовок подорвала миф о незыблемости режима. И утверждения коммунистов о том, что их политика «национального примирения», провозглашенная в 1956 году, начинает приносить плоды, объединяя антифранкистские силы, приобретали тревожную правдоподобность[3080]. Более того, на горизонте забрезжил конфликт с Католической церковью – после того как Папа Иоанн XXIII в 1959 году объявил о созыве II Ватиканского Собора. С началом его работы – в октябре 1962 года – трещины станут еще заметнее[3081]. Папская энциклика 1961 года «Mater et Magistra»[3082] встревожила твердолобых в кабинете Франко, ибо говорила о справедливой заработной плате и гуманных условиях для промышленных и сельскохозяйственных рабочих, перераспределительных налогах и профсоюзных правах. В Мюнхене католики и монархисты выступали вместе с изгнанниками-демократами, а группировки, поддерживаемые Церковью, стали сердцевиной внутренней оппозиции.
Отношение Франко к либерализующейся позиции Церкви проявилось в Гарабитасе. Каудильо вскоре дал выход своему раздражению Мюнхеном в серии речей в Валенсии. Шестнадцатого июня он отверг упреки тех за рубежом, кто подверг критике его режим и, указывая на своих сторонников, приветствующих его (многие из них, как обычно, были привезены из ближайших сельских местностей и получили за это дневной заработок), заявил: «Вот где моя сила – в тесном союзе с моим народом». Обвинив Европу в том, что она предпочитает видеть в режиме только неудачи, Франко с гордостью упомянул о своем «примерном послужном списке» (ejecutoria ejemplar). Назвав прессу Европы лакеем мирового коммунизма, каудильо бросил тень на многое, сделанное его технократами и дипломатами и вызвал насмешки в свой адрес[3083]. На другой день он высмеял либерализм, называя его слабым, бесполезным и прогнившим. Днем позже Франко обрушился на тех, кто поехал в Мюнхен, и сказал, что это «испорченные люди, которые вступают в заговоры с красными, выдвигая свои жалкие претензии перед иностранными ассамблеями»[3084].
Мадрид посетила делегация международного исполкома Европейского движения, чтобы заявить протест испанским властям в связи с арестом испанских участников мюнхенского конгресса. Делегация встретилась с Франко 6 июля и говорила с ним час и десять минут, отметив, что испанцы в Мюнхене высказали лишь умеренные требования ненасильственной политической эволюции. Каудильо объяснили, что его реакция на Мюнхен – это скрытое осуждение ЕЭС, что помешало удовлетворить просьбу правительства Испании о присоединении к ЕЭС. Франко оставался непробиваем. Со своей обычной невозмутимостью он сразу отверг критику и заявил: испанцы имеют право принимать участие в Европейском движении, но ему не по душе, что в число приглашенных вошли лишь противники режима, а делегаты из Испании получили возможность встретиться с его врагами в изгнании. Это было правдой: пригласили лишь людей, более или менее приверженных демократии[3085].
Несмотря на вызывающие речи, произнесенные в Валенсии, Франко осознал, что его реакция на Мюнхен была серьезной ошибкой. В дополнение к тому, что сообщили ему члены посетившей его делегации, каудильо получил от Кастиэльи и Ареилсы подробную информацию о том, что авторитет Испании серьезно пострадал в европейских столицах. Его посол в Вашингтоне Антонио Гарригес доносил, что в Соединенных Штатах режим подвергся широкой критике[3086]. Франко, возможно, и не разбирался в тонкостях экономических теорий, но неизменно чувствовал, когда что-то угрожало его существованию. Поэтому он преодолел инерцию, вызванную нежеланием устраивать перестановки в правительстве, и 10 июля устроил в нем крупную перетасовку[3087]. Укрепился новый экономический курс. Ульястрес и Наварро Рубио остались на местах, к ним присоединился энергичный 38-летний морской инженер Грегорио Лопес Браво, еще один член «Опус Деи». Он занял пост министра промышленности. Красивый и элегантный Лопес Браво появился не вследствие заговора «Опус Деи», а по рекомендации старого друга Франко по Эль-Ферролю, фалангистского адмирала Педро Ньето Антунеса, назначенного министром ВМФ. Вместо фалангистов в правительство вошли более «прогрессивные» элементы из технократов: «опус-деист» профессор химии Мануэль Лора Тамайо занял пост министра образования, а Хесус Ромео Корриа (Corria) – министра труда. Обоих рекомендовал Лопес Родо. Предшественника Ромео, Фермина Санса Оррио, сняли за то, что ему не удалось предотвратить апрельско-майские забастовки. Солис, однако, остался в правительстве – в качестве подачки фалангистам и в награду за энергию, проявленную в ходе забастовок.
Отличавшийся неприятными авторитарными замашками министр информации Габриэль Ариас Сальгадо, несмотря на особое расположение Франко, был смещен. Его обвинили в том, что он чудовищно ошибся, предсказав реакцию иностранной прессы на события после Мюнхена. Его заменил Мануэль Фрага Ирибарне. Считавшийся фалангистом, он снискал известность как помощник католического деятеля Хоакина Руиса Хименеса. Фрага был скорее находчивым и гибким «аппаратчиком» из Движения, чем воинствующим фалангистом, хотя рекомендовали его Солис и Ньето Антунес. Неистощимо энергичный, сорокалетний Фрага занимал первые места на всех государственных проверках, еще до тридцати лет он стал полным профессором права, написал много книг и занимал целый ряд разных постов. Коротко стриженный, в элегантных костюмах, уверенный в себе, внешне похожий на американского предпринимателя, Фрага считался человеком, способным разрешить непосильную проблему цензуры печати в обществе, меняющемся с головокружительной быстротой. Проведенная им частичная либерализация прессы сделает его в известном смысле одним из могильщиков режима.
Словно признаваясь в том, что ему уже около семидесяти, Франко впервые представил в качестве вице-председателя совета министров 66-летнего генерала Агустина Муньоса Грандеса, начальника генштаба – как прежде, так и теперь. Назначение было запоздалой предосторожностью, связанной с инцидентом на охоте, а также попыткой успокоить фалангистов, ибо те завидовали технократам, которые ставили Испанию на западные рельсы. Муньос Грандес придерживался крайне правых взглядов, он поддерживал и поощрял твердую ответную реакцию Франко на рост оппозиции. Фактически же прямой и аскетичный Муньос Грандес никогда не действовал как заместитель каудильо. Слабый политик, он передоверял Карреро Бланко большую часть своих функций, тем самым усиливая его власть. Желание Франко видеть в правительстве знакомые лица, а к тому же внедрить в него молодых и энергичных людей, нашло свое выражение в том, что он оставил 73-летнего Алонсо Вегу на посту министра внутренних дел, а 64-летнего адмирала Ньето Антунеса назначил министром ВМФ[3088].
Введение в правительство Фраги и Лопеса Браво принесет режиму большой успех в области общественных отношений. Молодые и энергичные, они способствовали созданию нового имиджа режима. Однако грядущая либерализация, на которую указывали перемены в правительстве, сопровождалась еще более суровыми полицейскими мерами против левой оппозиции. Аресты, пытки и суды над левыми активистами оставались обычным явлением[3089]. Новая забастовочная волна, прокатившаяся по Астурии и Каталонии в августе – сентябре сопровождалась жестокими полицейскими репрессиями[3090].
В надежде сохранить власть Франко проводил двойственную политику – поощрял жестокие репрессии и стремление к экономическому росту. При министре информации Фраге цензура смягчилась, а это позволяло составить более полное впечатление о каудильо и правительстве. Первые результаты перемен улавливались в предновогоднем радиовыступлении Франко 30 декабря 1962 года. Его стиль стал менее анахроничным и более зрелым, чем раньше. Впервые не прозвучали обычные тирады насчет франкмасонов и прочих врагов истинной Испании. Он сделал упор на экономические достижения. Значительную часть речи написали Фрага и Лопес Родо[3091]. Слова об «испанском чуде» и длинный статистический анализ периода между 1936 и 1962 годами, касавшийся всего – от удобрений до сети ирригационных сооружений, – отличались тенденциозностью, но казались современнее и доходчивее устарелой победоносной, проникнутой мстительностью риторики.
Не впервые прозвучало утверждение, будто нынешний экономический рост планировался давным-давно. Зато впервые обнаружилась видимость понимания социальной напряженности в обществе. Последствия забастовок 1962 года и преображение имиджа режима, достигнутое Фрагой, ощутились в явно неожиданном заявлении о том, что правительство намерено разрешить проблемы, отнесенные Франко на счет «огромных усилий, затрачиваемых страной для достижения роста». Такая фразеология резко отличалась от победоносных речей прошлого, но еще более удивляло то, что каудильо на время забыл о победителях и побежденных. Влияние рабочих волнений сказалось и в том, что Франко впервые объявил о введении минимума заработной платы. Хотя надежды, связанные с этим заявлением, довольно быстро развеялись (не в последнюю очередь из-за жалкого минимума, установленного 1 января 1963 года), речь показала, что перетряска кабинета в 1962 году обозначила куда более четкий водораздел в политике режима, чем в 1957 году[3092].
Преодолев кризис 1962 года, Франко начал вкушать радости политической жизни, достойные монаршей особы. Ежедневная работа каудильо состояла в основном из приема делегаций его поклонников, представителей промышленности, из культурных мероприятий, вручений призов и наград, открытия плотин и других государственных сооружений, приемов верительных грамот у послов. Как всегда, он отдавал много времени своим увлечениям – охоте и рыбной ловле, а теперь стал чаще играть в гольф. Его все сильнее занимали спортивные передачи и фильмы по телевидению. Франко немного рисовал, играл в тотализаторе, выходные дни делил между местечком Пасо-де-Мейрас и Паласио-де-Айете в Сан-Себастьяне летом и Ла-Пиниэльей в Астурии на Пасху. Продолжительность и число поездок на охоту и рыбную ловлю возросли. В начале октября каждый год он надолго отправлялся охотиться в горы Сьерра-де-Касорла в провинции Хаэн[3093].
Поскольку Франко предоставил руководство ежедневной политикой и экономикой своим министрам, некоторые из них превышали свои полномочия. Новый кабинет состоял из двух группировок, имеющих различные планы на будущее. Карреро Бланко и технократы, поддерживаемые такими консервативными монархистами, как Камило Алонсо Вега и министр общественных работ Хорхе Вигон, объединились в стремлении восстановить монархию. Считая модернизацию экономики первостепенной задачей, технократы полагали, что необходимое условие для этого – стабильность в стране. Более консервативные члены группы не желали политических перемен, а в экономическом подъеме видели лишь средство прекратить политическое брожение[3094]. С другой стороны, Кастиэлья, Фрага, Солис и Ньето Антунес больше склонялись к политической модернизации и сомневались, стоит ли отдавать первенство экономике. Фрага намеревался сделать режим более открытым, либерализовав политику[3095]. За разговорами в Движении о введении своего рода ограниченного плюрализма путем создания «политических ассоциаций» стоял Солис. Самые значительные трения существовали между Солисом и Карреро Бланко. После того как попытка Солиса загнать комиссариат по осуществлению плана развития в рамки синдикалистской организации потерпела неудачу, он начал партизанскую войну против него. Защиту взял на себя Карреро Бланко, поддерживаемый Лопесом Родо. Франко не препятствовал сражению, он лишь иногда вмешивался, чтобы установить мир[3096].
Пока такие энергичные министры, как Фрага и Лопес Браво, упорно работали над новым имиджем правительства, каудильо вернулся в прошлое. II Ватиканский Собор убедил его, что в курию проникли франкмасоны и коммунисты. В начале 1963 года он поведал Пакону, что продолжает анализировать информацию своих спецслужб обо всем происходящем в масонских ложах, а также на собраниях социалистов и коммунистов по всему миру. «Ничто не застанет меня врасплох. Надо быть готовыми к борьбе». Франко писал длинные заметки о взаимосвязи между масонской опасностью и католической либерализацией. Каудильо тревожило, что любой король, принявший от него власть, может открыть двери франкмасонству и коммунизму. Поэтому он подумывал, не назначить ли регента, который гарантировал бы преемственность режима. Франко по-прежнему возмущало, что дон Хуан желает быть королем всех испанцев. «Это невозможно, – сказал он, – чтобы победитель в войне уступал власть побежденному»[3097].
В марте 1963 года каудильо созвал сто шестьдесят членов Национального совета. В 1957 году Франко отстранил Фалангу от политики, лишил ее доступа к экономическим рычагам и заставил заниматься трудовыми отношениями. Стачки 1962 года показали никчемность фалангистской синдикалистской организации. Теперь он считал Фалангу запятнанной и бесполезной, поэтому в речи о рабочем законодательстве режима, в значительной мере написанной Фрагой, каудильо снова не упомянул о Фаланге. Он говорил только о Движении, которое назвал «совместным предприятием всех испанцев», и призвал членов совета помочь в совершенствовании инструментов государственного управления. Открыв дебаты, Франко надеялся создать в Европе впечатление, будто он намеревается предпринять либерализацию. Каудильо также инспирировал в Испании слухи о том, что подобные планы означают одно: он считает 1964 год, год 25-й годовщины окончания Гражданской войны, подходящим моментом для ухода от власти[3098].
Радужные политические надежды на фоне убогого социального положения в условиях экономического прогресса вызывали брожение в рабочей среде и приводили к забастовкам. Неизбежным франкистским ответом были репрессии.
Сам каудильо, однако, был искренне убежден, что руководит раем индивидуальной свободы. «В Испании, – говорил он Пакону, – никогда не существовало таких свобод, как сегодня. Каждый испанец делает, что ему нравится, может принимать участие в общественной жизни посредством выборов в синдикатах, муниципальных выборов и выборов избираемой части кортесов. Сегодня печать имеет свободу слова и ни одного испанца не наказывают за то, что его идеи не совпадают с идеями режима, и он может даже отстаивать их в компании друзей». Отрицая диктаторскую сущность своего правления, он утверждал: «Сегодня Испания управляется через народное волеизъявление»[3099].
Варварская природа режима вообще и Франко в частности обнажилась в 1963 году, когда судили и казнили коммуниста Хулиана Гримау Гарсиа. Член высшего партийного руководства, Гримау был арестован 7 ноября 1962 года в Мадриде. Его подвергли страшным избиениям и пыткам, а затем выбросили из окна генерального управления безопасности, чтобы скрыть следы истязаний. Несмотря на ужасные раны, 18 апреля Гримау предстал перед судом военного трибунала. Его приговорили к смерти за «военный мятеж» – такое обвинение предъявлялось за преступления, совершенные во время Гражданской войны. Гримау был одним из более чем сотни оппозиционеров, прошедших через военные трибуналы в первые месяцы 1963 года[3100]. Еще до суда Фрага заявил на пресс-конференции, что Гримау – отъявленный убийца. Помимо глупого шага министра, и сам суд был отмечен серьезными юридическими изъянами[3101].
По главным столицам Европы и Америки прокатилась волна демонстраций. В том, что суд над Гримау совпал с важным шагом в процессе реформ Католической церкви, начатых Папой Иоанном XXIII, отразилась политическая некомпетентность прислужников Франко и отход самого каудильо от повседневного анализа политических событий. Одиннадцатого апреля была опубликована либеральная энциклика Иоанна XXIII «Pacem in Terris»[3102], последовавшая за «Mater et Magistra». Оппозиция приветствовала ее, считая, что она направлена против режима. Энциклику, в которой Церковь выступила в защиту таких прав человека, как свобода ассоциаций, политического участия и выражения интересов национальных меньшинств, в Пардо расценили как удар в спину, нанесенный когда-то верным союзником. Франко приписал перемены, введенные Иоанном XXIII, успешному проникновению в Ватикан франкмасонов и коммунистов[3103]. Энциклика имела особенно громкий политический резонанс во время суда над Гримау.
Ходатайство о помиловании Гримау направили известные религиозные деятели со всего мира, политические лидеры, в частности Никита Хрущев, Вилли Брандт, Гарольд Вильсон и королева Елизавета II. Но Франко остался неумолим. Его растущее недоверие к Церкви выразилось в том, что он отклонил обращение по делу Гримау, полученное от кардинала Джованни Баттисты Монтини, архиепископа Милана[3104]. Девятнадцатого апреля собрался кабинет, чтобы обсудить вопросы об энциклике и приговор Гримау. Дело Гримау заняло основную часть времени. Осознавая международные последствия, Кастиэлья твердо выступил за помилование, но Франко решительно заявил, что Гримау должен умереть. Его поддержало большинство министров[3105]. Гримау был расстрелян 20 апреля[3106].
Посол в Париже Хосе Мариа де Ареилса, приехав в Мадрид, умолял Кастиэлью вмешаться и предотвратить казнь. Тот ответил, что уже пытался, но только восстановил против себя Франко и сплоченный кабинет. Последовавшая за этим волна международного возмущения существенно повредила попыткам режима изменить свой имидж. В частности, протесты во Франции сорвали планы де Голля ускорить интеграцию Испании в Европейское экономическое сообщество. Французский министр финансов Валери Жискар д’Эстэн отменил намечавшуюся встречу с каудильо[3107]. В ответ на протесты на встрече кабинета 3 мая 1963 года было принято решение создать Трибунал общественного порядка (Tribunal de Orden Pъblico), призванный впредь разбирать политические преступления как гражданские, а не как дела о военном мятеже. Однако это прозвучало неубедительно[3108]. Через четыре месяца после неприлично быстрого разбирательства были казнены варварским способом два анархиста, Франсиско Гранадос Гата и Хоакин Дельгадо Мартинес. Их задушили за недоказанное участие в организации взрыва в мадридской полицейской штаб-квартире. Эта казнь вызвала значительные протесты в мире, хотя и не такие громкие, как по делу Гримау[3109].
Реакция в мире на дело Гримау, последовавшая вскоре за протестами в связи с Мюнхеном, напомнила Франко международный остракизм 1945–1946 годов. Однако появились и серьезные отличия. Теперь, когда Испания все больше интегрировалась в мировую экономику, а испанцы постепенно привыкали к благополучию как следствию интеграции, возврат назад, за крепостную стену франкизма, был невозможен. Во всяком случае, силы, группировавшиеся вокруг каудильо во время «холодной войны», претерпели эволюцию. Армия была по-прежнему предана Франко, но прочая часть коалиции все больше расшатывалась. Даже Фаланга стала менее надежной: ее воинственные высшие чины постарели и коррумпировались, а молодые – циничные функционеры – стремились сделать карьеру. Монархистов Франко подозревал в том, что они хотят распахнуть дверь перед демократией и коммунизмом. Что еще важнее – позиция Католической церкви менялась с внушающей опасения быстротой.
На стол Франко ложились тревожные доклады. Их присылали его послы в Италии – Альфредо Санчес Белья – и при Святом Престоле – Хосе Мариа Дуссинаге. Оба предполагали, что в курии есть официальные лица, враждебно относящиеся к каудильо. Оба считали что Ватикан очень хотел бы легализации христианско-демократической партии в Испании под руководством Хоакина Руиса Хименеса, готового издавать католический журнал «Тетради для диалога» (Cuadernos para el Diaґlogo). Этот журнал стал бы весьма влиятельным. Как и многие другие католики, когда-то поддерживавшие режим, Руис Хименес стал перемещаться ближе к оппозиции, чему способствовала либерализация Церкви, осуществляемая в соответствии с решениями Ватиканского Собора[3110]. Сообщение об избрании кардинала Монтини Папой – он принял имя Павла VI – застало Франко на заседании кабинета, проходившем в Барселоне 21 июня 1963 года. Он с горечью воскликнул: «Ушат холодной воды!»[3111] Но это не помешало ему немедленно послать новоизбранному Папе телеграмму с добрыми сыновними пожеланиями[3112].
Через восемь дней, выступая 29 июня в городе Таррагона, каудильо говорил о воинствующем католицизме. Это было его ответом на энциклику «Мир на Земле», комментарием по поводу попыток Ватикана восстановить отношения с коммунистическими режимами на Востоке и вызовом новому Папе. Несмотря на воинственный тон, Франко изображал себя защитником веры. Осудив «грубый материализм, вторгающийся в страны всего мира», он заявил, что «Испания по-прежнему твердо отстаивает интерес духовности» и будет «бороться на стороне Бога»[3113].
Какая ирония судьбы: через десять лет после двойного триумфа – соглашения об американских базах и конкордата с Ватиканом – появились трения в отношении с Вашингтоном и с Ватиканом! Серьезность намерений Франко воевать на стороне Бога подвергнется испытанию с началом переговоров о продлении соглашения по базам. В начале 1963 года каудильо намеревался занять твердую линию на предстоявших переговорах. Понимая, что базы делают Испанию объектом враждебных намерений русских и что испанские вооруженные силы имеют только устаревшее вооружение, Франко собирался выставить свои условия: чтобы продлить соглашения, американцы должны предоставить компенсацию, приемлемую для испанского общественного мнения[3114]. В соответствии с этим, следуя указаниям каудильо, Кастиэлья добивался, чтобы Испании предоставили место под американским ядерным зонтиком и отпустили вооружения на сумму в 300 миллионов долларов США. Франко явно переоценивал важность Испании для Соединенных Штатов, ибо администрация Кеннеди была серьезно озабочена стоимостью американской военной помощи загранице. Поэтому испанские требования вызвали раздражение. К тому же развертывание подводных лодок с ракетами «Поларис» и сети межконтинентальных баллистических ракет снижало ценность наземных баз в Испании для Пентагона.
Вашингтон намеревался решить проблему расходов по глобальной обороне, побуждая своих союзников покупать больше американского оружия на основе программы, известной под названием «офф-сет»[3115]. Первая делегация по этой программе, во главе с Уильямом Банди (Bundy), прибыла в Мадрид в середине января. Вопреки требованиям Кастиэльи, Банди предложил помощи на 75 миллионов долларов США при условии покупки Испанией американских вооружений на сумму 175 миллионов долларов. Предложение Банди испанцы отвергли, и на заседании кабинета 25 января 1963 года было решено продлить соглашение о базах только на гораздо более выгодных условиях. В Мадриде же появилось заявление, что соглашение по базам не будет возобновлено. Вторая делегация, возглавляемая заместителем министра обороны Росуэллом Гилпатриком (Roswell Gilpatrick), вылетела из Вашингтона, чтобы посетить Токио, Бонн и Мадрид. В Японии Гилпатрика ждала телеграмма из Мадрида, извещающая его о том, что министры Муньос Грандес, Кастиэлья и Наварро Рубио не смогут встретиться с ним, поскольку уезжают охотиться. Возможно, каудильо недооценил относительно высокий статус Гилпатрика. В Вашингтоне это было воспринято как оскорбление. В данном случае, как и во многих других, Франко проявил либо опасную самоуверенность, либо невнимание к деталям.
Время работало не на Франко. Двадцатого марта 1963 года комитет по иностранным делам палаты представителей конгресса США выпустил доклад по вопросу об иностранной помощи. Помощь Испании подверглась критике как «чрезмерная». Тем не менее 5 апреля испанский кабинет снова принял решение проявлять твердость на переговорах. В этот момент посол в Вашингтоне Антонио Гарригес[3116], личный друг Джона Кеннеди, вмешался в дело, написав Франко длинный меморандум и попросив карт-бланш для достижения оптимально приемлемой сделки. Ухудшение отношений с Ватиканом, видимо, заставило каудильо призадуматься, стоит ли рисковать дружественными отношениями и с Соединенными Штатами. Франко пошел на попятную и доверил переговоры Гарригесу. Тот вместе со своим советником-посланником Нуньо Агирре де Карсером выработал образец соглашения. Однако в начале июня переговоры едва не были сорваны: Гарригес вызвал бурю возмущения в Пентагоне, заявив, что американские условия могут быть приняты только каким-нибудь другим послом. После этого он вылетел с докладом в Мадрид.
По прибытии он предложил Кастиэлье свою отставку. Кастиэлью сильно тревожили последствия прекращения переговоров. Однако Франко, приняв Гарригеса, сказал, что не принимает его отставки, а ситуация не вызывает у него беспокойства. Посол делал все, как надо, и если дойдет до прекращения переговоров, то так тому и быть. В этом, видимо, проявлялось не легендарное хладнокровие каудильо, а безответственная беззаботность. В конце августа Гарригес отправился с Кастиэльей, Ньето Антунесом и Муньосом Грандесом в Пасо-де-Мейрас, чтобы проинформировать Франко о составленном ими проекте соглашения. К изумлению Гарригеса, каудильо, по существу, не обратил никакого внимания на его слова, а перевел разговор на долгое и путаное обсуждение вопроса о севообороте в Галисии. Девятнадцатого сентября, когда Гарригес разъяснил рекомендованную им формулу продления соглашения на специальном заседании кабинета министров, американское предложение было расценено как насмешка. Однако когда Гарригес добавил, что Испания, отвергнув предложение, попадет в международную изоляцию, Франко вспомнил об ухудшающихся отношениях с Ватиканом, поддержал посла и преодолел сопротивление кабинета. Соглашения были продлены на следующие пять лет.
Соединенные Штаты практически обеспечили себе лучший вариант сделки – хотя без Гарригеса она вообще могла бы не состояться. Соединенные Штаты получили базу Рота для эскадры своих подводных лодок с ракетами «Поларис». Гарригес добился некоторого улучшения экономических условий: Испания получит на 100 миллионов долларов военной помощи и закупит вооружений на сумму 50 миллионов по схеме «офф-сет». Не предусматривалось никакой другой экономической помощи, кроме кредита в 100 миллионов долларов от Экспортно-импортного банка США. Самым значительным достижением Испании стало включение – впервые – в совместную декларацию положения о том, что «угроза в отношении любой из стран будет предметом заботы обеих стран». Пока это было менее широким обязательством по сравнению с теми, которые США давали своим партнерам по НАТО. Но это не помешало фалангистской прессе расхваливать сделку как полномасштабный альянс[3117].
Благодаря Гарригесу одна из подпорок международного престижа Франко не рухнула. Провались переговоры – и празднование в 1964 году годовщины окончания Гражданской войны было бы сильно омрачено. 1964 год должен был стать апогеем правления Франко и пройти под девизом, придуманным Мануэлем Фра-гой – «Двадцать пять лет мира». Такой случай весьма подходит для того, чтобы каудильо назвал своего преемника, но он проигнорировал этот шанс. Следующие пять лет Франко, уверенный, что технократы и без него способны обеспечивать рост процветания Испании и эффективное управление ею, занимался прежде всего, помимо своих увлечений, обеспечением будущего политического строя в стране. «Деполитизированная» администрация, создаваемая Лопесом Родо, подготавливала прочный фундамент для преемственности режима после смерти каудильо, о которой он говорил: «когда меня не будет» (cuando yo falte). Франко потребуется несоразмерно долгое время для принятия сравнительно простого решения. Отчасти это объяснялось тем, что он утратил остроту восприятия и способность концентрироваться. Но еще и потому, что каудильо не желал размышлять о смерти или об уходе от власти. В его сомнениях также проявился инстинктивный страх перед недовольством и оппозиционными настроениями тех, кого разочарует решение вопроса о наследовании. Однако уже то, что Франко удастся еще полдесятилетия тянуть с этим вопросом, показывает, каким прочным было его положение. Через пять лет ситуация изменится весьма драматическим образом.